Тебе кажется

Самое красивое место в глубинке Англии — обрыв над рекой, а перед ним расстилается огромное поле до звезд. Здесь трава мягче шали, и в нее приятно завернуться по весне. А еще приятно лежать в обнимку с тем, кого любишь. Солнце греет спину, мягкий ветер ласкает щеки. Губы Люцериса — черешня с молоком, сладкие и теплые. Волосы — словно трава в вольных выпасах. Эти волосы мять бы часами в руках и любоваться шелковистыми кудрями. Эймонд часто приходит сюда по весне с Люком. Вот сегодня они принесли с собой скатерть, разложили сочные фрукты, свежий хлеб и жирные вкусные сардельки. Люк доедает ведерко черешни и сладкими губами дразнит Эймонда. — Хочешь черешни? Слижи, — смеется он. Солнце смеется вместе с ним, потому что Люк — он и есть второе солнце. А, может, и первое, для Эймонда так точно. — Если бы тебя не было, тебя бы стоило придумать, — Эймонд ласково обнимает своего друга, нежно прижимаясь сзади. — Люблю тебя. — Но я здесь, и я собираюсь накачать тебя углеводами под завязку. Они катаются по траве, и Эймонд давится теплым поцелуем. Объятия Люка обхватывают жарким одеялом. Он горячий и мягкий. Иногда Эймонду кажется, что он, наконец, обрел свое счастье. Тихое и спокойное. Без людей. В уединении старого поместья. Чтобы жить вместе, им пришлось уехать от родителей и своих больших семей, потому что семьи не приняли их выбор. Эймонд часто размышляет о том, что люди не любят, когда кто-то счастлив рядом с ними. Счастье пугает смертных, и свое Эймонд прячет далеко от всех. Счастье любит тишину, а еще отсутствие интернета и лишних разговоров. Им хорошо вдвоем, и Эймонда все устраивает. Вечером Эймонд косит траву в саду Люка, ругаясь на триммер, леска которого постоянно выскакивает из барабана. Но Люк любит, чтобы трава была выкошена почти вровень с землей и не мешала растениям. Сад — особая любовь Люка. Он ходит, словно юный мичуринец, с секатором в руках и постоянно подравнивает груши, сливы, яблони причудливых сортов и размеров. Также он ухаживает за прудиком в середине сада, очищает его от ила и подсаживает розовые водяные лилии какого-то редкого сорта. Какого, Эймонд не помнит. После покоса во дворе пахнет сырой травой и срезанными цветами, а еще пахнет солнцем и счастливыми глазами Люка. Эймонд знает, что глаза не пахнут, но Эймонд писатель, а еще он влюбленный дурак, который рядом с Люком готов принять многие вещи, включая странные метафоры. — Смотри, Эймонд, я прикрыл корни клубники компостом вперемешку с опилками, и теперь земля под ними всегда влажная. Я же говорил тебе, что мульчировать почву придумали боги, чтобы растения всегда получали влагу и углекислый газ. — Ты говоришь, как профессор Ларис, наш бывший преподаватель биологии в средней школе. — И в чем Ларис неправ? В нашем климате без мульчи никак нельзя, сухая земля — гибель для растений. Эймонд не согласен с профессором Ларисом, потому что под мульчей копятся слизни и влажная почва постепенно покрывается плесенью, но раз уж Люк уверен, что мульча была придумана богами, чтобы сделать сады царицы Семирамиды не сказкой, а реальностью в одном отдельно взятом поместье, Эймонд с этим согласится. Эймонд согласится со многим, лишь бы только Люк был рядом и любил его. Лишь бы только гладил его горячими руками длинными летними вечерами. За обыденными разговорами наступает вечер, и влюбленные уходят в дом. Прогретый за день солнцем воздух нагревает комнаты, но это приятное тепло, дающее радость, и от деревянных стен слышится едва заметное потрескивание. Эймонд гладит Люка по волосам и целует в макушку. Люк задумчиво трогает ладонь Эймонда, они молчат и слушают дыхание друг друга. — Я благодарен тебе, Люк, — голос Эймонда в тишине похож на скрип старого граммофона. — Не начинай, Эйм. Мы четыре года вместе, и сто раз говорили уже об этом. — Я знаю, но все-таки без тебя я никогда бы не смог, — он сглатывает, — не научился говорить о чувствах. Люк поворачивает голову и внимательно смотрит, а после ласкает его по щеке. — Мы оба многому научились за эти годы. Я не жалею ни об одном дне, проведенном с тобой. — Мы могли бы переехать ближе к цивилизации, если хочешь. Где есть канализация и интернет. — Не хочу, — Люк сводит брови и его лицо на минуту словно морщится от боли, а маленькая родинка в углу рта под губой тревожно шевелится — не хочу опять спорить с матерью о тебе, ругаться с Деймоном, я хочу просто быть рядом и слушать твое дыхание. — Я хочу извиниться за тот вечер и аварию, — Эймонд крепко сжимает Люка, так что кости хрустят. — Я же сказал, не вспоминай больше об этом, мы оба плохо контролируем агрессию, просто не надо. Ты и я вместе, остальное — неважно. Глубокий поцелуй превращается в вишневое красочное сплетение рук, ног, судеб. Если бы Люка не было, его точно стоило бы придумать. Придумывать — это работа Эймонда. Он вообще-то писатель. Он издается, его романы любят и он хорошо зарабатывает. Ну как хорошо. На жизнь с Люком вполне хватает. У них огород, куры и утки, свои яйца и даже коза. Настоящая коза, которая дает молоко. Домашнее хозяйство — вынужденная мера, на которую они пошли, потому что живут далеко от райцентра. Чтобы попасть к ним в дом, нужно сделать крюк в десять километров от центральной дороги, и гости здесь редко появляются. В магазины Эймонд ездит раз в две недели, когда посещает издательство, решает вопросы с гонорарами и новыми книгами. Все остальное время он проводит вместе с Люком. Но все-таки иногда к ним захаживают потерявшие дорогу путники. Вот и сегодня в дверь осторожно постучали. Человек, попросивший еды и ночлега, назвался Эдвином. Он ходил по грибы, ушел по едва видной тропинке в лесу, его телефон сел, и вот он здесь. Он будет очень благодарен, если хозяин подскажет дорогу и даст немного еды. Эймонд приглашает уставшего путника к столу, разговор течет медленной янтарной каплей, тишина и умиротворение на кухне отражаются такой же тишиной в сердце. Люк не любит незнакомцев, они вызывают у него головные боли и панические атаки, а также приступы социофобии. Но сегодня Люк передумал и спустился к ужину, чему Эймонд безумно рад: вдвоем поддерживать светскую беседу легче. — Знакомьтесь, Люк, мой племянник, живет здесь со мной, помогает по хозяйству, — Эймонд нежно оглаживает его по руке и жестом просит сесть рядом. Эдвин замирает куском гранита и замолкает. — Эм. И давно вы вместе? — едва разлепив губы, спрашивает гость. — Четыре года, нам здесь нравится, — Люк улыбается солнцем, — что будете? Яичницу? Салат из помидор? — Да. Пожалуй. Все буду. Я так проголодался. Спасибо, — глаза путника едва не вылазят из орбит, пока Эймонд трогает Люка за талию и ласково улыбается ему. Давясь, словно он опаздывает на последний самолет перед объявлением эвакуации из зоны отчуждения, гость запихивает в себя еду и неловко раскланивается. — Я, пожалуй, не будут вам мешать, ребята, — Эдвин пятится к двери спиной, словно боится повернуться. — Постойте, вы же хотели переночевать у нас, — Эймонд озадачен и не понимает внезапного эдвиного бегства. — Совсем забыл, у меня, это самое, жена должна скоро родить, неудобно получится, если я тут задержусь, спасибо за еду и карту, доброй ночи, — Эдвин машет импровизированной нарисованной от руки картой, натужно улыбается, и исчезает в ночи. Люди странные, а еще они боятся проявлений нежности. Странники редко приходят к ним в дом, но те немногие, что здесь были, всегда, всегда реагировали на любовь Люцериса и Эймонда тревожно, почти с испугом. — Такое ощущение, что он сбежал от нас, — смеясь, говорит Люк, аккуратно прижимаясь к Эймонду в постели перед сном. — Ты страшный одноглазый мужик, который испугал его, уууууууууууууу. — Не думаю, что он испугался, он просто завидует мне, ведь у меня есть ты, — Эймонд целует каждый палец на ладони Люка, — все мне завидуют. — Так завидуют, что убегают от твоего счастья, — Люк хохочет и вдруг резко становится серьезным. — Скажи, что не бросишь меня. Никогда! — Конечно, не брошу, я люблю т, — Люк останавливает его пальцем. — Тише, боги завистливы, не говори это вслух, — устало зевает он и кладет голову на грудь Эймонду. *** Новое увлечение захлестнуло Эймонда горным альпийским потоком — он влюбился в фотографию. Когда каждый день смотришь на самое совершенное творение во вселенной, его хочется запечатлеть не только поцелуями на теле, но и словами в романах, что Эймонд неизменно делает, и визуально на пленке. Когда Эймонд делает первый снимок Люка в саду с секатором, Люк кричит и едва не ломает сортовую яблоню, купленную за много тысяч денег. — Убери немедленно, ненавижу фотографироваться, я просто выкину твой фотоаппарат в компостную кучу. Эймонду непонятна такая нелюбовь к застывшим мгновениям, поэтому он переводит фотоапарат в бесшумный режим и после люковой истерики делает снимки исподтишка. Вот Люк спит, приоткрыв рот, и локоны каштановых волос лезут ему в глаза. Вот Люк возится с лилиями в пруду, стоя раком, он слишком занят, чтобы видеть, как Эймонд его фотографирует. Вот Люк сидит в кресле-качалке с задумчивым выражением лица, его глубоко затронула книга, и Эймонд словно видит, как он переживает сюжет в своем внутреннем мире. Люк — самое совершенное творение бога, и, хочет он того или нет, Эймонд запечатлеет его столько раз, сколько сможет. Ссора происходит внезапно. Эймонд снимает Люка, когда тот готовил пиццу — синий фартук покрылся мучными пятнами, раскрасневшееся сосредоточенное лицо Люка напоминает ему гнома Гимли. Эймонд не может удержаться и делает снимок. Люк неожиданно поднимает голову, удивленно моргает, и его щеки начинают багроветь. Надо быть осторожнее. Не надо рисковать. Но уже поздно. Люк кричит, подбегает к Эймонду и едва не плюет ему в переносицу: — Я же сказал. Никогда! Меня! Не снимай! Я же просил! Какой же ты упрямый. Ненавижу!— фотоаппарат летит в угол и разбивается на части. — Что такого? Ты красив, а это всего лишь фото. — Остатки пленки летят Эймонду в лицо, и Люк убегает наверх. Громко хлопает дверь. — Это же просто фото, — как заезженная пластинка, повторяет Эймонд себе под нос, — что такого-то? — слезы душат его от бессилия и непонимания. Любовь — это не только вишневые поцелуи, но и грозовые ссоры, и разбитые предметы. Тестостероновый коктейль в крови не всегда превращается в бурный секс, иногда он превращается в ремонт мебели. Такова жизнь. Эймонд решает проявить снимки назло Люку. «Ты мой, и я тебя рисую не только словами», — думает он, получая увесистый пакет с фотографиями и расплачиваясь на кассе. Очень хочется посмотреть, но Эймонд торопится домой, потому что небо затягивает черными облаками, и собирается гроза. Проселочную дорогу размоет, если Эймонд задержится надолго в городе, и вернуться будет проблематично. Он заходит домой, словно вор, будто знает, что Люку будет неприятно. Снимки все еще сохраняют тепло машинного бардачка и приятно греют руки. Эймонд берет один, но Люка на нем нет, и это странно. Эймонд совершенно точно помнит, что фотографировал его сидящим на кресле-качалке. Что не так? На втором фото его кухня с небольшим деревянным столом и добротным гарнитуром, но Люка на нем тоже нет. Эймонду становится нехорошо. Неприятное чувство под ложечкой заставляет его волноваться, словно он стоит в очереди перед кабинетом врача-психиатра перед установлением диагноза. На почти бесчувственных ногах Эймонд выходит в залу и тихо зовет: «Люцерис. Люцериииииис, ты где?» В ответ ему тикают часы и скребется ветка яблони в окно. Держась за стеночку, Эймонд медленно выходит на крыльцо, буквально ощущая свои легкие, которые внезапно начинают очень плохо проталкивать воздух вовнутрь. Люцериииииииииис, мать твою, где тебя носит? Эймонд оббежал вокруг огорода и стаек с гусями и курами, быстро обогнул по диаметру пруд. Люка нет. «Надеюсь, он не уехал к матери», — устало думает Эймонд. И вдруг его берет такая безудержная злость и ярость. Как этот наглый мальчишка посмел его бросить и уехать к матери? Он принадлежит ему, Эймонду, и не смеет убегать без разрешения. Эймонд кровью заплатил за право быть рядом с ним, своим зрением и великолепными перспективами. Он бросил все к ногам этой любви, а что получил взамен? Без-раз-ли-чие?! Эймонд чувствует, что исступление разрывает его надвое. Если бы он был драконом, он бы уже спалил тут все. Трясущимися руками он включает ключ зажигания и едет за Люком. В последний раз Эймонд был в доме Рейниры больше четырех лет назад. Тогда они с Люком уехали оттуда, сильно поругавшись с родителями. Эймонд знает, что его там не ждут. Но звериный гнев толкает его вперед. Даже встреча с неприятными родственниками не пугает его. — Где этот мальчишка? — кричит Эймонд с порога, почти открывая дверь ногой. Рейнира удивленно вскидывает брови. Она разговаривает по телефону и, прикрыв его рукой, едва слышно спрашивает: — Эймонд, что ты здесь делаешь? — Где он?! — Эймонд верещит почти на ультразвуке. Это невоспитанно, но он не может сдержать себя. Волны адреналина вперемешку с кровавыми пятнами перед глазами выключают чувство самосохранения в ноль. — Кто? — уточняет Рейнира. — Люк. Где Люк? Взгляд Рейниры становится змеиным. Она смотрит на него, не отрываясь, а потом медленно проговаривает, словно учительница, наставляющая двоечника: — Люк всегда в одном месте, Эймонд. Ждет тебя в конце сада. Она что-то говорит ему вслед, но он уже несется туда, где его беспутый друг и почти муж скрывается от него вместо того, чтобы любить и уважать его, пока смерть не разлучит их обоих. Эймонд рыскает взглядом в поисках Люка, и глаз почти разрывается от напряжения. Памятник выскакивает ему навстречу неожиданно. Эймонд просто несется огромными шагами в сторону окраины сада и видит его сквозь деревья. Он похож на мираж. Огромный бронзовый мираж. Эймонд останавливается и несколько секунд глупо смотрит. Зачем тут памятник? Как-то странно ставить памятник при жизни сына или Эймонд чего-то не понимает? Люк выглядит живым и веселым, как четыре года назад. Те же кудри, те же губы, та же полуулыбка, только бронзовая. Эймонд заторможенно подходит и начинает читать надпись: дата рождения и дата смерти. — Должно быть, это какая-то бестолковая шутка, — думает Эймонд, трогая руками выщербленную в камне надпись с датой смерти. Четыре года назад, во время аварии. Но вот только Люк же не умер, врачи его вытащили. Эймонд не хотел, он просто потерял контроль, он хотел испугать и немного проучить, он не думал, что Люк умрет. Какое-то бессмысленное и пустое слово: «умрет». Как он может умереть, если он все эти годы был с ним, обнимал его, готовил ему, выращивал сад для него. Реальность загружается, как в рваной съемке, неспешно и неумолимо. Ему кажется, что это какая-то другая реальность, которой не может быть, он тупо и бесцветно смотрит на дату рождения и дату смерти. И не понимает значения этих цифр. Тошнота накатывает неожиданно, дыхание спирает, перед глазами становится темно. Сердце стучит так, словно он вернулся с кросса наций. Левой рукой держась за памятник, правой Эймонд лихорадочно массирует грудь, приговаривая про себя: «Дыши. Дыши. Лекарства в машине. Просто дыши. Дыши или умрешь». Слюна течет на водолазку, из глаз сочится непонятная жидкость, а в голове шумит. Последний приступ у него был несколько лет назад, но после того, как он съехался с Люком, приступы не повторялись. Таблетки Эймонд возит в машине, он просто не подумал взять их с собой. Какой же он дурак! Ноги Рейниры в зоне видимости появляются неожиданно. Она стоит строго и молча смотрит, как он корчится от боли. — Таблетки в машине, — зачем-то говорит Эймонд. Но Рейнира даже не ведет бровью. Такая же величественная матрона, как и четыре года назад. — Послушай, — медленно произносит она, — Алисента обещала мне, что ты навсегда исчезнешь из нашей жизни в обмен на твою свободу. Ты убил моего сына, и ты все еще не в тюрьме благодаря мольбам твоей матери. Сейчас ты встанешь, развернешься, выйдешь вон в эту дверь, и мы больше никогда тебя не увидим. Ты меня понял? — Я не убивал, — хочет сказать он, но что-то его останавливает. Возможно, это взгляд Рейниры, такой же каменный и пустой, как бронза, которой покрыт памятник. Дрожащей рукой он едва заметно гладит бронзовую ступню Люка, и заторможенно идет в сторону ворот. Возвращаться в дом страшно. Эймонд боится не увидеть там Люка. Страшная мысль накатывает удушливой волной — а вдруг Люк действительно умер? Дом он обходит в гробовом молчании, говорить ему больно. Обходит и не видит висячих садов царицы Семирамиды, лишь бурьян и борщевики выше его роста. Никакого прудика нет, есть лишь устье ручья, который когда-то протекал через их делянку, но высох. Дом старый и скрипит, словно столетний дед. Осознание, что Эймонд все себе придумал и никогда не был счастлив, тягуче заполняет грудь. Сначала он терпит и пытается не плакать, но чем больше он ходит по пустынному заросшему сорной травой дворику и саду, тем тяжелее ему сдерживать соль в носу и глазах. В конце концов, он садится посреди огорода и отпускает себя. Правда так больно рвет душу, словно поезд разрезает тело случайно забредшего на рельсы путника. Не было любви и взаимного прощения, не было тяжелой работы над собой и подарков, купленных специально для Люка. Ничего не было. А вот странный чудак, пугающий заблудших путешественников разговорами самим с собой, был. Писатель, выдумщик и дурак. Ветер рвет облака, пока Эймонд широкими шагами идет в сторону обрыва. Обрыва, где он слизывал с Люка вишневый сок. Река. Обрыв. Дурной ветер. Эймонд кричит: «Лююююююююцерииииииииииис! Лююююююююцерииииииииииис! Лююююююююцерииииииииииис!» Ветер отвечает завыванием и свистом. Эймонд бежит и убеждает себя: «Люцерис живой» (Тебе кажется) «Он меня любит» (Тебе кажется) «Я не прыгну с обрыва вниз» (Тебе кажется) «Я найду его» (Тебе кажется) «Прыгай» — кричит трава «Прыгай» — зовет орел «Прыгай» — ветер шумит «Прыгай» — сердце стучит Звук треснувшей воды был похож на рвущуюся бумагу.