Клинч

      Скука. Скука и длительное воздержание.       Не благородное движение сердца, не сочувствие к двум молодым мужчинам, оказавшимся в том же незавидном положении, в каком однажды, не так уж давно, был сам Бартош. Не ощущаемое кожей родство. Нет — скука и томление в паху, вот и всё, что им двигало.       Надо признать, смотреть за этим со стороны оказалось занимательно. Бартош невольно задавался вопросом, был ли он тогда, в Праге, столь же очевиден в своих желаниях и стремлениях; гадал, в какой мере пан Ратае и его оруженосец сами осознают, что между ними происходит, — или, вернее, обречено произойти.       Когда Бартош увидел их впервые, намёков было мало — и всё же они были. Торопливо спешиваясь у ворот Троски с гарцующего, резко осаженного жеребца, Бартош не присматривался. Хватило беглого взгляда, привычно цепкого, но предназначенного только для того, чтобы оценить окружение: двор, виселица, какой-то оборванец на пеньке с накинутой на шею верёвкой, толпа крестьян, ошарашенный палач и сбитый с толку камергер. В тот момент Бартоша гораздо больше беспокоило, не отдаст ли богу душу пан Отто, и до происходящего вдалеке, на шибенице, ему дела не было.       Уже много позже, ночью, отходя ко сну, он смутно припомнил виденное краем глаза. Тогда же, сонно и почти безразлично, решил, что заметил всё-таки неспроста: такое учишься видеть, если сам принуждён скрывать и прятать, испытывать исподволь и вполсилы, чутко реагируя на любой намёк. Но если уметь, если научиться… можно подметить отчаяние, с которым слуга рвётся к своему господину. Излом в запястье благородной руки, протянутой с виселицы вниз, в толпу. Невидимую нить. Секрет. Греховную связь. Робкое стремление, не успевшее пока претвориться в движение; ещё не осознанное — уже существующее. Измотанный засадой, обескровленный коротким, но ожесточённым боем по пути к Троски, в ту ночь Бартош провалился в сон, не успев толком додумать мысль.       Но наутро проснулся не один: вместе с ним пробудилось осторожное, хрупкое любопытство. Несмелое, как свечной огонёк. Упрямое, как заноза в пальце.       Растравленное до крови чувство узнавания.       Пожалуй, всё могло бы кончиться здесь, толком не начавшись: у Бартоша хватало забот. Пока местный сотник отлёживался в постели, нужно было привести к порядку расслабившийся за время отсутствия пана Бергова гарнизон, натаскать новичков, обдумать заставшую их на пути к замку Троски засаду — где Бартош ошибся, в чём прогадал, где просмотрел. Отдохнуть, в конце концов. Дремотное, слабое любопытство почти наверняка угасло бы столь же быстро, как загорелось, если бы на следующий же день Индржих не подошёл к Бартошу сам.       Забавно было потом думать, сколько всего должно было совпасть, чтобы случилось то, что случилось. Исполнительный, послушный Индржих, решивший сходить за своей «наградой» от пана Бергова сразу же, а не несколько дней спустя. Пан Птачек, зачем-то присевший на скамью неподалёку от тренировочной площадки, вместо того чтобы прохлаждаться в купальнях или отдыхать в своих покоях. Сам Бартош, которому было откровенно лень в тот день возиться с гарнизоном.       Удача.       К концу их с Индржихом дружеского поединка, в котором Бартош, разумеется, одержал победу, — пускай и не такую уверенную, как ему бы хотелось, — он точно знал три вещи.       Во-первых, недалёк был тот день, когда Индржих из Скалицы уложит его на лопатки. Бартош был рад, что они повстречались сейчас, а не несколько лет спустя: он был благородной крови и не любил проигрывать. Умел, но не любил. Крепко сбитый, простодушный на вид Индржих, за оградой ристалища казавшийся немного неловким и даже робким, в бою удивлял. Он схватывал на лету, не боясь рисковать или ошибаться; соображал до неприятного быстро, юлил — и путал этим, как вертлявый заяц путает следы в снегу. А силы в нём было… не приведи господи однажды оказаться ему врагом! Расходясь с Индржихом, Бартош чувствовал дрожь в держащей меч руке: от напряжения и предвкушения. Это был отличный бой, и повторить его хотелось уже сейчас, едва они успели пожать друг другу руки и покинуть площадку.       Во-вторых, схожее — сладкое, мучительно тягучее — предвкушение сковывало не только руку Бартоша, но и низ его живота. Он знал, уже тогда точно знал, что с Индржихом можно попытаться. Необъяснимое, едва уловимое чувство, его не осмыслишь при всём желании: как Бартош понимал, как узнавал, он и сам сказать бы не смог. Но не ошибался почти никогда, особенно в последние годы. Достаточно было приглядеться, всмотреться как следует — и пожелать увидеть, конечно. Искру жадного голода в чужом взгляде. На мгновение мелькнувший между чужими губами кончик языка. Чужие жар и горечь. Чужой стыд, чужое лихорадочное желание: знакомое на вкус, на вид, странное со стороны почти до смешного — но всё ж таки знакомое до немоты в пальцах. Чужое — и родное, всё равно что своё.       А в-третьих… Одному богу было известно, каких усилий Бартошу стоило не оскалиться в лицо пану Птачеку, который неспешно подошёл к ним сразу после окончания поединка. Который улыбался едко, скрестив руки на груди, и очевидно изнывал от ревности — хотя едва ли сам это понимал.       Зато понял Бартош. Горячечный спазм в низу живота стиснул мышцы с новой силой, почти болезненно: сразу двое, молодые, издалека — уедут скоро, вряд ли успеют наделать бед, растрепав лишнего. Бартош не мог припомнить, когда ему в последний раз так везло.       Fortis fortuna adjuvāre.

***

      Несколько дней Бартош занимался тем, что молча наблюдал. Ждал возможности, одновременно с тем прикидывая, хотя бы примерно, как будет действовать, когда судьба подарит шанс.       Подход к ним нужен был разный, это понял бы и последний дурак. Бартош дураком не был.       Индржих из Скалицы — что называется, fidelis et forfis. Беззаветно преданный своему пану, совсем ещё юный, не успевший закостенеть и огрубиться окончательно, растерять себя в войне и интригах. Вроде бы прямодушный и спокойный — но люди, неспособные на жестокость, так на мечах не бьются. В Индржихе чувствовался стержень, чувствовался совсем лёгкий привкус опасности — и это интриговало Бартоша ещё больше. Снаружи в нём тоже было за что зацепиться взгляду: надёжный, крепкий, синеглазый, длинноногий… Не раз и не два Бартош с досадой одёргивал сам себя, осознавая: засмотрелся. На тренировочной площадке — чаще всего, но случалось и просто в замке, в купальнях или внутреннем дворе. Он определённо нравился Бартошу больше ратаевского пана — хотя бы потому, что в нём чувствовался ответный интерес. С ним было бы… просто? Проще. С ним Бартош не побоялся бы действовать открыто, вслух, не трудясь скрывать намерения; с ним стратегия была почти безыскусной для человека с опытом Бартоша. Vor und nach: проявить инициативу, сделать первый выпад — и ждать, просто ждать, практически не сомневаясь в ответном шаге.       Пан Ян Птачек, с другой стороны… Вот тут будет непросто, Бартош понял это почти сразу. Fühlen? Пожалуй, да. Давить самому было нельзя, нельзя было брать нахрапом, зажимать в клещи в открытую — нет, так он ничего не добьётся, только спугнёт. С паном надо было аккуратно и медленно, по чуть-чуть, прощупывая осторожно и вслушиваясь после каждого движения, реагируя на любое колебание воздуха. Ко всему прочему, Ян Птачек, в отличие от Индржиха, не выказывал ни капли заинтересованности в самом Бартоше, и могло статься так, что он любил мужчину, а не мужчин. Впрочем, не то чтобы проблема… а если подойти с умом, и вовсе — преимущество.       Бартош бы предпочёл, чтобы ему представился шанс именно с Индржихом. Разумеется — не иначе как именно поэтому, — первым к нему в руки попал именно пан Птачек.

***

      День выдался какой-то бестолковый.       На ристалище Бартош отчаянно скучал: сегодня возиться приходилось с мальчишками, едва-едва разобравшимися, за какую сторону меч держат, а какой тыкают в противника. Некоторым и эта нехитрая наука даваться не хотела, и Бартош впервые за долгое время получил одноручником по лбу так, что у него чуть звёзды из глаз не посыпались, — спасибо, что плашмя и случайно, от излишнего рвения.       После обеда он сдал учебный меч кузнецу и решил заглянуть в оружейную — а лучше бы забрался на крышу «Девицы» и сиганул оттуда вниз. Выяснилось, что добрая половина содержимого гарнизонных сундуков, случись осада, сгодится только для того, чтобы швыряться проржавленными мечами и подранными кольчугами с крепостной стены, надеясь попасть кому-нибудь по голове, — убить не убьёт, так хоть обидных синяков на память наставит. На нескольких бригандинах, кучей валявшихся в углу, остались даже старые, засохшие уже пятна крови. Пётр — единственный из стражников, кому хватило совести хотя бы выглядеть пристыженным, пока Бартош разглядывал запущенную амуницию — сказал, что это доспехи сотника Томаша и его людей. Раздражённо пощипывая переносицу, Бартош разогнал всех бездельников по мелким поручениям, дал наказ отчистить всё, что ещё можно было отчистить, починить всё, что подлежало хоть какой-то починке, а остальное сгрузить во дворе — и сам отправился докладываться камергеру.       Сколько проторчал у этого напыщенного гусака в шапероне, вполуха слушая жёлчное брюзжание, — сам не знал, но никак не меньше часа. Впустую потерянное время. Как болтающийся на нитке камень, если его раскачать и отпустить, стремится вернуться к состоянию покоя — так и тросковицкий гарнизон в отсутствие сотника Томаша неумолимо стремился вернуться в состояние праздного безделья, типичное для любого сборища скучающих мужчин и сопровождавшееся всплеском живого интереса, только когда речь заходила о выпивке, девках или игре в кости. Удержать их хотя бы в подобии порядка был бессилен даже Ульрих, потому что обретался в замке, слава богу, в единственном экземпляре и торчать одновременно во дворе, на стенах, у ворот и в оружейной не мог. И не Бартоша же — слишком молодого, незнакомого, непонятного и явно «учёного» — им было слушаться?..       Бартош потряс головой, вытряхивая из неё эхо неприятного камергерского голоса, и вернулся на площадку. По пути заметил режущихся в кости стражников, которых час назад отправил к броннику; порванные кольчужные рубахи были неаккуратной грудой свалены под навесом неподалёку. Бартош вздохнул. Господи милостивый боже, дай терпения…       Индржих заглянул только под вечер, и проведённые с ним на тренировочной площадке полтора часа были лучшими за весь день. Они отрабатывали дробящий удар и клинч — Бартош вдоволь налюбовался на синие глаза Индржиха вблизи. Под конец поединка в брэ приятно потяжелело, по мышцам мёдом разливалась хорошая, правильная усталость.       Когда солнце коснулось линии горизонта, тренировку пришлось закончить. Темнело стремительно и густо — сумерки расплывались по блёкнущему воздуху капнутыми в воду чернилами. Индржих, впрочем, уходить не торопился и даже согласился перекинуться с Бартошем в кости. На лёгкие заигрывания отвечал как обычно — с шуткой, но во взгляде Бартош неизменно видел искру ответной приязни, от которой сладко поджимался живот.       Он уж было решил попытать счастья прямо сейчас, но после второй партии Индржих сослался на условленную с паном Яном встречу и был таков. Бартош проводил его крепкую фигуру взглядом, в приподнятом настроении встал из-за стола и потянулся. Мельком глянул на уже чернеющее небо, прикидывая, не слишком ли поздний час для купален, но решил всё-таки рискнуть.       Удача ему улыбнулась: купальни были ещё открыты. Измученный бестолковостью прошедшего дня, Бартош дал себе поблажку, разрешил как следует отмокнуть в бадье с горячей водой. Он провёл в купальнях больше часа и вышел, когда на улице было темным-темно, но оно того стоило: тело расслабилось, разнежилось, в голове прояснилось. Захотелось есть, и Бартош, прежде чем подняться в свою комнату, решил всё-таки заглянуть на кухню — хоть и понимал, что в такое время никого там не застанет. Утянуть к себе какой-нибудь кусок сыра с хлебом ему ничего не мешало.       Бартош дошёл до верхней кухни, нашёл там краюху чуть зачерствевшего хлеба, завернул в тряпицу и сунул за пазуху. Спустился, освещая ступени факелом, к нижней кухне, где хранились в холоде сыры, колбасы и пиво. У самого порога озадаченно остановился: судя по рыжим отблескам света, пляшущим по стене напротив, кто-то в кухне всё-таки был. Не таясь, но и не привлекая к себе излишнего внимания, Бартош заглянул внутрь.       Одинокий факел чадил и плевался жаром над самым дальним столом, за которым спиной к дверям, подперев голову правой рукой и стиснув кувшин с вином в левой, сидел пан Птачек. Один, в пустой кухне, явно намереваясь напиться; пускай ещё ранней — но всё-таки ночью.       Бесшумно отступив на шаг назад, Бартош задумчиво огладил бородку. Он ни на что сегодня уже не рассчитывал, но… Occasio recēpī, как известно, difficilem habet. Удача — пани капризная и не любит, когда ей пренебрегают.       Бартош тихонько поднялся обратно, наугад подёргал двери. За одной из них обнаружились кладовка и заспанный служка, свернувшийся клубочком на большом мешке сухого гороха. Бартош аккуратно потрепал мальчика за плечо, сунул в руку пару грошей, объяснил свою просьбу. Служка, потирая сонные глаза, рассеянно кивнул, но ещё пять грошей, блеснувшие серебром у Бартоша в пальцах, наконец заставили его проснуться окончательно. Спрятав монеты в кулаке, Бартош с улыбкой сказал:       — Получишь утром, если всё сделаешь как велено, — и насмешливым взглядом проводил рванувшего с мешка мальчишку — только босые пятки засверкали.       Бартош поднялся с корточек. Отряхнул одежду, пригладил взъерошенные после купален волосы. И неспешно направился обратно, в нижнюю кухню.       У него был целый час.       Пан Ян Птачек, судя по всему, был глубоко погружён в какие-то мысли — и вряд ли весёлые. Бартоша он заметил, только когда тот опустился рядом с ним на скамью и легонько стукнул по столу пустым кубком, захваченным по пути вниз.       — Что ж ты, пан, сидишь тут в одиночестве? — с улыбкой спросил Бартош. — Без охраны, посреди ночи…       Обычно ясные глаза Птачека сейчас были затуманены скорее не вином, а горькой, тёмной мыслью. Какой — Бартош пока не знал. Но планировал узнать в самое ближайшее время.       Птачек только отмахнулся от него, молча наполнил свой опустевший кубок. Когда Бартош просяще вытянул ладонь, пан без колебаний вложил в неё ручку кувшина. Бартош ненароком взвесил кувшин в руке: тяжёлый. Значит, много выпить не успел. Отлично. Наливая себе вина на два пальца, рыцарь непринуждённо заметил:       — Зря молчишь. Если что мучает — иногда полезно выговориться об этом кому-нибудь.       Пан Ян покосился на него с нескрываемым, чуть настороженным удивлением. Он явно рассчитывал напиться здесь вином в гордом одиночестве и надеялся, что Бартош, налив себе кубок, уйдёт. Пожалуй, ровно так бы Бартош и поступил… в любых других обстоятельствах. Дружбы между ними не водилось — как, впрочем, и вражды; каждый раз, сталкиваясь с рыцарем во дворе или замке, что случалось довольно редко, Птачек предпочитал не обращать на него внимания. Кивал безразлично в ответ на приветствия, мог поддержать ни к чему не обязывающий разговор, если был в настроении, и даже имя его запомнил — но безраздельным вниманием удостаивал Бартоша только в одном случае: когда тот сражался на мечах с Индржихом. Вот тогда Бартош отчётливо чувствовал на себе его неприязненный взгляд, то и дело упирающийся в спину, как кинжал. К счастью, панычу, по всей видимости, хватало лёгкости характера, чтобы выкидывать отравленные ядовитой ревностью мысли из головы сразу же, как поединок заканчивался. Зла он не затаивал и вёл себя с Бартошем как обычно — до следующего раза, как видел его на ристалище с Индржихом.       Легкомысленный, с подвижным сердцем, подвластный любой перемене настроения… Это только убеждало Бартоша в верности выбранной стратегии. Если с Индржихом можно было действовать, то с его паном — только чувствовать. И сейчас Бартош чувствовал, что давить на Птачека — не лучшая затея. Поэтому, не получив ответа, пожал плечами, пригубил вино и отвернулся:       — Ну как знаешь, пан.       Краем глаза Бартош видел, что Птачек продолжает пить вино и искоса на него поглядывать. Раздумывая над чем-то, решаясь, а может, подбирая слова. Но молчание всё тянулось, и тянулось, и тянулось… Бартош уже начинал прикидывать, как бы поаккуратнее завести разговор, когда Ян всё-таки подал голос.       — Ты… — тихо сказал он и тут же умолк. Кажется, пожалел, что открыл рот, в то же мгновение, как это сделал. Но собрался почти сразу, слегка нахмурился, будто злясь на себя же за робость и сомнение. — Ты оказывался на пороге смерти когда-нибудь, пан Бартошек?       Вот, значит, что… Бартош на миг поджал губы, недовольный собой: мог бы и догадаться, что именно гложет светлую панскую голову, это же было очевидно.       — Совсем недавно, — помолчав, ответил он. Задумчиво поболтал кубком, в котором плескалось почти нетронутое вино. — По пути к Троски нарвались на засаду, стрела угодила в наруч, когда я вытаскивал меч. Летела ровно в горло.       Вспоминать было одновременно страшно и приятно: с одной стороны, его действительно спасла счастливая случайность… с другой — она его всё-таки спасла.       Пан Птачек скривился, отводя взгляд и припадая к своему кубку. Пробормотал:       — Нет, это не совсем… то.       Он опять замолчал, но на сей раз Бартош решил не ждать.       — Объясни, — мягко попросил он. В конце концов, ему и правда было любопытно.       Какое-то время пан Птачек смотрел в пустоту, нервно перебирая пальцами по серебряным узорам на кубке. Потом, всё-таки решившись, вновь посмотрел на Бартоша — и глаза его были полны горечи.       — Вот если бы тебя там убило… это всё равно была бы достойная смерть. Ты бы погиб в бою, исполняя свой долг и защищая господина, — никто бы не осудил и не смеялся. Это не то же самое, что…       Бартош с молчаливым сочувствием дождался, пока паныч выдохнет, одним глотком допьёт вино и найдёт в себе силы продолжить:       — Это не то же самое, что подохнуть на виселице с петлёй на шее. Позорная, бесчестная смерть, недостойная шляхтича. И умереть ей вот так, по чистой глупости…       Пока Бартош наливал ему ещё немного вина и думал над ответом, Ян едва слышно добавил:       — Я всё думаю, что было бы, если б Индро не успел.       — Но он же успел, — протягивая Птачеку кубок, возразил Бартош. — Ты думаешь, в чём ошибся и где оступился, — это хорошо, потому что так можно хоть чему-то научиться. Но и поедом себя жрать за каждую глупость… — Он покачал головой. — На эту историю ведь и с другой стороны посмотреть можно, пан.       — С какой?       — Индро же успел, — с нажимом повторил Бартош. — Оббегал весь замок, всё, что мог, сделал, сотника бы к шибенице с того света за шкирку притащил. Камергеру Ульриху не то что с животом помочь — задницу целовать был готов. Почему?       Ян Птачек растерянно пожал плечами:       — Потому что Индро такой человек…       — Нет, пан. Потому что ты ему очень дорог. — Бартош увидел, как Ян опускает неуверенный взгляд в пол, и уже чуть веселее улыбнулся: — Я тоже человек исполнительный, верный — но ради пана Отто вряд ли бы так старался: не щадя себя, сбивая ноги. Значит, что-то ты уже сделал правильно, чем-то такую преданность заслужил. Чем — это тебе виднее.       Намёк остался незамеченным: слишком глубоко Ян ушёл в собственные мысли. Тогда Бартош совсем легко коснулся его локтя:       — Вы ведь с Индржихом не в первый раз друг другу жизнь спасаете, да?       — Мы с?.. А, да. Да, — очнувшись, закивал Ян. Бартош с удовольствием посмотрел на несмелую пока улыбку, едва тронувшую губы пана. — В самый первый раз он меня спас на охоте. Мы с Индро ведь жутко друг другу не понравились сначала, подрались в тот же день, как встретились. Валяю я этого дурня деревенского в пыли по двору корчмы, а тут дядя мой, Гануш…

***

      Всё то время, пока Ян рассказывал про охоту, ратаевские купальни, турнир и дочку то ли мясника, то ли мельника, которую они с Индржихом соблазняли, Бартош краем глаза поглядывал на факел. Кое-что он и так уже знал от Индржиха, поэтому спокойно пропускал мимо ушей, любуясь вместо этого глазами пана Птачека, в которых начинал поблёскивать первый хмель, и его оживившимся лицом. Всё остальное, о чём Индржих не рассказывал, Бартош слушал внимательно — повеселевший пан Птачек говорил интересно и с забавой, — но за факелом следить всё равно не забывал.       Когда исходящий от обмотки свет стал совсем глухим, Бартош дождался паузы в речи Яна и кивнул на полупустой кувшин, стоявший между ними:       — Как тебе местное вино, пан?       Разумеется, благородный нос немедленно скривился:       — Помои!       — Мне тоже не нравится, — с деланой задумчивостью согласился Бартош. — У меня в комнате есть отличная сливовица, берёг для…       — Тащи! — щедро махнул рукой раскрасневшийся пан.       Fühlen. Как бы увести его к себе?       — Пойдём вместе. — Заметив, как Ян непонятливо хмурится, Бартош указал на факел: — Скоро погаснет, надо бы взять новый. Да и Индржих мне не простит, если я тут тебя одного оставлю посреди ночи.       — Откуда б ему о том знать, — отмахнулся Ян, но на факел посмотрел с тревогой.       Пока он оглядывал крохотное помещение кухни, словно заново соображая чуть опьяневшей головой, где именно сидит, Бартош молчал. Ждал терпеливо, не торопя; с интересом проводил взглядом руку, оттянувшую красный капюшон у горла.       — Впрочем, — пробормотал Ян, — тут и правда как-то тесно, душновато. Пока факел горел ярко, было получше…       Бартош ждал. Наконец пан сдался и взмахнул рукой:       — Пойдём.       Поднявшись со скамьи, убрав кувшин и вынув из кольца на стене полумёртвый факел, Бартош повёл пана к выходу. На лестнице невзначай присмотрелся, но Ян держался на ногах крепко, говорил разборчиво — вино разве что разогнало кровь и дурные мысли, голову до состояния полнейшего онемения не затуманило.       В самый раз.       Пока они поднимались по лестницам «Старицы», Ян начал рассказывать про Тальмберг. Уже в коридоре факел чихнул и погас у Бартоша в руке. Оголодавшая темнота хлынула из углов подобно бурной речной воде, захлестнула их с головой.       — Дай руку, — обернувшись к пану, попросил Бартош. Ян хмыкнул, но руку протянул, и до двери в свою комнату Бартош довёл его, сжимая в ладони благородные пальцы.       Внутри, в остывшей за день комнате, тоже было темно, только из окна лился скудный ручеёк лунного света. К нему Бартош и отвёл Яна. Отпуская его руку, не успел подумать, сделал так, как хотелось: нежно огладил кончиками пальцев ладонь. Ян, судя по тёмному абрису силуэта, вздрогнул и каким-то уязвимо-беспомощным, удивлённым жестом прижал руку к груди. Бартош мысленно выругался.       — Подожди минутку, — сохраняя невозмутимость в голосе, попросил он и отвернулся к камину.       Пламя занялось охотно, с интересом захрустело растопкой. Когда оно окрепло достаточно, Бартош подкинул пару поленцев потолще и отступил назад. Потёр чуть озябшие ладони, достал из-за пазухи тряпицу с позабытой краюхой хлеба, положил у камина. По комнате медленно, пугливо расползалось тепло, на полу затрепетали янтарный свет и тени.       — Иди погрейся, — предложил Бартош, — я пока найду сливовицу.       Ян подошёл к камину спокойно, без опаски, и Бартош выдохнул: не испугал неуместной лаской. Смутил — может быть, удивил — точно, но не испугал. Хорошо.       Пока он рылся в сундуке у кровати, Ян дорассказал историю про Тальмберг, — про то, как Индржих на себе вытащил его из крепости, когда пана ранили стрелой в бедро. Это Бартош уже слышал от Индржиха (и, что забавно, в его версии стрела прилетела вовсе не в бедро) и потому знал, что вскоре после осады Тальмберга пан Птачек и его оруженосец отправились в Троски с письмом для Отто фон Бергова. Дальше были засада, тяжёлые раны, ведро дерьма, колодки, дичекрадство и виселица — ни до чего из этого Бартош предпочёл бы разговор не доводить. К счастью, именно в этот момент его пальцы нащупали наконец горлышко бутылки со сливовой ракией.       — Вот она. — Он с искренней гордостью выудил бутыль из недр сундука, откупорил, принюхался. Протянул Яну. Глядя, как тот водит носом над горлышком и с блаженством прикрывает веки, Бартош спросил: — Ты точно хочешь возвращаться в подвал? Мы можем остаться здесь, в комнату я тебя потом провожу.       Ян, занятый сливовицей, отвлёкся на миг, чтобы оглядеться.       — Тут и сесть-то негде.       Это, к сожалению, было правдой: доставшаяся Бартошу комната, хоть и была довольно просторной, использовалась им только для ночёвки, и он так и не распорядился принести сюда ни письменный стол, ни стулья. Да и зачем бы? Сейчас всё равно было не до стихов, сочинять Бартош не успевал; читал в покоях писаря, под его ревностным взглядом. В комнате были только хорошая, крепкая кровать с мягкой периной, два сундука и камин. Можно было, конечно, предложить Яну расположиться на постели, но…       — Это не проблема, — улыбнулся Бартош. Вернувшись назад, к сундуку, он снял с кровати укрывавшую её шкуру и тёплые покрывала, осторожно опустил на пол перед камином. — Если хочешь, пойдём обратно, конечно. Но можно посидеть и тут, у огня.       Давая ему время решить, Бартош склонился к камину, поправил брызнувшее искрами полено. В животе медленно, жарко тлело предвкушение: либо пан заупрямится и они вернутся в кухни, — тогда идею придётся оставить, удовлетвориться Индржихом, который вряд ли откажет, — либо… Либо Бартош в Птачеке всё-таки не ошибся.       За спиной мягко скрипнул пол. Повернув голову, Бартош проводил взглядом Яна, который усаживался на покрывала перед камином.       — Хорошо, — с деланым недовольством вздохнул пан, — всё равно туда неохота возвращаться.       Бартош ему улыбнулся.       Достал из сундука два более-менее чистых кубка, вручил Яну. Пока тот разливал сливовицу, Бартош снял с себя тяжёлый пурпуэн, оставшись в одной рубахе, и с облегчением огладил ладонями плечи. Бросив пурпуэн поверх доспехов, которые сюда по его приказу вечером принесли из купален, Бартош сел на мягкую шкуру, рядом с Птачеком.       — За верных друзей и крепкую дружбу, — припомнив, на чём они остановились, предложил Бартош. Ян с воодушевлением поддержал, легонько толкнул его кубок своим:       — За Индро.       Ракия была отменная. Мягкая, сладкая до приторности. Отчётливый шелковистый вкус сливы с нежностью касался языка, сглаживая эхо винной кислинки.       — Сливовица, кстати, тоже от друга, — вспомнил Бартош. Когда Ян заинтересованно выгнул бровь, он пояснил: — Учились в Праге, не так давно встретились по случайности. Это подарок на память.       Бартош не врал: это, как и проигрывать, он отлично умел, но не любил. Договаривать всю правду, впрочем, тоже не торопился: например, что в основном на память о той встрече ему остались расцвеченная шея и невозможность целый день не морщась держаться в седле. Сливовица же досталась скорее в знак извинения за это.       — Вы были близки? — спросил Ян. Бартош фыркнул:       — В определённом смысле… Но не так, как вы с Индржихом.       Это тоже была правда. Многочисленные знакомства и первая — безответная, как водится — влюблённость Бартоша давным-давно остались в Праге и знать о себе почти не давали. Редкие случайные встречи, как та, что подарила ему эту сливовицу, были скорее исключением.       Представить, чтобы кто-то рисковал своей жизнью, спасая его от половцев или вытаскивая из крепости со стрелой в заднице, Бартош не мог.       — У вас вообще редкая дружба, — честно признался он, — как в балладах и легендах о благородных рыцарях.       Только потому, что вглядывался в Яна пристально, он заметил, как пан вздрогнул.       — Это… Так часто бывает, — чрезмерно внимательно рассматривая сливовицу в своём кубке, пробормотал пан. — Тем более что мой дядя и отец Индро… — Он замолчал сам, не договорив. Бартош не имел права не спросить:       — Их дружба похожа на вашу?       Через долгую, тянучую паузу Ян тихо ответил:       — Нет.       Кажется, Бартош поторопился, назвав всё, что было между паном и его слугой, «неосознанным». Он оглядел Яна чуть внимательнее, цепляя взглядом и чуткие пальцы на медном кубке, и потупленный взгляд, и едва наметившийся, увитый мелкими каплями пота румянец в вырезе капюшона…       — Не стыдись этого, пан, — медленно проговорил Бартош. Улыбнулся в ответ на резко вскинувшийся взгляд Птачека: — Дружба, когда она настоящая, есть любовь. Любви нельзя стыдиться. Её грех стыдиться.       — Есть любовь, которой стыдиться не грех, — отведя взгляд, вполголоса возразил Ян.       Бартош медленно покачал головой:       — Мы не о ней.       Он в молчании забрал из обмякших пальцев Птачека кубок и вновь наполнил сливовой ракией. Разглядывая бордовые переливы в медном кольце, как будто невзначай сказал:       — Venus popularis, пан, читал Платона?       — Да. — Ян не смотрел на него. — Венера… Афродита народная? Чувственное, низменное удовольствие.       — Pándēmos, плотская любовь, — передавая ему кубок, кивнул Бартош.       Огонь в камине потрескивал тихо.       — Это любовь пошлых, ничтожных людей. Любовь жадная — не созидающая; к телу, а не душе. — Бартош плеснул сливовицы и себе — на глоток, полглотка. — Разве ты… дорожишь своим другом за это, за его силу и крепость?       Ян молчал.       — Кроме того, Эрот такой Афродиты разжигает любовь к женщине, — пригубив от своего кубка, спокойно продолжил Бартош. На самом деле всматриваясь в пана до боли в глазах, ища любой намёк — и не находя ничего, кроме опущенного взгляда. — А вот Venus Urania…       — Хватит, — выдохнул Птачек.       Бартош на мгновение умолк. Но Ян не вставал и не уходил — так и сидел, вцепившись побелевшими пальцами в наполовину пустой кубок.       — Венера небесная, — тихо сказал Бартош, — чуждая дерзости и мимолётной страсти. Это чистый, не осквернённый Эрот, любовь к душе и духу… Это любовь к мужчинам.       Бартош не врал тогда Индржиху: в университете он действительно куда чаще ходил на тренировочную площадку, чем в аудитории. Латынь и вовсе ненавидел, поскольку она ему упорно не давалась. Его ум подходил для выстраивания военной и житейской стратегии — и совершенно не годился для абстрактного философствования. Даже вирши и поэзию Бартош любил скорее безответной любовью…       Но то, что интересовало его, по-настоящему интересовало, то, что в нём откликалось, он всегда запоминал превосходно.       — Скажи мне, — придвигаясь чуть ближе к Яну, мягко спросил Бартош, — тебе внове такая идея?       Он знал, что Ян ему не ответит.       Тихо выдохнув через нос, Бартош наклонился. Мимолётно, почти неощутимо поцеловал Яна в шею — и тут же отстранился.       Ян замер. Застыл, словно каменное изваяние: резко, намертво, напрягшись в плечах. Бартош видел, как он хмурится, как приоткрывает рот, готовясь возмутиться…       Одна ладонь Бартоша уверенно, но не давя, огладила бок пана и легла ему на живот чуть ниже ремня. Вторая аккуратно вынула кубок из его пальцев, отставила на пол и, вернувшись к Яну, едва ощутимо скользнула по чувствительной коже под его ухом.       — Я спрошу один раз, пан Птачек, — тихо, на грани шёпота сказал Бартош, аккуратно притрагиваясь самыми кончиками пальцев к нежной мочке. — Поэтому подумай, прежде чем отвечать, хорошо?       С затаённым, жадным удовольствием Бартош наблюдал, как по лицу Яна стремительно растекается румянец, — лишь наполовину хмельной. Он впервые видел, чтобы мужчина краснел так быстро и отчаянно. Чуть осмелев, Бартош придвинулся к нему ближе: почти задевая губами порозовевшее ухо и дразня обещанием прикосновения.       — Ты точно хочешь, чтобы я перестал?       Ян нервно облизнулся. Бартош проводил движение его языка плывущим, голодным взглядом.       — Точно не хочешь узнать, как ещё я могу тебе послужить?       «Да, вот так. Цепляй его за панское самолюбие. Не давай забыть, кто здесь благородный господин, а кто хочет этого господина ублажить. Обещай удовольствие. Обещай…»       — Точно не хочешь узнать, каково это? — прошептал Бартош Яну в шею, не касаясь его кожи губами, — только дыханием. — Вдруг однажды… пригодится?       Ян отпрянул, уставился на него чуть ли не испуганно. Бартош послушно остался на месте, не делая даже попытки потянуться за ним, хотя… надо признать, хотелось. Неужели он начинал понимать, что в нём нашёл Индржих?       Терпеливо ожидая, пока пан решится, Бартош разглядывал его выразительное, точёное лицо, благородное и тонкокостное. Плавную линию скул, округлый, смягчённый подбородок, приоткрытые губы — влажную изнанку, нежный изгиб. Тёплую от огня, хмеля и румянца кожу, едва заметные шрамы на щеке. Золотистую искру в светлых волосах. Широкий разлёт плеч, узкую талию, длинные и стройные ноги, аккуратные пальцы…       «Красивый, — почти с досадой признал Бартош. — Курва, до одури красивый».       Но дело было не только в этом. Глядя в смятенные, испуганные голубые глаза пана, Бартош вдруг понял, что его невольно хочется… защитить? Оградить от боли, как наивного ребёнка, в котором нет злобы, — только капризы. Не жестокосердие, а беспечная несдержанность; не жёлчная глупость — легкомыслие. Несмотря на громкий голос и громкие же слова, несмотря на высокий рост, браваду и вздорный характер, в пане Птачеке чувствовалась едва заметная, тонкая нота; беззащитная, отчаянная. Уязвимость. Происходящая не из слабости даже, а из простой непривычки к жизни, войне, сложным человеческим связям. Такой потерянный взгляд бывает у одиноких, никогда не знавших ласки людей.       И поэтому хотелось — приласкать. Хотелось погладить, сделать ему хорошо, показать: не обижу. Не услужить, не прогнуться под ним — много чести, — но успокоить и согреть собой…       …Да, кажется, в эту минуту Бартош и правда начал понимать Индржиха чуть лучше.       Жутко чесался язык окликнуть пана, так и продолжавшего в тревожном молчании смотреть на Бартоша. Но он сдерживался, не выдавал нетерпения ни взглядом, ни жестом. Не давить, нельзя. Не капать на него слюной, не дать понять, как же сильно этого хочется самому Бартошу, не пугать, дождаться, просто дож…       — Ты хочешь или нет? — как будто со стороны услышал он собственный голос.       Дьявол!       Ян вновь приоткрыл рот, словно набираясь смелости… а потом отвёл взгляд и просто кивнул — мелко, едва заметно. Бартош медленно расслабил пальцы. Когда успел сжать в кулак до побелевших костяшек — сам не заметил. Плавно, будто давая передумать, он протянул руку к застёжке на ремне пана. Как можно мягче улыбнулся в ответ на неуверенный взгляд Яна, тут же метнувшийся обратно к нему.       — Я не сделаю больно, пан, — прошептал Бартош, придвигаясь ближе и накрывая ладонью латунную пряжку. — Тебе будет хорошо. Я обещаю. — Тихо усмехнувшись, Бартош опустил голову в шутливой пародии на поклон: — Слово рыцаря.       Он расстёгивал ремень пана в молчании. Повисшую в комнате тишину нарушали только трескучий плеск пламени в камине, шорох одежды и тяжёлое дыхание Яна. Он не помогал Бартошу снять красный капюшон и справиться с пуговицами золотистого пурпуэна, но и не мешал — просто неотрывно смотрел на чужие пальцы, заворожённо провожал неверящим взглядом каждое их движение. Мельком заглянув в его глаза, Бартош едва сдержал улыбку: расширившийся зрачок, в котором тонули даже отсветы огня, истёк в радужку, поглотил её собой.       Бесчисленные пуговицы наконец кончились. Аккуратно и медленно, боясь спугнуть пана, Бартош надавил ему на грудь, заставляя улечься на покрывале на локти, и раздвинул в стороны полы его пурпуэна. Кончиками пальцем подцепил нижнюю рубаху, повёл вверх, оголяя пояс шоссов, брэ, впалый живот, родинку между рёбрами… Глядя Яну в глаза, Бартош наклонился и поймал ртом прокатившуюся по его груди дрожь, смазал её губами и языком, раскатал по коже.       Вкусно. Пряно и терпко: с горчинкой пота, сладким привкусом румянца и вина.       Когда губы Бартоша накрыли сосок, когда к чувствительной плоти прижался горячий и мокрый язык, Ян резко выдохнул. Бартош, рукой упиравшийся ему в бок, ладонью почувствовал напряжение мышц, услышал спешно проглоченный стон. Уже почти не скрывая жадности, огладил осмелевшими пальцами поджавшийся низ живота, впадинку пупка, полоску светлых волос, нырявшую за шнур брэ…       Стоило его ладони обнять член пана через ткань, Ян дёрнулся. На запястье Бартоша сомкнулись сильные пальцы, не позволяя шевельнуть ладонью. Даже сейчас, мёртвой хваткой вцепившись в его руку, Ян молчал — только загнанно дышал, глядя Бартошу в глаза почти с отчаянием. Мысленно усмехнувшись, Бартош подумал: интересно, когда в последний раз пан Ратае не мог найти слов?       Не пытаясь ни вырвать руку, ни продолжить ею двигать, Бартош телом стёк вниз, опустил подбородок на судорожно впившиеся в его запястье пальцы, тихо попросил:       — Позволь.       Легонько, нежно коснулся костяшек носом, щекой, губами — обещая ласку, обещая страсть. Почти случайно задел подбородком твёрдый и горячий даже через брэ член Яна.       — Позволь этому случиться, пан.       В густой темноте ночи, в рыжих, бархатных отсветах огня, в пьянящей тишине это было сделать проще — Бартош знал. Взглядом и словом просил: доверься мне, поверь мне. Поверь в то, что это неизбежно, — и оно станет таковым.       — Знаю, что хочешь, даже если не меня, — прошептал он, едва ощутимо прикусил ребро чужой ладони. Вновь заглядывая в глаза Яна, добавил: — Можешь представить на моём месте кого пожелаешь.       Ян вдруг резко откинул голову и тихо, чуть ли не жалобно застонал сквозь зубы.       О, Бартош точно знал, кого он будет представлять.       Поднырнув носом под разом ослабшую ладонь, он накрыл ртом член через льняную ткань брэ, услышал, как Ян захлёбывается стоном и вздохом, — и приглушённо застонал в ответ, не размыкая губ.       Как же Бартошу этого не хватало.       Подрагивающими от нетерпения пальцами он распустил подвязки чужих шоссов, потянул за шнур брэ. Не выдержал, упёрся ладонью в поясницу Яна, заставив на миг приподнять бёдра, и торопливо сдёрнул брэ вниз — даже не до колена, лишь бы открыть себе путь, плевать, к чёрту, быстрее-быстрее-быстрее. Вжался лицом в живот Яна, кончиком носа очертил вену у него на бедре, коснулся языком солёной от пота кожи, губами собрал густой запах. Почувствовал на плече дрожащую руку пана Птачека, его нервные пальцы.       Как же Бартош по этому скучал.       Обняв запястье Яна ладонью, он переложил его руку со своего плеча на голову, накрыл его пальцы, заставляя зарыться в густые волосы.       — Сожми в кулак, если хочется, — прошептал он. — Представь, что это его волосы, его рот.       Бартош почувствовал, как пальцы на его загривке стискиваются крепко, до боли, заставляя откинуть голову набок и назад, обнажить горло. Глаза закатились сами собой, и Бартош низко застонал, улыбаясь уже в открытую:       — Да-а, пан, вот так… Представь, что это он.       — Замолчи, — хрипло велел Ян. Первое слово с момента, как Бартош поцеловал его в шею, — и, разумеется, приказ. Кто бы сомневался. Бартош легко, задушенно рассмеялся в ответ:       — С удовольствием, — и, не обращая внимания на боль из-за пальцев пана, по-прежнему оттягивающих его за волосы, наделся ртом на член Яна.       Как же Бартош хотел это сделать.       Звук, вырвавшийся из горла Яна, нельзя было описать словами: надломленный стон, всхлип, жаркий выдох. В нём было облегчение, был страх, в нём звенело болезненное наслаждение, и Бартош не выдержал. Распластал ладонь по животу пана, подался вперёд, скользя губами по стволу, поджимая язык, проталкивая головку члена в глотку, глубже, до боли и спазма, до выступивших слёз.       Ян у него над головой застонал ещё громче, ещё беспомощнее, сорвался в дрожащее «а-ах!» Уже почти коснувшись губами собственных пальцев, что придерживали член Яна у основания, уже почти зарывшись носом в светлые волосы у пана на лобке, Бартош почувствовал, как кулак на загривке оттягивает его назад. Сморгнул слёзы, сквозь мокрые ресницы посмотрел вверх: пан Птачек быстро, отрывисто дышал через распахнутый рот, не отводя взгляда от губ Бартоша на члене.       Бартош позволил ему оттянуть себя назад, пропустил по языку гладкий, мокрый от слюны ствол, обнял губами головку. Совсем легонько задел зубами нежную, обжигающе горячую кожу — Ян зашипел и сдавленно выругался. Вновь надавил Бартошу на затылок, вновь толкнулся в рот, внутрь, в вязкое раскалённое нутро, — Бартош позволил и это.       Втягивая щёки и плотно сжимая кольцо губ вокруг напряжённого члена, он медленно задвигал головой. Разрешая Яну направлять его, задавать темп; помогая себе пальцами, уже мокрыми от натёкшей слюны. В мыслях образовалась блаженная пустота. Бартош думал только о скользящем по языку стволе. О вьющейся под губами вене: горячей и пульсирующей от бешеного тока крови. О наверняка побагровевшей головке, то упирающейся ему в нёбо, то с усилием проталкивающейся в туго сжимающееся горло. Бартош пальцами ловил белёсые, мутные бусины — слюна, пот, предсемя — и размазывал их по лобку пана Птачека, по его животу, пятнал кожу липкими отпечатками.       Вторая рука сама потянулась вниз, и Бартош с мучительной силой сжал собственный твёрдый член через брэ. Застонал горлом, зажмурился, чувствуя, как Яна под ним трясёт… а потом вскинул взгляд, заметил, что уже упавший на спину пан прикусывает свой свободный кулак, и отстранился. Двигая по члену Яна рукой, хрипло прошептал:       — Нет, не надо этого. Я должен слышать, как тебе хорошо.       Бартош сжал мокрую ладонь чуть крепче, прокрутил кулак вокруг потяжелевшей головки. Ян зажмурился, впиваясь зубами в собственную руку до крови.       — Никто не услышит, — соврал Бартош. Он точно знал: услышат. Он сам об этом позаботился. — Можешь стонать в голос, пан. Я хочу, чтобы ты стонал в голос.       Ян упрямо, рвано мотнул головой. Бартош усмехнулся про себя: ещё бы ему было дело, чего там хочет Бартош. Что ж, пускай, он справится и так.       Замедлив движения кулака, Бартош снова опустил голову и сосредоточился, прикрыл глаза. Мучительно медленно обхватил ртом головку члена, обнимая жаром, горячей влагой, нежной изнанкой губ. Обвёл вкруговую языком, упёрся самым кончиком в натянутую, напряжённую уздечку — и с удовлетворением почувствовал, как Ян вцепляется ему в волосы второй, искусанной рукой.       Бартош на миг прервался, с улыбкой спросил:       — Хорошо, пан?       — Да, — обессиленно выдохнул Ян.       И наконец, когда Бартош продолжил, застонал в голос. Сперва несмело, затем всё громче и громче. Слюна на стволе, на пальцах постепенно остывала; Бартош сжал ладонь ещё туже, размазывая по тонкой коже прохладу, баюкая в горячих губах только чувствительную головку. Разрываемый надвое ощущениями, пан Птачек под ним зачастил полустонами-полувсхлипами: от короткого грудного «о» до протяжно-долгого, тягучего «м-м-м» — горлом, громко, натужно, проглатывая звуки, давясь раскалённым воздухом, смаргивая пот с ресниц.       Имени так и не назвал. Упрямый баран…       Нырнув языком в мокрую щёлочку на головке, собрав скопившуюся там соль губами, Бартош почувствовал — ладонью и ртом, — как Ян напрягается под ним, твердеет ещё больше. В его голосе, в каждом стоне, понемногу начинал звенеть надлом. В коридоре было тихо. Искоса глянув в сторону окна, где из-за лохматых туч только-только показалась луна, Бартош решил: пора.       Он вывернулся из-под рук Птачека. Поднялся с пола, поправил в брэ собственный тяжёлый член. Не обращая внимания на недоумённый взгляд Яна, дошёл до двери, отомкнул замок и выглянул в коридор.       Кухонного служку, которого Бартош просил сбегать за Индржихом ровно через час, стоило вознаградить не обещанными пятью грошами — десятью. Очевидно, мальчишка не забыл, не уснул, всё исполнил в точности как было велено.       Потому что Индржих стоял в коридоре, тяжело привалившись спиной к стене, прямо у двери в комнату Бартоша. Смотрел в потолок, задрав голову; руки — что две безвольные плети.       — Давно тут стоишь? — плечом упёршись в дверь, спросил Бартош. Отмахнулся от хриплого шёпота из-за спины: «Кто там?»       — Достаточно, — вполголоса ответил Индржих, даже не потрудившись отвести взгляда от потолка.       Птачек в глубине комнаты чертыхнулся, зашуршал одеждой. Бартош с деланым смущением откашлялся, пригладил пальцами мокрые усы, отёр ладонью бороду.       — Что ты тут делаешь?       — Ко мне прибежал мальчишка-слуга, — вяло пожал плечами Индржих, — ему велено было передать, чтобы я зашёл к тебе.       Бартош изо всех сил изобразил на лице удивление:       — Мальчишка?.. Индро, это, должно быть, какая-то ошибка.       Индржих наконец повернулся к нему. Растерянно нахмурился, приоткрыл было рот… но в следующий миг в его прищуренных глазах мелькнул проблеск понимания.       Следом в них вспыхнула даже не злость — ярость.       Вот дьявол. Догадался. Слишком, слишком быстро догадался!       — Ты!.. — выдохнул он, подрываясь с места и шагая к Бартошу. Тот поспешно отступил в комнату, даже не пытаясь отгородиться от взбешённого Индржиха дверью. — С-сука!       Стоило признать, в этот момент Бартош всерьёз засомневался, не перемудрил ли. Вмиг покрасневший от злости, тяжело дышавший Индржих выглядел так, словно был готов задушить Бартоша голыми руками. И ведь почти наверняка смог бы.       Потемневший взгляд Индржиха соскользнул с обманчиво спокойного Бартоша за его плечо — на Яна. Краем глаза пана видел и Бартош: едва успевшего наспех подвязать шоссы к брэ и теперь торопливо пытающегося застегнуть пурпуэн; встрёпанного, с затопившим шею и лицо румянцем. На мгновение прикрыв веки, Индржих вновь перевёл взгляд на Бартоша, сквозь зубы выдавил, одновременно с тем вслепую нашаривая и захлопывая дверь у себя за спиной, чтобы пана Птачека никто даже случайно не увидел в таком состоянии:       — Какого хрена? Объясняй, сейчас же.       Бартош не успел и рта раскрыть, как вмешался Ян:       — Индро, послушай, я понимаю, как всё это…       — Ты, — дёрнул плечом Индржих, по-прежнему глядя только на Бартоша, — как раз не понимаешь, что происходит.       Резко выбросив вперёд руку, он сгрёб Бартоша за грудки, рывком подтащил к себе, зло выдохнул прямо в лицо:       — Говори.       — Понятия не имею, о чём ты, — не обращая внимания на защекотавшее низ живота предчувствие опасности, улыбнулся Бартош. Позволил взгляду коротко скользнуть от бешеных глаз Индржиха к его губам, тут же вскинул обратно — естественно, не оставшись незамеченным.       — Ладно я, — прорычал Индржих. — Увивался бы дальше за мной, кто мешал?       — Индро… — попытался вновь вмешаться Птачек, но Индржих как будто его не заметил.       — Мало тебе, что ли? Его-то зачем трогать?       — Я никого против воли не трогал, — тихо возразил Бартош. Почти правда. Да, пришлось подтолкнуть немного, пару раз поиграть на чужих чувствах, но… — Не припомню, чтобы пан Птачек сильно страдал, пока натягивал мой рот на свой член.       Смотреть на обычно спокойного, добродушного Индржиха, который сейчас явно одним только напряжением воли сдерживал желание сломать Бартошу нос, было одновременно неуютно… и хорошо. Завораживающее, обезоруживающее зрелище — сродни лесному пожару или буйной шквалистой метели, от взгляда на которые поджимаются пальцы на ногах, но поди разбери, чего в этом взгляде намешано больше: ужаса или восхищения.       — Индро, хватит, — уже гораздо твёрже, нетерпеливее приказал пан Птачек, явно недовольный тем, что про него все забыли, и в первую очередь — собственный оруженосец.       — Клянусь богом, Бартошек, ещё хоть раз попробуешь втянуть пана в свои идиотские игры — я тебя убью, — процедил Индржих. — Я — одно дело, Ян — совсем другое. Он не из… Ян, он не… такой.       Услышав это, Бартош едва не зажмурился от удовольствия. «Bravo, Индро. Великолепно подобрал слова».       Даже собирайся он ответить — Ян бы всё равно не дал.       — Индро, — подозрительно спокойно, почти вкрадчиво поинтересовался пан Птачек, — а тебе не кажется, что я сам могу решать, какой я?       В его голосе было столько сдерживаемой злости, что Индржих, кажется, наконец пришёл в себя. Моргнул, с трудом оторвал взгляд от лица Бартоша, хмуро и непонимающе посмотрел на своего пана:       — Что? Ян, он…       — Я здесь по своей воле, — отрезал Ян. Не голос, а хлыст: звонкий, отрезвляюще хлёсткий. — Я сам сюда пришёл, сам согласился на… на всё.       Бартошу было что на это возразить — но он, разумеется, молчал. Почти с сочувствием смотрел, как с каждым словом Птачека Индржих всё больше спадает с лица.       — И я хочу остаться, — скрестив руки на груди, уверенно закончил Ян. Он бы даже выглядел внушительно — если бы не наполовину (и то криво) застёгнутый пурпуэн и шалый блеск в глазах.       — Нет, не хочешь, — стиснув зубы, тихо сказал Индржих.       Глаза Яна сузились ещё сильнее.       — Хочу.       — Ты не в себе, ты пьян и расстроен. Я отведу…       — Бога ради, Индро! — воскликнул Ян. — Хватит решать за меня!       Индржих открыл было рот, собираясь возразить и на это, когда он уже тише добавил:       — Хотя бы ты не поступай так со мной.       Индржих резко захлопнул рот. Перевёл взгляд на Бартоша, и тот увидел в его глазах самую настоящую, ничем не прикрытую боль. Внутри что-то сочувственно, горько стянуло, и Бартош вдруг понял, что невольно поглаживает пальцы Индржиха, по-прежнему сжимающие его за грудки: безмолвно утешая.       В следующий миг Индржих разжал кулак и отступил.       — Доволен? — глядя Бартошу в лицо, лишь с отзвуком усталой злости в голосе спросил он. — Да подавись.       Бартош рассчитывал совсем не на это. Он не хотел… вот так. Эта ночь должна была быть полна греха, долгожданных признаний и удовольствия, а не горькой обиды. Оглянувшись на Яна Птачека, переминавшегося у камина с ноги на ногу и тоже заметно подрастерявшего боевой настрой, Бартош со вздохом потянулся вслед за Индржихом.       — Индро, я не…       Договорить не успел: Индржих шагнул к двери, развернулся и, опёршись на неё плечом, скрестил руки на груди. Кивнул в сторону кровати:       — Приступайте.       Бартош замер. Ян у него за спиной — тоже.       — Что, прости? — непонимающе спросил пан Птачек. Индржих невинно пожал плечами:       — Я твой телохранитель.       — И что?       — С панским телом явно собираются делать небогоугодные вещи, — охотно ответил Индржих. Как будто это хоть что-то объясняло. — Можете начинать. Я постою, поохраняю.       Бартош, едва сдерживая нервную улыбку, обернулся на Яна: тот замер у камина, вцепившись в полы своего пурпуэна, и беззвучно разевал рот.       — Если идея тебе… — Индржих стрельнул убийственным взглядом в Бартоша и поправился: — Вам не нравится, то прошу, — он пяткой постучал по двери, на которую опирался, — дверь открыта, можем уйти с тобой в любой момент.       Ясно. Значит, решил не мытьём, так катаньем. Насмешливо фыркнув, Бартош с полегчавшим сердцем посоветовал:       — Ну так запри её, мало ли, — и стянул рубаху через голову. В ответ на вопросительный взгляд Яна покачал головой: решай сам.       Бросив рубаху на пол возле камина, Бартош направился к своей кровати. Присел на край, откинулся назад, на локти. Он больше не собирался давить на Яна. Там, где он рассчитывал наткнуться на толстый лёд, оказалась едва стянувшаяся тонким заберегом полынья. Вместо того, чтобы аккуратно потянуть за нужные ниточки и заполучить обоих, как мечталось, Бартош случайно разбередил застарелые раны. Нет уж, пускай на сей раз это действительно будет решение пана Птачека. Захочет, найдёт в себе смелость — останется, не захочет — уйдёт и дальше робко топтаться вокруг своего оруженосца. Надежду притронуться к самому Индржиху Бартош, кажется, потерял ещё в тот момент, когда Индржих всё понял там, в коридоре. Жалко, но не смертельно.       — Ты… Ты совсем с ума сошёл?! — наконец обретя дар речи, вспылил Ян. — Выметайся!       — С превеликим удовольствием выметусь. С тобой.       — Я твой пан, и я приказываю…       — Если мне не изменяет память, — Индржих с выражением деланой задумчивости на лице постучал указательным пальцем по подбородку, — в первую очередь я нахожусь в услужении пану Радцигу Кобыле. Который велел мне глаз с тебя не спускать и всячески беречь.       Индржих скупо улыбнулся:       — Даже если ты сам просишь тебя бросить. Вот, допустим, ранят тебя на поле боя, и ты, помутившись рассудком…       — Да курва мать, Индро! Я не собирался нигде помирать, я собирался трахаться!       Их взгляды схлестнулись — и Бартош почти услышал звон стали.       — Можешь попробовать выставить меня силой, — тихо предложил Индржих. Спокойный, невозмутимый на вид — тщательно сдерживаемое бешенство выдавали только раздувающиеся, мелко подрагивающие крылья носа.       Пан Птачек, словно не замечая их, сжал кулаки и прищурился:       — Ты что же это, пытаешься меня переупрямить? Думаешь, мне не хватит духу? Это мне-то?       В глазах Индржиха мелькнуло сомнение. Взгляд коротко метнулся к кровати, к Бартошу. Но Индржих промолчал — только стиснул челюсти крепче, до вспухших желваков.       — Отлично, — ядовито улыбнулся Птачек и, не сводя с него взгляда, ткнул рукой в сторону Бартоша: — Ты!       — Я, — охотно подтвердил рыцарь.       — Раздевайся.       Бартош покосился на Индржиха — тот смотрел только на своего пана. Лицо оставалось невозмутимым, руки по-прежнему были неподвижно скрещены на груди, но Бартош видел, как побелели вцепившиеся в рукава туники пальцы.       — Я жду, пан Бартошек, — с нажимом повторил Ян.       Бартош с беззвучным вздохом возвёл глаза к потолку, выругался одними губами. На него всё равно никто не смотрел, даже из вежливости: пан и его оруженосец продолжали буравить упрямыми взглядами исключительно друг друга.       — Раздень сам, — легко предложил Бартош. Подумав, всё-таки добавил: — Пан.       Ян наконец посмотрел на него — каким-то даже удивлённым взглядом, будто только сейчас вспомнил, что Бартош в комнате, что он настоящий человек, а не абстрактная сущность, бесплотный эйдос, торчащий тут для того лишь, чтобы он мог переспорить Индржиха. Бартош улыбнулся Яну, почти не скрывая мягкой, беззлобной издёвки.       — Хорошо, — вздёрнув подбородок, отрывисто сказал Птачек.       И уверенно направился к кровати, на ходу расстёгивая собственный пурпуэн, — вернее, те немногие пуговицы, что успел застегнуть пару минут назад. Повёл плечами, сбросил тяжёлую золотистую ткань на пол, отпихнул ногой. Бартош смотрел, гадая, надолго ли хватит этой залихватской смелости.       От двери послышался негромкий голос Индржиха:       — Ты делаешь глупость.       Ян только раздражённо дёрнул плечом, прежде чем присесть на кровать рядом с Бартошем. Потянулся к завязкам его шоссов, на миг замер, сжав в пальцах тесёмку на левой ноге рыцаря и прикусив губу. Бартош, продолжавший лежать на локтях, склонил голову набок. Смотреть на лицо Птачека было интересно: всё ещё раскрасневшееся и блестящее от пота, оно выражало одновременно и сомнение, и намерение во что бы то ни стало добиться своего, и остаточное эхо возбуждения, и…       — У тебя очень выразительное лицо, — тихо сказал Бартош, — но очень неуверенные руки.       Ян вскинул взгляд на него. Выдохнул. И решительно потянул за льняную тесёмку.       Пока Птачек молча избавлял его от одного шосса, второго, от брэ, Бартош смотрел только на него — но то и дело чувствовал на себе тяжёлый взгляд Индржиха. Безмолвный, отчётливо злой.       Закончив раздевать Бартоша, Ян с куда меньшей уверенностью потянулся к своим — кое-как, криво и наспех завязанным — шоссам. Бартош мягко остановил его, за руку увлёк на себя:       — Позволь мне?..       Помедлив, Птачек всё-таки улёгся на бок рядом, и Бартош повернулся к нему лицом, на миг притёрся всем телом. Грудь к груди, живот к животу, пах к паху — томно, сладко. Бартош бросил один-единственный короткий взгляд над плечом Птачека: застывший возле двери Индржих упрямо смотрел в пол. Не сдвинувшись ни на волос, не поменяв позы — будто деревянный истукан.       Бартош спрятал улыбку в плавном изгибе между плечом и шеей Яна Птачека.       Руки спускались вниз неторопливо: огладили спину пана, мазнули по залитой румянцем груди и напряжённым соскам. Пальцы скользнули по рёбрам, бокам, жёстко вмялись в бёдра. Носом уткнувшись во влажный от пота висок Яна, Бартош принялся на ощупь распутывать завязки на его шоссах.       — Он не уйдёт, — едва слышно прошептал Бартош на ухо Яну.       — Уйдёт, — так же тихо буркнул тот в ответ.       Бартош не удержался, легонько прикусил чувствительную мочку — а хотелось вцепиться в загривок и потрепать, как непонятливого щенка.       — Нет, не уйдёт. И ты это прекрасно знаешь.       Он переместил руки ко второму шоссу Птачека.       — Я это знаю, — вжимаясь губами в беззащитную шею, прошептал Бартош. — Думаю, даже он это знает.       Руки рыцаря медленно переместились на шнур брэ. С деланой задумчивостью перекатывая его в пальцах, Бартош чуть отстранился. В глазах Яна плясали чёрные тени, искажённое отражение лица Бартоша, смятение… и тоскливая, безнадёжная страсть к другому человеку.       — А ещё я думаю, что именно этого ты и хочешь.       Глаза пана едва заметно расширились. Бартош мягко прикусил его за подбородок, коснулся поцелуем ямки под нижней губой.       — Хочешь, чтобы он смотрел, чтобы видел.       Он вжался лицом под челюсть Яна, заставляя запрокинуть голову, и накрыл ртом его кадык, очертил языком. Почти неразборчиво выдохнул Яну в горло:       — Ты хочешь, чтобы он смотрел на тебя, пока ты меня трахаешь.       Бартош не видел, как Ян облизывает пересохшие губы, но слышал. Слышал, как он сглатывает; пахом чувствовал, как медленно крепнет опавший было член пана. Бартош довольно о него потёрся, пятная шею Птачека неторопливыми, влажными поцелуями.       — А если пан чего-то хочет, — на грани слышимости добавил Бартош, — он это получает.       И медленно потянул вниз чужие брэ вместе с шоссами.       Сползая ниже по кровати, обнажая Яна до конца и укладывая на спину, Бартош чувствовал между лопатками чужой взгляд. От двери не доносилось ни звука.       Пока что.       Бартош смял панские брэ и шоссы, комом откинул в сторону. Сунув руку под кровать, нащупал спрятанную там шкатулку. В неотрывно следящих за ним глазах Яна плескались жадный огонь, сомнение и любопытство. Наугад вынув из шкатулки один из флаконов, Бартош отложил её в сторону, вытащил пробку. Потянуло сладким, почти приторным ароматом: свежая мелисса, тонкая нотка липовых цветков, пряная — шалфея.       Чуть наклонив флакон, Бартош подставил под горлышко ладонь. Масло тягучей, вязкой нитью легло на кожу, прохладцей лизнуло пальцы. Он наклонился, отставил флакон на пол — а потом, мягко растирая масло в ладонях, встал на четвереньки и устроился у Яна между ног.       Бартош всё ещё чувствовал в пане стеснение; видел его отзвуки в затуманенных глазах Яна, в стыдливом заломе его бровей, в так и не вставшем до конца члене — и в том, как упорно Ян не смотрел в сторону Индржиха. Бартош чутко вслушивался в напряжённую тишину позади. Он знал: от двери открывается прекрасный вид.       Заведя правую руку себе за спину, а левой обхватив полутвёрдый член Яна, он прижался к бедру пана поцелуем, вполсилы прикусил выступающую косточку, тут же вплавил горячий язык в едва заметный, но быстро наливающийся краснотой отпечаток зубов на тонкой коже.       — Я напомню, где мы остановились, — любезно предложил Бартош и обхватил ртом член Яна, одновременно проталкивая в себя первый палец.       Донёсшийся сверху дрожащий вздох — предвестник стона. Лёгкая, тянущая боль. Неповторимое, незабываемое, ни с чем не сравнимое ощущение наполненности. Обжигающий, плотный жар, и тугая теснота, и разливающаяся по венам кипучая похоть…       Бартош медленно закрыл глаза.       Тонкая, нежная кожа под его губами податливо раздвинулась, обнажая головку члена, — соль, горечь, влага; медовая липа и чуть горчащая мятой мелисса. Бартош подался вперёд, вобрал аромат носом, прокатил его по горлу, чувствуя, как член Яна крепнет у него во рту.       Мало. Ещё.       Догоняя стремительно гаснущую искру боли — слабой, сладкой, — Бартош толкнулся в себя вторым пальцем. Сдавленно застонал на члене Яна. Горячий пот лип ко лбу, каплями оседал на бровях и опущенных ресницах, щекотал виски.       Бартош снова почувствовал в волосах руку Яна — и одобрительно замычал, втягивая щёки: мало. Ещё.       Ни терпения, ни выдержки, ни тщательного расчёта в движениях. Он насаживался ртом на член Птачека, насаживался на собственные пальцы, мокрые и скользкие от масла, и плавился, плавился изнутри. От желания и бездумного, животного наслаждения. От напряжения, заставлявшего дрожать поджатые ноги. От боли, от удовольствия.       И от жгущего спину молчаливого взгляда.       Третий палец — если представить, что чужой… Бартоша выгнуло, изломало дугой. Он громко, надломленно застонал, давясь воздухом, сладким маслом, загустевшей от соли слюной — и уже полностью вставшим членом Птачека. Зачерпывая пальцами жар, толкнулся в себя ещё глубже, до самых костяшек. Мало, мало…       Бартош выкрутил кисть. Вздрогнул, когда наконец нашёл нужную точку. Втёрся в неё пальцами, чувствуя, как невольно разъезжаются колени; как напряжение натягивается внутри дрожащей струной и томным теплом растекается в низу живота.       Жарко. Мало. Хорошо настолько, что хочется стонать в голос.       Бартош выпустил член Яна изо рта, уткнулся лбом в живот пана и застонал — громко, откровенно. Он чувствовал прилившую к лицу кровь, её пульсацию в висках; чувствовал руку Яна в волосах и его тяжёлое дыхание. Он сжимался на собственных пальцах, снова и снова толкался им навстречу, его трясло и выламывало.       Хватая воздух ртом, Бартош поднял мутный взгляд на пана Птачека. Тот лежал запрокинув голову и зажмурив глаза, грудь и живот вздымались и опадали в неровном, надорванном ритме. Размягчённая потом и маслом кожа, отпечатки чужих пальцев на бёдрах; переплетение плавных линий и упрямых углов; родинки под пупком — что маковые зёрна. Продолжая ласкать его член ладонью, Бартош вполголоса позвал:       — Индро.       Тишина. Только Ян под ним вздрогнул, неслышно выдохнул. Успокаивая его, Бартош на мгновение прижался поцелуем к изнанке его бедра.       — Индро, так ты запер дверь?       Ни звука. Глухое, бездонное молчание.       Но он всё ещё был здесь.       — Сядь, пан, — попросил Бартош. Когда Ян не отреагировал, рыцарь со вздохом потянул его на себя за руку, помог устроиться поперёк кровати. — Вот так, обопрись на стену.       Птачек послушно откинулся назад, на подсунутую ему под спину подушку. Бартош подцепил его подбородок пальцами, заставил приподнять лицо. Всё затопленное горячим румянцем, оно было сейчас особенно красиво, и даже затуманенные глаза, поплывший взгляд его не портили. Не удержавшись, Бартош погладил его большим пальцем по скуле, щеке, виску, спинке носа, мягкой впадинке в углу приоткрытых губ — и с удовольствием увидел, как Ян, прикрыв глаза, ластится к его руке, едва заметно тянется навстречу ласковому прикосновению.       Бартош перекинул ногу через пана. Замер на коленях, глядя на него сверху вниз, придерживая его голову теперь уже двумя ладонями. Поймал его взгляд, улыбнулся:       — Возьми себя в руку, направь сам.       Птачек обмахнул языком пересохшие губы и кивнул. Одна его рука скользнула вниз, между их телами, вторая легла Бартошу на талию — сжимая пальцами, придерживая, легонько утягивая ниже, пока между ягодиц не упёрлась мокрая, горячая головка.       Обнимая ладонями лицо Яна и неотрывно глядя ему в глаза, Бартош плавно опустился на его член. Одним долгим движением, уместившимся между двумя тяжёлыми ударами сердца; принимая в себя, окуная в себя, окружая собой. Только почувствовав ягодицами напряжённые пальцы Яна, придерживавшие член у основания, Бартош замер на подрагивающих ногах, судорожно выдохнул. Легонько качнул бёдрами — ресницы Яна затрепетали, глаза медленно закатились под веки.       За сорвавшимся с его губ стоном, низким и мучительно сладким, Бартош почти прослушал звук, с которым в двери щёлкнул засов.       Он не слышал, чтобы Индржих выходил, не слышал шагов — но не проверить не мог, обернулся через плечо. Тёмный силуэт Индржиха так и маячил у двери. Всё та же поза, всё те же сложенные на груди руки и закаменевшие плечи.       Но теперь его взгляд — нечитаемый, казавшийся чёрным в полумраке комнаты — был направлен не в пол. Индржих молча смотрел на кровать: на сбитую перину, испятнанную маслом и потом, на разведённые колени Яна Птачека и на оседлавшего его Бартоша. На напряжённый излом его спины, на побелевшие пальцы пана, до боли сжавшиеся на его бедре…       Даже напоровшись на брошенный из-за плеча взгляд Бартоша, Индржих не отвёл глаз. Не поменялся в лице, не дрогнул — но и с места не двинулся.       Проглотив смешанную со стоном просьбу — бесплодную, к нему Индржих сейчас всё равно бы не пошёл, — Бартош отвернулся обратно к Яну. Что ещё ему оставалось?..       Он огладил большими пальцами щёки Птачека, задевая опущенные ресницы. Сцеловал складку между вскинутыми бровями, обжигая губы о румянец на его лбу. Прижался к нему всем телом, почувствовал, как Ян со сдавленным «м-м» обнимает его за талию уже двумя руками.       — Позови его, — прошептал Бартош ему в ухо. Прихватил зубами мочку, самым кончиком языка скользнул по раковине. — Он послушается, тебя — послушается. Он сделает с тобой всё, о чём попросишь. Всё, о чём мечтаешь.       По-прежнему не открывая глаз, Ян качнул головой и уткнулся носом в шею Бартоша. Кожу обсыпало мурашками, опалило его дыханием: торопливым и сбивчивым, потяжелевшим от одной мысли.       Мерно, ритмично раскачиваясь на его члене, туго сжимая собой, упругими горячими стенками, Бартош выдохнул:       — Посмотри на меня.       Ян открыл глаза.       — А теперь позови его. — Пальцы на талии Бартоша стиснулись ещё крепче, до боли впились в плоть. Бартош смотрел в широко распахнутые, подёрнутые поволокой голубые глаза, в беспросветную черноту зрачков, зачарованный бездной чужой любви: по-юному отчаянной, бурной, болезненно острой, болезненно нежной. — Ты же хочешь, чтобы он был с тобой сейчас. Ты…       Бартош подавился стоном, захлебнулся воздухом: Ян резко вскинул бёдра, и рыцарь уронил голову, прижимаясь своим лбом ко лбу пана. Воздух между ними раскалился добела, загустел от пота, аромата масла, похоти, греховной сладости.       — Ты хочешь взять его, — срываясь на рык, хрипло прошептал Бартош. — Хочешь, чтобы он взял тебя. Целовал, раскрывал тебя пальцами, позволил раскрыть себя.       Бартош легонько встряхнул голову Яна, не позволяя зажмурить глаза, спрятаться, снова уплыть в ощущения. Ухватился за расфокусированный взгляд, склонился ещё ниже, с каждым словом едва не задевая губы пана своими:       — Я знаю, что ты хочешь кричать на его члене. Встать перед ним на колени. Или наоборот, смотреть, как он насаживается на твой член; слушать, как он под тобой стонет. Я знаю, что ты этого хочешь.       Ян толкался в него всё быстрее, размашисто и глубоко. Постанывая, подаваясь ему навстречу, Бартош заговорил быстрее, лихорадочно, почти неразборчиво:       — Хочешь раздвинуть перед ним ноги, хочешь закинуть их ему на плечи, пустить его в себя, сжиматься на нём и выгибаться под ним. Я знаю… Я знаю: хочешь его рот, хочешь кончить ему на язык, на лицо, внутрь него. Я знаю, чего ты хочешь.       «Индро», — выдохнул Ян беззвучно, одними губами. Бартош поймал это слово ртом, огладил языком: на вкус как раскалённое железо, горькие летние травы и пепел.       — Позови… ах-х!.. позови его, пан, — уже не волнуясь, услышит ли его от двери Индржих, простонал Бартош. Член Яна распирал его изнутри, раздвигал жаркую тесноту, входил снова и снова, горяча кровь и путая мысли. От каждого движения по телу волнами раскатывалась мелкая дрожь. — Он подойдёт…       Бартош на миг опустил веки, но тут же вскинул взгляд снова, смотря прямо Птачеку в глаза:       — Потому что он тоже этого хочет.       — Индро… — зажмурившись, почти неслышно простонал Ян.       Руки Бартоша соскользнули с его лица на шею, на затылок, пальцы запутались в коротких волосах; распахнутый в жадном глотке воздуха рот впечатался пану в висок в коротком, смазанном поцелуе.       — Громче.       — Индро…       — Громче. — Бартош запрокинул голову и застонал в голос. Сжался на члене Яна, задвигал бёдрами быстрее, насаживая себя на твёрдый ствол; ладони слепо огладили затылок пана, шею, легли на плечи. — Громче… Да, да, ещё, громче, ещё!..       Имя Индржиха срывалось с губ Яна на каждом толчке. Хриплым стоном, просьбой и мольбой: Индро. С благоговением и нежностью, с жадной страстью, надломом, звериным голодом:       — Индро!.. Боже, Индро…       На обнажённом горле Бартоша сомкнулась ладонь. Широкая, жёсткая, незнакомая — обхватила под челюстью, заставляя с хрипом выгнуться в спине, податься назад.       — Этого ты добивался? — выдохнул ему в ухо Индржих. На поясницу опустилась вторая рука, не позволяя Бартошу сняться с члена Яна, наоборот — с силой насаживая на него. Бартош задрожал: от сладкой боли, от удовольствия, от тепла и тяжести чужих ладоней.       В голове всё плыло, в глазах начинало темнеть. И единственное, что Бартош смог ответить Индржиху, — задушенное, требовательное:       — Ещё.       Рука на его пояснице скользнула ниже, рука на горле — сжалась крепче. Огрубевшие от мозолей пальцы оцарапали ягодицы, нырнули между, размазывая по коже масло и вязкие капли пота. Бартош почувствовал, как напрягается внутри член Яна. Услышал под собой стон, ощутил неясное движение под ладонями, по-прежнему лежавшими на плечах Яна. Сердце в груди ныло, трепыхалось, билось о рёбра, накачивая кровь похотливым жаром. Горла вдруг коснулись влажные губы Птачека — прямо под ладонью Индржиха.       Очередной толчок внутрь, в распалённое нутро. Чуть больнее, чем раньше; чуть полнее, чуть грубее. Чувствуя, как Индржих проталкивает в него палец, почти сразу добавляет второй; по-прежнему чувствуя твёрдый член Яна в себе, чувствуя, как пан вжимается лицом ему в шею; чувствуя восторг и пьянящую боль, Бартош ахнул, увяз в своём же протяжном горловом всхлипе. За собственным голосом и стуком крови в ушах с трудом разобрал горячечный шёпот Птачека:       — Чувствую… Я тебя чувствую.       И следом — чувственным стоном:       — Индро-о…       Их голоса — Бартоша и Яна — сплетались воедино. Плёнкой пота оседали на коже, раскаляли душный воздух, и без того обжигавший губы на каждом вдохе. Внутрь толкнулся третий палец. Ян зашипел Бартошу в шею, и только тогда он понял, что впился пану в плечи до побелевших ногтей. Но разжать хватку сил не было. Его распирало чувством наполненности, распирало жаром и внутренним напряжением, и казалось, расслабь он ноги, пальцы, спину, задницу, что угодно — и его разорвёт на части, распорет по швам.       По горлу заскользили сухие губы, влажный язык: Ян целовал пальцы Индржиха, сомкнувшиеся у Бартоша на шее. Ухо и взмокший висок опалило тёплым воздухом: это Индржих, положивший подбородок Бартошу на плечо, тихо и коротко выдохнул имя своего пана.       В следующий миг пропали пальцы внутри, пропала сжимающая горло рука, спину обожгло прохладой. Жадно хватая ртом загустевший, душный воздух, Бартош попытался обернуться — Ян не позволил, прикусил за подбородок. В голове немного прояснилось, и Бартош уткнулся носом в его волосы, губами собрал запах вина, сливовой ракии, мыла, разгорячённой кожи…       Он успел вновь потеряться в размеренном, неторопливом ритме: вдох, выдох, толчок; вдох, выдох, толчок. Теперь в нём остался только Ян, медленно и плавно наполняющий собой до упора, слабо постанывающий Бартошу в шею. Слизывающий с его кожи невидимые отпечатки пальцев Индржиха. Ладони пана постепенно спустились ниже, от талии Бартоша до его ягодиц; короткие ногти врезались в плоть.       Как внезапно утихшая метель, как резко прекратившийся ливень — после трёх пальцев и члена снова ощущать в себе один только член было странно. Странно было после четырёх ладоней на коже снова чувствовать только две; после жара двух тел, спереди и сзади, — снова мёрзнуть со спины.       Куда всё-таки?..       Между лопатками упёрлась тяжёлая рука, заставляя Бартоша наклониться вперёд, на пана, врезаться в него грудью. Ян под его напором охнул, не удержался в сидячем положении и упал спиной на уже остывшую подушку.       Ладони на ягодицах Бартоша вдруг разом потяжелели — как будто под весом чужих рук.       — Раздвинь в стороны, Ян, — раздался над плечом чуть хрипловатый голос Индржиха. — Для меня.       Бартошу резко стало нечем дышать.       — Но… — Ян под ним нахмурился, вскинул неуверенный взгляд на Индржиха. — Это не слишком?..       — Ровно этого он и хотел. — Индржих вновь обхватил горло Бартоша ладонью, погладил, вминая рвущийся наружу стон обратно в глотку. Бартош почувствовал его дыхание возле уха, ощутил тяжесть его подбородка на плече, мазнувший вдоль ниточки пульса кончик носа. — Разве не так?       Воздуха. Не хватало воздуха.       Пальцы Яна, повинуясь пальцам Индржиха, отвели одну его ягодицу чуть в сторону, раскрывая Бартоша ещё больше, обнажая, мучая. Голос Индржиха сорвался на охриплый, низкий рык:       — Разве не так?       — Да, — выдохнул Бартош.       — Кажется, пан Ян тебе не верит, — цокнув языком, пробормотал Индржих. Коротко, зло цапнул Бартоша зубами за мочку уха. — Давай ещё раз. Этого ты хотел?       Бартош кое-как сфокусировал взгляд на неуверенном лице Яна:       — Да.       Ладонь Индржиха, накрывавшая собой ладонь пана Птачека, исчезла. Между ягодиц, прямо в то место, где соединялись тела Бартоша и Яна, уткнулась крупная, гладкая, мокрая от масла головка члена.       — Ещё раз, — направляя себя рукой, сдавленно просипел Индржих. — Хотел двоих сразу? Обоих хотел?       И Бартош, чувствуя, как в него — с усилием, через сопротивление мышц, через жгучую боль — проталкивается второй член, бесстыдно простонал:       — Да-а!..       Довольно выдохнув ему в ухо, Индржих одним рывком вошёл до конца — и в глазах у Бартоша всё померкло.       Он помнил собственные разъезжающиеся колени, собственный надорванный голос. Помнил, как задыхался. Как сжимался на двух членах сразу, крепко стискивал внутри себя, сходя с ума от боли и удовольствия, ломая ногти о плечи Яна. Он помнил расширившиеся, заворожённые глаза пана прямо напротив — и откровенные стоны Индржиха за спиной. Горло обнимала его уверенная рука. Пальцы Яна зарывались Бартошу в волосы. Звонкий голос пана эхом бился о стены спальни: «Я тебя чувствую, о господи, господи боже, Индро, я тебя чувствую», — уже не шёпотом, но почти вскриком, снова и снова. Распятый между двумя горячими телами, между шляхтичем и бастардом, между паном и его не посвящённым рыцарем, между парчой и льном, Бартош — благородная кровь, привычка служить — был между ними во многих смыслах. Он не мог двигаться, не мог думать, ничего не мог — только раскрываться и отдавать, смаргивая слёзы. Выгибаться навстречу. Содрогаться на каждом толчке — и чувствовать, как немеет низ живота и поджимаются пальцы на ногах.       Это длилось, и длилось, и длилось. Бесконечно, беспощадно. Кажется, Индржих что-то рычал у Бартоша над ухом — кажется, Ян ему отвечал. Кажется, Бартош выл на одной ноте, пока Ян не заткнул ему рот своим. Между губ скользнул мокрый язык, огладил шёлковое нёбо. В следующий миг член Бартоша, упирающийся Яну в живот, обхватила чья-то рука; Бартош понятия не имел, чья именно. Пара движений, сжавшийся вокруг головки кулак — и струна напряжения внутри лопнула, наслаждение выплеснулось через край. Зажмурившись до кругов перед глазами, Бартош глухо застонал Яну в рот.       В долгий, наплывающий сладкими волнами оргазм его швырнуло почти против воли. Бартош выгнулся, пятная вязким семенем живот и грудь Яна. Провалился в глухую черноту, ослеп и оглох — осталось только невероятное чувство облегчения и головокружительно яркого, звенящего удовольствия, удавкой сладкого спазма захлестнувшего шею.       Когда он хоть немного пришёл в себя, всё продолжалось. Они продолжали. Беспорядочно, в двух несвязных ритмах толкаться в его разнеженное и расслабленное после оргазма нутро; наполнять собой, растягивать, терзать, распалять то, что хотело остыть. Бартош обессиленно уткнулся лицом Птачеку в шею, обнял его за спину дрожащими руками, прикрывая глаза.       Ян под ним всхлипнул. Ладонями сжал талию Бартоша, с силой потянул вниз, насаживая на себя особенно глубоко. Ритм сорвался окончательно, скатился в череду мелких и дробных толчков. Бартош, едва сдерживая болезненный стон, почувствовал, как член пана будто увеличивается в размерах, давит на чувствительные, разгорячённые стенки. Издалека, словно через толстую пуховую подушку, услышал дрожащий голос:       — Ин… Индро…       Через мгновение Индржих накрыл пальцы Яна у Бартоша на талии своими, сплёл их накрепко, намертво. К мокрой от пота спине прижалась широкая, твёрдая, тёплая грудь Индржиха; Бартош лопатками ощутил неровный стук его сердца.       — Я здесь, — прошептал Индржих. — Здесь, я здесь.       Ответный стон Яна прозвучал сдавленно, приглушённо, и Бартош, с трудом повернув голову, увидел, как пан и его оруженосец жадно целуются у него над плечом. Как Ян беспомощно сводит брови, — будто ему больно. Как Индржих осыпает его лицо поцелуями и лихорадочным, неразборчивым шёпотом; губами касается его щёк, его закрытых век, кончика его носа, его лба, тени от опущенных ресниц на его скулах — и вновь торопливо приникает к губам, толкается между ними языком.       Ян слабо, едва ощутимо выгнулся в спине. Изнутри обожгло влагой — вязким, горячим, как кровь, семенем. Бартош снова невольно сжался, чувствуя вибрирующий стон в груди Яна; чувствуя, как его член пульсирует глубоко внутри Бартоша, как из него выплёскивается расплавленный жар, всё напряжение этой ночи. Бёдра Яна замерли — но Индржих продолжал мягко толкаться вперёд: притираясь своим членом к члену Яна, вбивая его семя в Бартоша.       Ян дрожал под ним, исступленно отвечал на ласки Индржиха; то улыбался ему в губы, то тяжело дышал распахнутым ртом. Только когда его обмякший член выскользнул из Бартоша и шлёпнулся на уже мокрый от пота и семени живот, Индржих наконец оторвался от своего пана. Неожиданно ласково чмокнул Бартоша в плечо, севшим голосом прошептал:       — Потерпишь? Пока я?..       Бартош кивнул. Успел опустить голову и увидеть, как от его задницы к члену Яна тянется блестящая и мокрая, чуть розоватая нить: масло, пот, семя, капля беззлобной, случайной крови. В кои-то веки пролитой не в сражении, не из ненависти — из любви. А потом Индржих выпрямился, потянул его за бёдра на себя, заставляя встать на четвереньки, и Бартош вновь с головой провалился в бездонный омут из движений, толчков, сбитого дыхания и растущего изнутри напряжения.       Рассудок отказал ему окончательно. Бартош очень сомневался, что вёл себя подобающим рыцарю образом. Вот как обезумевшая в течку сука на псарне — пожалуй. Он изгибался на члене Индржиха до боли в спине; жадно подавался ему навстречу, вслух умолял: ещё, больше, глубже, ещё, вот так, вот так!.. Капли пота со лба и волос Индржиха падали Бартошу на ягодицы, жгучими пятнами расплывались по коже. Руки Яна, продолжавшего лежать под ним и понемногу приходить в себя, вяло гладили Бартоша по лицу, убирали со лба влажные волосы, заставляли держать голову прямо. Кажется, Бартош успел кончить ещё раз — хотя не был в этом уверен. Оргазм смазало, смяло под шквалом ощущений, в котором туго переплетались усталость, боль, мучительное удовольствие и неутолимый, ненасытный голод: до ласки, до страсти, до единения тел.       Он вынырнул из этого раскалённого марева за миг до того, как Индржих врезался в него последним, самым глубоким толчком и с тихим, пьяным стоном вжался в его ягодицы. Кончая глубоко внутри, наполняя собой, мешая своё семя с семенем Яна. Только тогда Бартош наконец смог позволить себе уронить голову на грудь Птачека и отключиться.       В душной, обессиленной полудрёме он ещё чувствовал, как Индржих аккуратно перекатывает его на бок и укладывает на кровать, укрывает его же, Бартоша, рубахой. Слышал тихие разговоры и шёпот, постепенно уплывшие куда-то назад, к камину.       Что именно там делали пан Птачек и его оруженосец — уже не слышал. Но догадаться, ей-богу, было несложно.

***

      Разумеется, когда он проснулся наутро — гораздо позже обычного, — в комнате никого уже не было. Видимо, Индржиху хватало не только рассудительности за двоих, но и упрямства, чтобы переспорить своего пана: Бартош с трудом мог представить, чтобы разморенный, заласканный Птачек без пререканий потащился через весь замок обратно к себе.       Между ягодицами жгло огнём. Едва сев на кровати, Бартош зашипел сквозь зубы:       — Кур-рва мать!..       Боль равномерно растекалась по позвоночнику, пояснице и спине, но стоило только шевельнуться — концентрировалась в одной, самой уязвимой точке и жалила нещадно. Бартош с досадой поскрёб пальцем заскорузлые белёсые следы на своём животе и между бёдрами. Нехотя признал: в купальни идти придётся сейчас, не откладывая.       Кое-как, через тихий стон поднявшись и более-менее расходившись, он оделся, сгрёб в кучу покрывала с пола и похромал вниз. Заглянул по пути на кухни, отдал обещанные гроши служке. Уже подходя к купальням понял, что припадает на одну ногу почти незаметно: привычное к бою, боли и мужской любви тело послушно справлялось само.       Бартош как следует вымылся, позволил себе немного посидеть в горячей воде. Сначала заболело только сильнее, зато потом разогретые мышцы успокоились, чуть расслабились. Выйдя из купален, Бартош пригладил ещё влажные волосы и неторопливо пошёл обратно к замку. Сегодня ничего делать не хотелось, но, к сожалению, дела не ждали. Вообще-то Бартош с самого прибытия в Троски отдувался за сотника Томаша и один день в постели уж точно заслужил… Очень жаль, что сказаться прихворавшим не позволяли ни гордость, ни обстоятельства.       Проходя мимо ристалища, Бартош замедлился. За деревянной оградой бились на мечах Индржих и Ян Птачек: обмениваясь ударами, выпадами и беззлобными шуточками. При одном взгляде на Яна у Бартоша сладко заныло между ног; при взгляде на Индржиха на миг показалось, что горло вновь обнимает, пережимая кровоток, его тяжёлая ладонь.       Ни пан, ни оруженосец Бартоша не замечали, увлечённые друг другом. Бартош беззлобно фыркнул: и ведь никакой благодарности.       — Пан Бартошек! — окликнули из-за спины. Бартош рассеянно обернулся, кивнул запыхавшемуся служке, бежавшему к нему от самых ворот. — Пан Бартошек, просили… Вам просили передать, что пан Отто ожидает… в зале…       — Да отдышись ты, — со смешком предложил Бартош. Смерил коротким взглядом симпатичное, хоть и раскрасневшееся лицо: немного наивные зелёные глаза, вздёрнутый нос, совершенно открытое выражение — ни намёка на интерес и симпатию, не считая обычного восхищения молоденького низкородного парнишки рыцарем в красивых доспехах.       Нет, тут ловить нечего. Бартош отвёл взгляд и вновь повернулся к ристалищу; зачем — сам не знал. Там ловить было уже нечего.       Ну хоть посмотреть приятно.       — Пан Отто велел передать, что ожидает в большом зале, — наконец продышавшись, важно сообщил служка. Тут же растерял любую серьёзность, зачастил: — Я сначала сюда побежал, ну, где вы обычно стоите. Смотрю — нет вас. Я тогда к вам, на самый верх. Стучал-стучал, а вас и там нет. Ну, думаю, дела! Я…       — Я понял, понял, — рассмеялся Бартош. — Главное, нашёл, молодец. Скажи-ка лучше, вдруг знаешь: срочное у пана Отто дело?       Парнишка, порозовевший от похвалы, кивнул:       — Отложений не терпит, пан Бартошек. Что-то про Небаков — вроде как выдвигаемся в ближайшие дни. Пир будет…       Бартош рассеянно кивнул, откидывая прочь любые мешающиеся мысли. Значит, поход на Небаков. Нужно срочно перепроверить амуницию ещё раз, пнуть местного идиота-кузнеца и сходить справиться о здоровье сотника. Допустим, тот всё ещё плох. Кого бы тогда оставить за главного? Лукаша Рябого? Так он весь замок в кости проиграет, а пана Отто на сдачу заложит. Может, Петра?..       — …думаю. Соскучились же наверняка по приключениям, засиделись совсем, — прорвался сквозь пелену размышлений звонкий голос служки. Бартош сосредоточил взгляд на нём, на его жизнерадостном лице, расплывшемся в широченной улыбке. — Скучно у нас тут мастеру меча, наверное, после стольких сражений.       Бартош покосился на ристалище, где заливающийся ехидным смехом Ян Птачек как раз ставил подножку своему оруженосцу.       — Скучно? Мне? — фыркнул он. — Ни в коем случае.