Жестокий мир

      Адамай нежно поглаживал брата по голове, пока тот, уткнувшись в его плечо, неистово рыдал, цепляясь пальцами за чужие предплечья, умоляя не оставлять его, не бросать одного в худшем из возможных кошмаров. Но что дракон мог сделать? Попытавшись расспросить брата о том, что он имеет ввиду, Юго лишь пуще зарыдал, качая головой, не в силах связать и двух слов, посему они так и сидели на большой кровати, в обнимку. Элиатроп переменился с их последней встречи. Ныне он не был мертвецом со сломанной шеей, разорванной одеждой и оголенной костью, но несмотря на это, последствия, пожалуй, всё же были. Некоторые пряди были не русыми, как прочие, а седыми, словно у старика Гругала. Голос был тихим, неуверенным, словно каждое слово давалось ему с неким трудом, и даже зажившая нога не давала покоя, на что брат, рыдая, успел пожаловаться, покосившись на небольшую трость, тут же потонув в своём горе. Адамаю оставалось лишь покорно сидеть, поглаживая младшего брата, нашептывая ему слова о том, что все будет хорошо, что они найдут его, что он не будет один, что больше никто его не бросит. Казалось, Юго не слышал его вовсе, но стоило Адамаю упомянуть о том, что никто более не оставит его одного, как ребенок задохнулся в немом крике, и широко раскрытыми глазами, чуть отпрянув, взглянул на дракона, лишь испуганно качнув головой.       — Отец, он, — только и сумел прошептать близнец, прежде чем голос его затих, и лишь безмолвные слезы продолжили стекать по алым щекам.       Адамай нахмурился, попытавшись спросить у Юго, что же тот имеет ввиду, но с ужасом и раздражением обнаружил, что и его собственный голос стих, и всё, что ему оставалось - безмолвно утешать брата, прижимая его к себе, покачивая. Положив подбородок на чужую русо-седую макушку, Адамай с ненавистью уставился куда-то вдаль. Некогда одолевавшее его желание убить всякого, кто посмеет из разлучить, помешать им, или навредить - вернулось вновь, да с невидомой силой, словно напившись чужой крови, подкрепившись. Он был готов разорвать любого, кто посмел бы им помешать, не важно, кто это был, но, к счастью, дорогие мгновения не были безжалостно прерваны, и они смогли насладиться ими до тех пор, пока мир вокруг них не закружился, а пробуждение не застало их, разоваруя, пугая и выводя на новую истерику.       Ошарашенно подскочив, Адамай судорожно принялся оглядываться по сторонам, пытаясь отдышаться. Услышав приглушённые шаги, он тут же обернулся, и замер, когда оба старика подняли ладони вверх, прекратив движение в его сторону. Дракончик сам ее заметил, как зарычал на братьев, вонзив когти в мягкую обивку. Лишь осознав своё положение и самого себя, он выдохнул, тут же поднимаясь с Софы, с силой ударив лапой по ней, выдыхая густой дым, пока другие три дракона молча наблюдая за происходящим, ожидая объяснений.       — Он... Мне приснился Юго, — стоило ему прошептать это, как все тут же подскочили к нему, ожидая подробностей, изводясь из-за своей неосведомлённости.       Адамай обессиленно спустился на пол, с силой сжимая ладони, впиваясь когтями во все еще нежную чешую, ощущая, как нечто глубинное и забытое поднимается на верх, и ныне это было не желание защитить, спасти, или сделать нечто иное, чтобы помочь брату и сохранить его. Нет. Это была настоящая злоба, желание разорвать пасть ублюдку, что посмел сотворить с его близнецом такое, с тварью, что с самого начала вселенной не оставляла близнеца. Дракон.       — Адамай! — раздался голос Гругала, и только теперь, ошарашенно взглянув на братьев и сестру, дракончик понял, что все это время не слышал их, а с маленьких лап уже текла кровь от порезов, оставленных собственными когтями.       Разжав ладони, Адамай встряхнул головой, поднимаясь, тяжело дыша, словно готовясь напасть и разорвать первого, кто посмеет сказать ему хоть слово. Но это было не так. У него была лишь одна цель, и ту он едва мог узреть. Гнев одолевал дракончика всё сильнее, и когда он вновь начал проваливаться в себя, поддаваясь безудержному огню внутри себя, в его ушах громко прогремел душераздирающий всхлип, столь знакомый ему. К сожалению знакомый. С силой проведя когтями по ближайшей стене, даже не обращая внимания на искры, дракончик двинулся к своей семье, выдохнув густой, черный, словно самая мрачная ночь, дым.       — Я не знаю где он. Во сне мы были в незнакой мне комнате с одним окном-стеной, ведущим в жерло вулкана. Важно другое. Прежде, чем проснуться, Юго успел сказать лишь одно, — Фаэрис, казалось, задумался над словами дракончика, что-то вспоминая, и даже Гругал задумчиво погладил бороду, и лишь Шинономе выжидала продолжения. — Он сказал " отец", после чего сон прервался, — ожидаемо, старики тут же встрепенулись, ошарашенно уставившись на него, но следом раздался не менее поражающий смех Шинономе, которая, словно в истерике, хохотала, спустившись на пол, не находя в себе сил прерваться, словно произнесённое было для нее самой смешной и жестокой шуткой на свете.       Спустя несколько мгновений дракониха пропала из виду, словно ее и не было, и от этого Адамай, окончательно потеряв контроль, вскрикнул, тут же перевернув первое, что попалось ему под руку - небольшой столик, за которым следом полетело кресло, пока старшие драконы лишь смиренно наблюдали за ним, сохраняя хладнокровие и холодную голову. Когда с истерикой было покончено, чужая лапа легла на детское плечо, с силой сжимая его.       — Еще ночь. Утром вылетаем, — лаконично сказал Фаэрис, после чего удалился, более не став ничего объяснять, и оно, кажется, и не требовалось, ведь было ясно, что он узнал место, которое, пусть и скромно, но описал Адамай, и если так, то они, наконец, смогут найти Юго, и все будет хорошо.       Не став терять времени, дракончик развернулся, направляясь в свою комнату, в которой не был с той роковой ночи, когда проснулся в холодном поту, тут же узнав новость, от которой его жизнь разделилась на "до" и " после", а детство навсегда прекратило своё существование. Казалось, с того времени прошли столетия, но на деле лишь неделя, может, больше. Он перестал следить за временем, проводя все дни в темных думах, мучаясь от того, что его младший брат был невесть где, к тому же и умер, к счастью, тут же воскреснув. Больше всего на свете Адамаю хотелось найти брата, забрать его на Ома, обнять, прижать к себе и больше никуда не отпускать. Некогда он верил Гругалу, искренне считал, что элиатропы должны жить среди людей, а не драконов, но что теперь? Чем его брат отличается от него самого? Они рождены из одного дофуса, от дракона и богини Элиатроп, они рождаются и умирают вместе, и ничто не способно их разлучить, так действительно ли они такие разные? Стоило ли этого того? Мучительные вопросы не имели ответов, но несмотря на это продолжали снедать и без того потрепанную жизнью душу.       Не заметив, как он оказался в своей комнате, дракончик принялся монотонно собирать вещи, даже не задумываясь над тем, что делает. Небольшой плащ, кажется, тетрадь и карандаш, верно, какая-то игрушка, подвернувшаяся под лапу. Наконец, он дошел до небольшой записной книжки, и тут же замер, томно вздыхая, трясущимися лапами положив вещицу на место, не находя в себе сил взять ее с собой.       С приготовлениями он покончил быстро, словно в бреду. Вещи одна за другой сыпались в сумку. Малыш сомневался в том, что они ему вообще понадобятся, но разве можно было угадать? Но после стремительных сборов, последовало лишь томительное, душераздирающее ожидание. Казалось, что еще мгновение, и Адамай сам подхватиться, отправляясь а поиски брата, не в силах более протянуть без него и мгновение, особенно учитывая все его ужасающие сны. Но делать было нечего.       Сам не заметив как, дракончик погрузился в сон без сновидений, уснув прямо за столом.