Жестокий мир

      Резко перевернувшись на бок, мальчик закашлял, едва слыша что-то помимо собственного невыносимого кашля, ошарашенно наблюдая за тем, как вода, вперемешку с кровью, лилась из его рта, и с каждым порывом кашля её было всё больше и больше. Наконец, откашлившись, он тут же упал, не находя в себе силы даже сесть или повернуться, лишь лежать, пытаясь научиться вновь мыслить. Думы были смутными, спрятанными, словно в тумане. Но, невесть сколько времени спустя, он начал вновь осознавать себя и мир. Первое, что пришло в пустую голову - мысль о неправильности его пробуждения, ведь по всем обрывкам жестоких воспоминаний, он должен быть мёртв, но вот он здесь, снова в этом мире. Вторым, что он понял, был сам факт кораблекрушения, в котором не выжил никто, даже он сам. Третье и четвёртое - лишь небольшие несмешные для иных, но полные юмора для него, шутки про то, что он, видно, проклят Экафлипом, и ребенок даже хохотнул с этого, но вместе привычного смеха из горла вырвался лишь душераздирающий хрип, принадлежащий скорее старику в предсмертной агонии, нежели ребенку лет восьми. Пятой пол мыслью стало желание перевернуться, в идеале - сесть на песок. Попытавшись реализовать сие, он лишь застонал, опять же, скорее как невесть какая тварь, не своим голосом. Спустя время, мальчик попытался перевернуться вновь, но едва ему это удалось, как он потерял сознание, а вновь пришел в себя спустя какое-то время, к счастью, за время его небольшого сна, научившись заново слышать мир, ведь теперь в ушах стоял не звон, а писк Груфона, который, верно, сорвав бы голос, если бы не был картой.       — Очнись же ты! Ты живой! Слышишь?! — кажется, его спутник, нет, его друг и член семьи, плакал, захлебывался словами, истошно вопил, пытаясь получить ответ.       Ребенок сдавленно хихикнул, что больше было на хрип, нежели смех, но этого хватило, чтобы Груфон встрепенулся, принявшись пищать усерднее, пока малыш, кажется, лежал на песле, довольствуясь чужим беспокойством. Отчего-то вдруг на него нагрянул невесть откуда взявшийся смех, и, наконец, сев, болезненно шикая, малыш принялся хохотать что есть мочи, не беспокоясь о чужих воплях, своих ранах, неправильности происходящего и прочих банальных вопросов по типу того, где он вообще был. Всё это было не важно. Не сейчас. В голове было приятно пусто. Не было больше маячащих на периферии сознания мыслей о том, что он сирота, никому не нужный и брошенный, одинокий, что он проклят, что он должен стать героем, должен снять проклятие. Нет. Теперь наступила тишина. Для этого всего-то потребовалось умереть. Груфон вопил себе, но мальчик его не слышал. Повинуясь минутному порыву, он поднялся и оглянулся, чуть хмурясь от того, что мир вокруг плясал, словно в самом диком танце. Он, видно, был на берегу, ведь впереди простиралась безграничная водная гладь. Оглядевшись, уже свыкнувшись с бешенным танцом мира, мальчик увидел свои потрепанные сумки, лежащие подле него, и пусть те и помотало, но они, относительно, были целы, лишь местами порваны, но плотный и проверенный временем материал не сдался непогоде, и с достоинством вытерпел все ненастья. Опустив взгляд, ребенок заметил тубу с картой, отдалённо слыша крики Груфона. Наконец, освободив его, малыш лениво заметил, что в тубу попала вода, и, вздохнув, перевернул ее, выливая воду, к счастью, той было немного, и карта промокла лишь слегка, что было поправимо, но Груфон не жаловался, он переживал лишь за него, что приятно грело душу. Верный друг тут же принялся громко пищать, о чем-то расспрашивать, но сам мальчик лишь широко и устало улыбнулся, пожав плечами, а после, молча взвалив сумки на плечи, двинулся куда-то вперед, прямиком к виднеющимся деревьям, к траве, к любимой земле и лесу, к которым он привык. Дойдя до черты странного, доселе не виданного леса, мальчик упал на землю, оглянувшись, с удивлением заметив, что прошел он всего ничего, но это потребовало от него колоссальных сил и времени. Выдохнув, ребенок наконец обратил внимание на друга, что всё это время старался завладеть его вниманием.       — Ты был мёртв! — вопил Груфон, а малыш лишь кивнул, словно пьяный, едва ли что-то соображая, уж точно не находясь в трезвом рассудке.       — Был, — голос был слишком хриплым, низким и болезненным, казалось, что его обладатель вот-вот умрет, или, в его случае, только вернулся с того света.       Груфон, услышав чужой голос, выдохнул, в после принялся вновь пищать, но его голос сливался в один большой и раздражающий гул, о чем ему тут же сообщили едва различимым шёпотом, и карта тут же замолчала, ошарашенно уставившись на своего друга, который, впав в некую простацию, замер, безразличным взглядом смотря на водную гладь, а затем, выдохнув, на дрожащих ногах поднялся, да побрёл вглубь странного леса, который Груфон шёпотом назвал джунглями. Спустя невесть сколько времени блуждания по джунглям, мальчик вышел к старому, сломанному дому, находящемуся недалеко от берега, но достаточно, чтобы домик не затопило в случае чего-то несущественного. Домишко был в ужасном состоянии, но стоял крепко, и если бы кто-то привел его в порядок, заменил некоторые части, да убрался, то он бы мигом стал весьма пригодным для жизни и даже комфортным. Груфон что-то сказал ему о том, что, вероятно, было бы неплохо остаться здесь на время, а позже придумать как выбраться с острова, но мальчик на это лишь неразборчиво ответил, сам не понимая что, и прошел мимо, исследуя остров дальше, и, как выяснилось не зря. Уже на рассвете, наступившим после невесть когда прошедшей ночи, ребенок набрёл на огромный каменный вход куда-то в глубь. Не задумываясь, и не слушая Груфона, он тут же пошёл ко входу, криво хмыкнув, когда огромная каменная дверь, на деле лишь плита, была чуть отодвинута, настолько, что он сам едва мог протиснуться. Но это было неважно, как и то, что стоило ему ступить на темную лестницу, как тут же зажглись факелы, щедро осветившие пространство. Словно в забытье, он спускался вниз, не разбирая чужих криков, возмущений и мольбы. Когда, наконец, лестница закончилась, мальчик попал в обширную залу, стены которой были украшены фрезками, а посреди нее стояла статуя двух существ. Первое было высоким, с треями рогами, второе же напоминало обычного юношу, но стоило присмотреться, как становилось заметно, что части тела каменного извочния, спрятанные под многочисленными слоями, были явно не человеческими. Груфон замолчал, с трепетом рассматривая представившийся ему вид, но сам мальчик едва обратил на это внимание, двинувшись вперед, словно к себе домой. Двинувшись в единственный проход, малыш оказался в другой комнате, ныне не такой пустой. Она была больше, в ней было множество выходов и лестниц, но внимание привлекало другое - портал заап, подле которого стоял постамент. Но ребенок прошёл мимо его, не внимая мольбам Груфона, его предположениям и прочему. Казалось, словно он имел чёткую цель, словно знал куда идти. Может, так оно и было, но сам малыш понятия об этом не имел. Он двинулся дальше, спустившись по очередной лестнице в длинные и запутанные коридоры, но уверенно поворачивая в них, ориентируясь не глядя, и на это Груфон уже окончательно замолчал, лишь наблюдая за происходящим. Спустя продолжительное время, наконец, мальчик замер у одной из дверей, а потом, легко толкнув ее, попал в просторную комнату с панорамным окном, которое вело не на улицу, не к морской глади, а к жерлу вулкана, бурлящему где-то внизу! Груфон, узрев это, лишь пискнул, но ребенок даже не обратив внимание. Сбросив сумки на пол, он принялся раздеваться, избавляясь от лохмотьев, некогда бывших его одеждой, но то было до смерти, в другой жизни, и не с ним, а с кем-то иным. Повесив груфона над кроватью, предварительно сняв оттуда картину, изображающую невообразимый пейзаж, и бережно положив ее на тумбу, мальчик улёгся в постель, укрывшись одеялом, и выглядело это так, словно он просто пришел к себе домой. Груфон лишь молча наблюдал за происходящим, не в силах выдавить из себя хоть слово. Остров выглядел нелюдимым, и он, как карта, мог поклясться, что его не было на карте. Он ничего не знал об этом острове, совершенно ничего. Странный храм, катакомбы, в которых свет зажигался, стоило человеку ступить. А может, дело было не в людях, а в самом мальце? Мальчик, впрочем, ничего странного в этом не видел. Мысли не хотели формироваться, и в голове царила лишь приятная пустота. Он был дома, это всё, что он знал, и большего было и не нужно.       Проснувшись, мальчик повернулся на бок, уставившись в окно на жерло вулкана, зевая, слыша, как завозился Груфон. Подложив одно руку под подушку, второй он принялся медленно водить по мягким простыням, разглаживая их, не столько из-за необходимости, сколько из-за желания занять себя чем-то монотонным.       — Что это за место? — с опаской спросил Груфон, нарушая воцарившуюся тишину, на что ребенок лишь зевнул, вновь прикрывая глаза, переворачиваясь с боку на бок, нежась в кровати, а затем, сам того не понимая, что-то пробубнил, не обратив внимание, и так бы это и осталось забытым, если бы Груфон резко не воскликнул, отограв всю дрёму мальчика. — В каком смысле это твой дом?! — подхватившись, мальчик ошарашенно на него уставился, а все наваждение как рукой сняло, и, по новой взглянув на окружающее его убранство, он со страхом взялся прямиком в головушку кровати, тяжело дыша, сглатывая, пытаясь понять, что это за место и откуда он знал проход сюда.       — Я, — мальчик тут же замолчал, а затем всхлипнул, уже ничего не понимая, и не пытаясь, впрочем, истерика захлестнула его, и он начал задыхаться, прямо так же, как и тогда, когда тонул, когда умирал, и одна эта мысль и вовсе заставила его погрязнуть в истерике, горе и отчаянии, и он снова не заметил, как оказался пол одеялом, вжимаясь в постель, и тем более не мог разобрать криков Груфона, который не на шутку перепугался, пытаясь докричаться до друга, что было тщетно, и, спустя несколько минут истерики, ребенок вновь уснул, в последний миг судорожно вздохнув, подумав о том, что, видно, он не воскрес, а остаётся мертвым.       Следующее пробуждение далось ему тяжелее. Всё тело ломило, горло нещадно болело, как и нога, но видимых повреждений не было. Груфон, кажется, спал, вымотанный произошедшим. Поднявшись с постели, мальчик оглянулся, а после подошел к окну, прижимаясь к нему, но не страшась, отчего-то зная, что здесь с ним ничего не случится и он может быть абсолютно спокоен, он в безопасности. Отойдя от увлекательного вида, ребенок принялся внимательно все осматривать. Комната была небольшая, но оттого уютная. Поистине огромная кровать, верно, могла вместить в себя человек шесть, а то и семь, и вся она была завалена одеялами и подушками, и тянулась от одной стены, вплоть до середины комнаты. Подле кровати стояла тумба, на которой была ваза с цветами и перевернутая картина, которую он же и снял. Подойдя к тумбе, да взяв изображение в руки, малыш попытался прочитать текст, написанный на обороте. Поначалу он не поддавался, и ребенок не мог понять, в чем же дело, но когда он наконец смог расшифровать незамысловатую запись, всё встало на свои места. Он не мог прочитать написанное не потому, что забыл как это делается, а потому, что язык тот сгинул столь давно, что верно, едва уже кто его вспомнит. На обороте, прекрасным почерком и любящей рукой, были написаны несколько душераздирающих слов.

      «От сестрицы Норы для ее дражайшего брата Юго. Пусть этот пейзаж навсегда останется в твоём сердце.»

      Юго. Вот как его зовут. Отчего-то имя казалось правильным, а с его приобретением всё обретало смысл. Он был у себя дома, в самом безопасном для него месте, он был жив, и мог спокойно остаться здесь, залечивая раны. Весь этот остров принадлежал ему, и никто не мог его здесь достать. Это все он, и та статуя юноши, стоящая возле входа, тоже изображает его. Теперь всё встало на свои места. Выдохнув, мальчик подошел к столу, тут же схватив оттуда какую-то книгу. Он не стал читать название, отчего-то было смутное ощущение, что и так знает. В книге не было закладки, она и не была нужна, ведь он тут же открыл нужную страницу, двести тридцатую, нашел третий абзац и шестое слово в нём, и спустя тысячелетия продолжил чтение, совершенно не смущаясь от этого. Увлёкшись, Юго не заметил, как время промчалось мимо него, и проснулся Груфон. Тут же сняв сонную карту, отложив книгу, он улыбнулся своему верному другу, ожидая новую волну вопросов, но вместо этого получил лишь подозрительный взгляд, означающий, что карта более ни слова не скажет, и будет дожидаться объяснений.       — Это мой дом. Точнее, был им, до того, как я умер. Не сейчас умер, а давно, когда был взрослым. А зовут меня Юго, — Груфон выслушал сбивчитую речь с долей скептицизма, а после, показательно тяжело вздохнув, наконец, решился на диалог.       — И что же ты такое? — устало спросил он, на что Юго лишь пожал плечами, улыбнулся, и снова зевнул.       — Не знаю. Но теперь мы дома, — шепнул он, падая на подушки, с наслаждением промычав, нежась в постели, пока Груфон лишь издал короткий смешок, наблюдая за происходящим.       — А как же Бонта? — спросил верный друг, и Юго тут же замер, уставившись на него, словно впервые увидел, и спустя нескольких минут раздумий, наконец, уверенно ответил.       — Плевать на Бонта, — Груфон лишь хмыкнул, а когда его устроили подле себя на кровати, поблагодарил, хихикнув, что сон им действительно не помешает.       Происходящее было странным от и до, даже безумным, но отчего-то обдумывать это не хотелось. Все шло своим чередом, и выглядело правильно. Он останется здесь, ведь это его дом, место, где никто его не найдёт и не обидит, где жестокий мир не сможет его достать.