Слуга ночи

Прошлой ночью

пил вино у себя в саду.

В дом вернулся

и заснул в объятьях луны.

Квон Пхиль

Ночь, последовавшая за разговором с Саном, стала для Сонхва тяжёлым испытанием. Несколько часов он беспрестанно ворочался с бока на бок, пытаясь найти удобное положение, но добился лишь того, что задремавшая было боль в ноге пробудилась с новой силой и огнём горела теперь под повязкой, заставляя юношу беззвучно поскуливать в подушку. Нервное возбуждение пронизывало тело, покалывало в висках, не давая расслабиться и сомкнуть, наконец, отяжелевшие от усталости веки. Сонхва снова терзал страх, подпитанный словами Сана; роились в голове мрачные образы, отдавался в ушах зловещий вой с лесной тропы, принадлежавший — Сонхва был уверен — совсем не волкам. Беспомощный, ничего не понимающий, не имеющий возможности объяснить происходящее, он вновь и вновь повторял про себя бессмысленные и ничего не значащие слова, строил догадки, метался от разумных доводов к самым диким предположениям — и вновь заходил в тупик. Мало-помалу страх перетёк в злость — на собственную впечатлительность, на пустоголовых селян с их нелепыми сказочками, на телегу, сделавшую его немощным калекой, на отца, на Сана, на всех и никого сразу, — а злость, в свою очередь, обратилась тоскливым раскаянием, детским наивным желанием спрятаться от всех свалившихся вдруг на голову невзгод там, где он сможет почувствовать себя в безопасности. Когда в узорных ставнях забрезжили преломившиеся золотыми осколками лучи рассвета, Сонхва сдался. Ночь сорвала покровы, обнажила эмоции, разросшиеся и обострившиеся до предела, и они вышли наружу горячими слезами, которых Сонхва уже не мог сдержать. Засыпая, он видел сквозь солёную поволоку Хонджуна: это он, слуга с дьявольскими глазами, дирижировал нестройным хором его страданий, это он был источником леденящего ужаса и адского жара, раздирающих душу Сонхва. Медовая патока его голоса разливалась по комнате, и дышать становилось все труднее; все глубже увязал в ней Сонхва, будто мушка, соблазнившаяся лужицей варенья и нашедшая в ней свою смерть. Образ Хонджуна маячил перед ним, как наяву; неожиданно жёлтый отблеск глаз погас, обратившись чернотой, сползла с губ лукавая улыбка, и красивое скуластое лицо слуги вдруг залила мертвенная бледность, исказившая черты чудовищной гримасой. Сонхва дёрнулся с подушки, хватая воздух ртом, огляделся — над потушенной кем-то свечой курился тонкий дымок, сизый в холодном утреннем свете. Горячка сменилась ознобом. Дрожа от отголосков странного, но такого реального кошмара, Сонхва укутался в одеяло и уснул уже по-настоящему, а проснулся тогда, когда новый день окончательно вступил в свои права, возвестив о себе ярким солнцем и щебетом птиц. У его постели сидел Хонджун. Хмурясь от болезненной ломоты во всем теле, Сонхва повернулся на спину. Слуга почтительно молчал, чуть склонив голову. В тёплом сиянии осени его смуглая кожа приобрела нежный золотисто-розовый отлив, не присущий обыкновенно жителям островов; просветлели глаза, замелькали в растрёпанных прядях озорные солнечные искорки — ничего общего с тем жутким видением, явившимся из бессонницы. Дивясь причудам человеческой психики, способной порождать монстров из случайных ассоциаций и впечатлений, Сонхва приподнялся и почувствовал, как жажда колет горло. Он облизнулся — губы были сухими, горячими и распухшими. — Воды, — хрипло попросил он, и Хонджун, словно того и ждал, тут же поднёс к его рту чашку. Сонхва сделал несколько жадных несдержанных глотков, не замечая стёкших за шиворот струек, потянулся к чашке, желая взять в руки, но Хонджун не позволил ему этого сделать. — Не торопитесь, — подождав, пока Сонхва отдышится, он разрешил ему отпить ещё из своих рук, а затем отставил чашку в сторону. — Кажется, у вас была не лучшая ночь. — Должно быть, это лихорадка, — всё ещё сиплым голосом проговорил Сонхва, содрогнувшись от страшной догадки. — И эти кошмары… Что, если всё-таки заражение крови? Если я… — Мой бедный господин, — ласково оборвал его Хонджун, опуская ладонь на пылающую щеку юноши, — думаю, вы просто простудились той ночью. Не полагали же вы, что уже назавтра сможете почувствовать себя совершенно бодрым, словно ничего и не было? Такие события не проходят бесследно. Вы пережили сильную боль, потеряли много крови, пролежали невесть сколько под ледяным дождём на голой земле; а ведь вы, простите за откровенность, и без того не можете похвалиться безупречным здоровьем. Да, вас ждёт немало неприятных минут — но нет ничего, с чем я бы не смог справиться, уж поверьте. — Но ведь ты не врач, Хонджун, — мимолётное облегчение, испытанное Сонхва при пробуждении, исчезло, и грудь снова сдавило страхом. — И нет народных средств, что могли бы помочь при сепсисе. То, что было ночью… что я видел во сне, о чём думал… Разве так бывает при обычной простуде? — Вы удивительно мнительны, — вздохнул Хонджун. Придвинувшись к постели, он поправил сбившуюся комом подушку, склонился ниже, отводя со лба Сонхва волосы, и — опешивший юноша посчитал на секунду, что всё ещё спит и видит совершенно невообразимый сон, — легко коснулся его губами. — Право, это даже обидно — неужели вы думаете, что я позволил бы чему-то плохому случиться с вами? Вы не умираете, господин — не пока я рядом. — Произнеся эти странные и, пожалуй, даже несколько пугающие слова, Хонджун поднялся на ноги. — А сейчас я принесу вам горячий суп, и ваше недомогание как рукой снимет. Ступая мягко и неслышно, как кот, Хонджун выскользнул за дверь. Обескураженный Сонхва остался неподвижно лежать в постели. То, что сказал — и сделал — Хонджун, порядочно потрясло его, но это, на удивление, помогло: страх ушёл, оставив после себя недоуменное подозрение. Сонхва покосился на чашку, всё ещё стоявшую поблизости. Как именно лечил его Хонджун, отчего он, слуга в забытом всеми поселении, был так уверен в том, что не причинит вреда своему господину? Конечно же, Хонджун не был ни колдуном, ни каким-то неведомым существом из болезненного морока Сонхва; всё это только выдумки, сплетни скучающих старух, горячечный бред — но и отрицать чудачества слуги было нельзя. Сан прав: он столько лет жил здесь один, ни с кем не общался, не видел ничего, кроме гнетущей стены леса и серого склона гор; кто знает, как одиночество могло повлиять на его рассудок, на что он готов был пойти ради того, чтобы удержать Сонхва в поместье? «Не умираете, пока я рядом» — до чего дико это прозвучало! А то, что сделал Хонджун, когда наклонился к нему? Неужели он и в самом деле посмел — и думать о подобном невозможно! — поцеловать Сонхва? Нет, конечно, нет, Сонхва просто не отошел ещё от температурного жара, вот и почудилось спросонок, померещилось в чуть мазнувшем по лбу дыхании Хонджуна. Сонхва покачал головой, досадуя на слугу, что внес раздрай в его мысли — и на себя самого; себя, вообразившего на мгновение то, чего никогда не могло произойти в реальности. Пусть Хонджун и не вёл себя так, как полагалось обычным слугам, но в его взглядах и прикосновениях не было и не могло быть двойного дна. Чудак здесь — сам Сонхва; откуда у него возникли подобные фантазии, с чего вдруг он вообще задумался о Хонджуне в том смысле, в каком обычно думают о молодых и привлекательных женщинах? Взяв чашку, Сонхва вгляделся в матовый фарфор, ещё хранивший тепло чужих рук, — а затем отбросил её в сторону. С тихим дребезжанием чашка прокатилась по полу и замерла под комодом в лужице воды. Сонхва знал: будь на месте Хонджуна любой другой человек — и ему и в голову не пришло бы превратно трактовать подобные действия. Отчего же невинные касания Хонджуна казались ему не такими уж и невинными? Отчего чудилось, что в этом вкрадчивом голосе и неизъяснимой улыбке кроется нечто большее, чем простая угодливость слуги? Хонджун вернулся в спальню спустя несколько минут, неся поднос с несколькими дымящимися тарелками. Даже ощутив исходивший от тарелок аппетитный аромат, Сонхва не сумел заставить себя притронуться к приборам — есть ему хотелось сейчас меньше всего. — Ешьте, — не дав Сонхва возможности отстраниться, Хонджун вложил в его руку палочки. — Знаю, вам не хочется, но это необходимо для того, чтобы вы почувствовали себя лучше. А это, — он со звоном поставил на пол у постели плотно закрытый пузырёк, — ваше лекарство. Не стоит принимать его на голодный желудок. — Лекарство? — непонимающе переспросил Сонхва. Хонджун одарил его улыбкой. — Господин Чхве сказал вчера, что вы потеряли почти все свои запасы — помните? Я посмотрел рецепт. Как я уже говорил — нет ничего, с чем я бы не справился. — Погоди, это же… — Сонхва поперхнулся. — Ты что же, и латынь знаешь? — Вас это удивляет? — Нет, я вовсе не хотел… — против воли Сонхва почувствовал себя пристыженным. — Я не ставлю под сомнение твои способности, Хонджун, только хотел сказать, что это лишнее. У меня осталась небольшая порция, которой хватит на ближайшее время, поэтому тебе совсем не стоило утруждать себя. — Если верить указанной в рецепте дозировке, этой порции вам определённо не хватит, — безмятежно отозвался Хонджун. — Кроме того, ближайшее время — понятие довольно расплывчатое. В сезон дождей и заморозков паромы ходят редко, а вы сейчас совсем не готовы к длительным переездам. Я посчитал, что стоит перестраховаться. — Хорошо. — Мысленно махнув рукой, Сонхва безропотно придвинул к себе тарелку. Да, вот так, хорошо: он будет вести себя, как примерный мальчик, не станет огорчать беднягу отказами, нелепыми подозрениями и словами о том, что вскорости ему предстоит вновь оказаться в одиночестве. Был ли Хонджун безобидным чудаком, искренне желавшим угодить хозяину, или же помешавшимся отшельником — не всё ли равно? Сонхва ни жестом, ни намёком не выдаст своих смятений, сделает всё, как тот говорит, — а через неделю спокойно вернется в Фудзан, забыв об этом приключении. — Спасибо тебе, Хонджун. Зайдешь за посудой попозже, хорошо? — Если вам нужна помощь… — Нет-нет, в самом деле, не утруждайся. — Сонхва понимал, что его осипший голос прозвучал слишком уж резко, и попытался сгладить момент слабой улыбкой. — Мне несколько неловко есть при других, и уж тем более неловко быть кому-то бременем. Тебе не нужно сидеть подле меня весь день. — Вы никогда и ничем не обремените меня, — твёрдо сказал Хонджун, и от этих слов по спине Сонхва почему-то побежали мурашки. Несколько мгновений слуга молча смотрел ему в глаза, а затем, поклонившись, поднялся. — Приятного вам аппетита. Дверь закрылась за Хонджуном, и Сонхва остался наедине с собственным замешательством. Открыв крышку супницы, он осторожно поддел палочками варёные овощи с кусочками мяса, поднес к лицу — пахло и вправду неплохо; отставив в сторону тарелку, взялся за пузырёк — за толстым стеклом плескалась густая жидкость неопределённого цвета. Сонхва задумался, рассеянно крутя скляночку. Он не верил по-настоящему в то, что Хонджун способен сознательно причинить ему вред, да и никаких оснований для этого представить не получалось; с другой стороны, полагаться на медицинские умения малообразованного деревенского юнца определённо не стоило. Что он мог намешать из собранных в местном лесу трав и кореньев? Хонджун был прав в одном: Сонхва пережил немало бед, а значит, ни к чему рисковать своим и без того не самым благополучным положением. Подтянув поближе принесенный Саном костыль, Сонхва отбросил одеяло. Через несколько минут он, притворив ставни, вновь лежал в постели; опустевший пузырёк стоял у подушки. Сонхва взял в подрагивающие руки палочки, взглянул в слегка расплывающуюся перед глазами тарелку — и отставил её прочь. В горле знакомо закололо песком. Нет, он справится, обязательно выдержит. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть. Сонхва не пришлось оправдываться перед Хонджуном за нетронутую еду — спустя полчаса он снова впал в тягостное забытье на границе между сном и явью. Сосущая пустота, разраставшаяся в желудке, сплеталась с ломотой в мышцах, растекалась по телу, словно некий ядовитый спрут обхватил Сонхва своими щупальцами; ни одеяло, ни стёганый халат уже не могли спасти его от озноба, и юноша крупно дрожал, задыхаясь от каждого нового приступа. К счастью — если в подобной ситуации можно было выразиться таким образом, — на сей раз кошмары оставили его измученный разум. Теперь в голове у Сонхва повис плотный вязкий туман, что вспыхивал алым при малейшем движении; туман этот вскоре затянул всё вокруг, и окружавший Сонхва мир померк и рассыпался, обратившись одной лишь всепоглощающей болью. Нога горела так, что он с трудом давил крик в подушке. Несколько раз он, почти утратив рассудок, тянулся к повязке, одолеваемый безотчётным желанием разорвать, стащить, сбросить с израненной ступни незримое пламя, сжигавшее его заживо, и тут же падал обратно, заходился исступленными хрипами, в одно мгновение забывая и о ноге, и о том, что случилось в лесу, и даже о собственном имени. Иногда, выныривая из беспамятства, Сонхва видел у своей постели неясные силуэты, принадлежавшие, по всей видимости, Хонджуну или Сану; доносилось отдаленное эхо голосов, касались взмокшей кожи чьи-то руки, пахнущие горчицей и чем-то острым полотенца, и исчезали прежде, чем Сонхва успевал вполне осознать их присутствие. Он не знал, сколько минут, часов, дней прошло с момента его последнего пробуждения, сколько пройдет ещё, прежде чем он сгорит окончательно, прежде чем кровь, горчившая на языке, затопит надсадно колотившееся сердце. Времени больше не существовало, как не существовало и самого Сонхва — и он кричал, кричал без звука в эту бесконечную и безграничную агонию. Когда Сонхва открыл глаза, за распахнутыми окнами стояла ночь. Озеро лунного света кипело на полу, плескаясь и подступая к самой кромке отброшенного одеяла; тянулись к темному небу лохматые верхушки сосен, задевая по-осеннему яркие звёзды. В доме царила глубокая тишина. Сонхва пошевелился, вытянул на пробу поджатые ноги — ни боли, ни каких-либо неудобств он не испытал. Подниматься он, тем не менее, не торопился, хоть недавнее напряжение и оставило его без всякого следа. Некоторое время Сонхва лежал недвижно, мерно и глубоко дыша, впуская в лёгкие студёный ночной воздух, лившийся из окна. Его переполняли покой и радостная лёгкость, пузырьками лопавшаяся в отдохнувшем теле — так чувствует себя человек после хорошего сна воскресным утром, когда нет ни дел, ни тревог, ни срочных планов. Наконец Сонхва сел в постели, сладко и со вкусом потянулся — и, не глянув на стоявший неподалёку костыль, поднялся на ноги. Призрачный свет луны преобразил не только его самого: вся комната неуловимо поменялась, обрела детали и черты, которых Сонхва не замечал прежде. Обветшавшая и пожелтевшая бумага на стенах казалась свежей и совсем новой, как если бы её наклеили только вчера; сиял начищенным боком подсвечник, что днём отливал тусклой зеленью налёта. На комоде в углу стояло помутневшее зеркало в тёмно-красной раме, многочисленные трещины и потёртости которого скрывались за небрежной драпировкой. Сейчас ткань исчезла, и Сонхва, приблизившись, смог рассмотреть себя в ровной зеркальной глади. Он был полностью обнажён — должно быть, кто-то снял с него одежду, пока он метался в поту и лихорадке; тонкие длинные руки и ноги светились в полумраке алебастровой белизной без пятен и царапин. Повязка пропала, и Сонхва твёрдо стоял на полу обеими здоровыми ступнями. Это обстоятельство нисколько его не удивило — всё было правильно, так, как и должно быть, и сейчас он никак не мог взять в толк, отчего ещё недавно его снедали беспричинные сомнения и страхи. Он был полон сил и кипучей энергии, толкавшей его наружу, к переливчатому небу и пристальному лику луны. Не думая ни секунды, Сонхва пересёк комнату и отодвинул створку двери. Он оказался в зале тэчхон, разделявшем мужскую и женскую половины дома — вторая была знакома Сонхва куда лучше, поскольку именно там он и прожил большую часть детства. Здесь было так же тихо и пустынно, как и в видневшемся за верандой внутреннем дворике, густо поросшем сорной травой; от чуть поскрипывавшего деревянного настила тянуло сквозняком, но холода Сонхва не ощущал. Ступая все так же уверенно и без колебаний, он вышел на веранду — в лицо пахнуло прелой листвой и морозом. Вытесанный из камня порог был крутым и неровным, края плит впивались в кожу, но Сонхва не сбавлял шаг, не смотрел под ноги, уходя всё дальше за дом, минуя колодец, неряшливые клумбы и запрятанный в зарослях орешника алтарный домик — следуя за незримым и неотвратимым, что упорно тянуло его вперед. На заднем дворе буйно разрастались малина и папоротник, полностью поглотив просевшую изгородь. Сонхва сделал ещё несколько шагов вперед, не обращая внимание на цепляющие ноги колючки, пробрался сквозь крепко сплетённые ветви, обломки дерева и камней, и оказался на самом склоне холма, высившегося над лесом. Луна посеребрила заиндевевшие верхушки, разлилась огненным заревом, охватившим все, до чего дотягивался взгляд. Сонхва замер в снопе слепящего сияния, откинув голову и расправив плечи. Он должен был идти дальше. — Какой же вы непослушный, мой господин. Он обернулся. Ни тростинка, ни лист не хрустнули под ногой Хонджуна, что подошёл к нему вплотную, спокойно глядя снизу вверх. Его рабочий костюм светлого льна сменился на более просторное одеяние в тёмных тонах, но даже под свободно струившейся тканью нетрудно было разглядеть гибкую упругость молодого тела. Это вызывало интерес, и всё же этого интереса недоставало для того, чтобы Сонхва захотелось повернуть обратно. Он снова взглянул на простиравшийся над холмом лес и беззвучно вздохнул. Почему-то ему стало тоскливо. Неожиданно к ладони притронулось что-то тёплое, и Сонхва почувствовал, как Хонджун мягко, но настойчиво тянет его на себя, приникает всем телом, заставляя развернуться. — Разве можно вот так уходить среди ночи? — острый ноготок прочертил линию на груди Сонхва, обвел яремную впадину, поднимаясь к шее. — Вернёмся в дом, Сонхва. Здесь вам делать нечего. Теперь они стояли, почти что прижавшись друг к другу; даже луч лунного света не смог бы проскользнуть меж их тесно прильнувших тел. Хонджун слегка приподнялся на носках, и длинные волосы Сонхва упали ему на плечи; он подался вперед, прикрыл глаза — и, как и утром, коснулся лба юноши едва осязаемым поцелуем. Неожиданно всё вокруг пришло в движение: зашептались деревья, потревоженные ветром, зашелестели лапчатые ветви сосен, вспугнув стайки задремавших птиц. Гипнотическая сила, овладевшая Сонхва, исчезла, и он вздрогнул. Глядя на Хонджуна так, словно видел его впервые, он потянулся к нему в ответ, не зная ещё, что хочет сделать, — но тот отстранился, увлекая Сонхва за собой. Накидка, что была на слуге, накрыла Сонхва с головой тёмным облаком, и он незаметно для себя снова оказался в постели. Хонджун укутал его в одеяло, притянул к себе, не давая отодвинуться. Его запах был пряным и будто бы жжёным, а сам Хонджун — горячим и податливым. — Спите, — он накрыл глаза Сонхва ладонью, и юноша покорно сомкнул веки. — Я буду рядом, обещаю.

***

Боль и холод вернулись на следующее утро. Проснувшись и ощутив на ноге уже ставшее привычным давление повязки, Сонхва едва не расплакался от обиды и разочарования — ведь ещё совсем недавно ему было так хорошо, отчего же он должен опять возвращаться туда, где его ждали новые мучения? — но в том, чтобы лежать и сетовать на судьбу, не было никакого смысла, и потому он, собравшись с духом, открыл глаза. Ни Хонджуна, ни кого-либо ещё рядом не оказалось, хоть от подушки ещё и тянуло легким запахом костра. Оглядев погружённую в утренний сумрак комнату, Сонхва заметил у изголовья постели курильницу и сконфузился. Конечно же, это был только сон, ничем иным случившееся и быть не могло, — хотя, следует признать, этот сон отличался от виденных им прежде. И с чего вдруг ему опять привиделся этот слуга? Сонхва вспомнил, как стоял без стыда перед Хонджуном совершенно нагой, вспомнил мягкое тепло чужого тела в своей постели, и к его щекам прилила кровь. Спустя несколько мгновений острого запоздалого смущения он, впрочем, запретил себе всякие размышления на эту тему — мало ли, что может присниться во время лихорадки! — и внимательно прислушался к своим ощущениям. Горло саднило, плечи и спина ныли так, словно он несколько часов кряду таскал тяжёлую поклажу, и всё же это не шло ни в какое сравнение с тем, что ему пришлось пережить накануне. Горячка наконец-то отпустила Сонхва; сейчас он, пожалуй, даже смог бы самостоятельно подняться с постели — но сделать этого не успел. — Проснулся? — задвинув створку двери, Сан приблизился к постели и опустился на колени. Он двигался осторожно и медленно, будто боялся потревожить Сонхва резким жестом или звуком. — Тебе лучше? — Кажется, — кивнул юноша, тут же поморщившись от прострелившей виски боли. В его голосе ещё слышна была простуженная хрипотца, но, по крайней мере, он мог говорить внятно. — Что со мной было? — Сильный жар, — ответил Сан, нахмурившись. Под глазами друга залегли глубокие тени, и Сонхва с раскаянием подумал, что минувшая ночь стала испытанием не только для него самого. — Тебя всего трясло, ты метался, не приходя в сознание, не помогали никакие примочки и припарки… Потом ты как будто успокоился и уснул, только кашлял и стонал иногда. — Я… ничего странного не говорил во сне? — Сонхва помедлил, подбирая слова и заранее боясь того, что может услышать. — Ничего странного не делал? Например… ходил куда-то? — Куда бы ты пошёл в таком состоянии? — удивился Сан. — Нет, ты спал так крепко, что я даже испугался поначалу. Хонджун сказал, что у тебя был кризис, и теперь тебе нужно хорошенько отдохнуть. Я ушёл к себе, пролежал без сна почти до самого рассвета, но у тебя всё это время было тихо. Сонхва с облегчением вздохнул, только теперь позволяя себе расслабиться и отпустить мысли о странной ночной прогулке по саду. Он не понимал, почему вообще принялся расспрашивать Сана об этом — ведь даже если бы он и в самом деле страдал сомнамбулизмом, то вряд ли смог бы пройти и полшага без костыля, — но, похоже, поразительный в своей реалистичности сон оставил в нём куда больший след, нежели вчерашние кошмары. — А что Хонджун? Где он сейчас? — Ушёл к курятнику еще с полчаса назад. До этого с тобой сидел, обтирал тебя какими-то растворами и благовония эти свои жёг, вроде как от злых духов. Позвать его? — Нет, не нужно, — быстро сказал Сонхва, осознав вдруг, что не сможет смотреть в глаза слуге после того, что видел ночью. Пусть ничего этого и не произошло взаправду, но отвязаться от непристойных воспоминаний было не так-то просто. — Я хочу сказать — я попробую пройтись сам, не всё же лежать здесь сутками. Думаю, свежий воздух мне не повредит. — Пройтись? Одной ногой в могиле был, а теперь вернуться туда хочешь? — Сан нахмурился еще больше. — Сонхва, не глупи. У тебя только-только температура спала, нога переломана, а ещё и твоя болезнь… — От того, что я валяюсь целыми днями в запертой комнате, болезнь никуда не исчезнет, — оборвал его Сонхва. — Сегодня пасмурно, солнца бояться нечего. Подыщешь мне что-нибудь тёплое из одежды? Я просто хочу посидеть на веранде, не больше. Мрачно смотревший на него Сан махнул рукой — казавшийся мягким и уступчивым Сонхва отличался в действительности редким упрямством, что проявлялось особенно ярко тогда, когда речь заходила о его свободе воли. — Хонджун, кстати, выходил ночью во двор, — заметил он уже у двери, и Сонхва вздрогнул. — У меня окно на другую сторону выходит, видел мельком. Спустя полчаса Сонхва, облачившись в простёганное пальто и покрепче перехватив костыль, покинул опостылевшие стены комнаты, впервые за все время пребывания здесь — сам, хоть Сан и маячил за его плечом беспокойной тенью. Пол в поместье был скользким, и ступать приходилось медленно и осторожно, будто бы Сонхва был заблудшим в болоте путником. И всё же даже эта короткая и неуклюжая прогулка подарила ему облегчение, позволив забыть и о болезни, и о недавних событиях, оставивших на языке послевкусие тревоги: в первый раз за долгое время Сонхва смог почувствовать себя взрослым самостоятельным мужчиной, а не беспомощной игрушкой в руках предвидения. Не обращая внимание на вялые протесты Сана, он обошёл поместье, отмечая с каким-то безотрадным удовлетворением, что выглядело оно в точности так же, как и в его сне. Дом, построенный в форме вытянутой буквы «П», делился на два широких рукава, соединенных в одно целое залой и затенёнными верандами; с западной стороны к высокому фундаменту жались кухня и забитая пыльными чанами кладовая, чьи стены просели и опустились в землю на добрую треть. Как и ожидал Сонхва, по соседству с его спальней обнаружился отцовский кабинет. Несколько минут он молча стоял на пороге, глядя на шкафы с книгами и рукописями, стеклянные витрины с кувшинами, статуэтками, украшениями и оружием, всевозможными и разномастными, и вместе с тем неуловимо схожими в своей закоптившейся ветхости, — а затем, развернувшись, направился в противоположное крыло. Именно там, в просторной и залитой солнцем комнате, что была некогда детской, и обустроился Сан. Выглянув в окно, Сонхва увидел убегавшую в спутанные заросли малинника тропу и ощутил, как усилилась дрожь в коленях. Через несколько мгновений он, впрочем, заставил себя преодолеть эту слабость и выразил намерение выйти наружу. Всё более хмурившийся Сан покачал головой и отправился за зонтом и шляпой Сонхва — пусть солнце и в самом деле было тусклым, однако даже такой малости было достаточно для того, чтобы нежная кожа юноши заалела ожогами. Спустившись с веранды, Сонхва остановился и глубоко вдохнул, наполняя лёгкие звенящим ароматом хвои и холода. Привыкнув к шумной суете города, к бессчётному множеству звуков, запахов и образов, мельтешащих в глазах, он испытывал некоторую растерянность, очутившись вдруг в этом царстве сонной безмятежности. Всё вокруг — штрихи гор, проступавшие сквозь молочный туман, пронзавшие небо многовековые сосны, седое кружево инея на дорожках, — затихло и замерло, словно обратившись бледным акварельным наброском на одном из выцветших полотен, что украшали комнату Сонхва. Беззвучным и неподвижным казался даже воздух: здесь, в самом сердце поросшего лесом хребта, не было слышно ни птиц, ни дуновения ветра. Сонхва отвернулся от тропинки, что уходила за угол дома к холму, и прошёлся вдоль западного крыла; осмотрел окруженный расписными колоннами алтарный домик, в очередной раз напомнив себе о необходимости заказать поминальную табличку с именем отца и тут же в очередной раз об этом забыв; обошел внутренний двор с колодцем и платформой, где в тёплые дни сушили зерно, и где сейчас не было ничего, кроме сухих листьев и редких холмиков потемневшего снега. Его начинала одолевать усталость. Почти ничего уже не различая из-за мыльной дымки в глазах, Сонхва вернулся к кухне и опустился на деревянный пол веранды. Чуть поодаль располагались комната для слуг и разнообразные хозяйственные сооружения, среди которых был и курятник; там, у низкой деревянной ограды, Сонхва увидел вскоре Хонджуна, сбрасывавшего содержимое тачки в выгребную яму, — а не без труда присмотревшись, обнаружил, что этим содержимым были тощие и изрядно потрёпанные тушки кур. Оглянувшись, Хонджун заметил Сонхва и низко поклонился. Юноша ответил коротким кивком, продолжая разглядывать слугу уже с куда большим вниманием. Закатанные рукава куртки обнажали его крепкие загорелые предплечья, зачёсанные вверх волосы открывали блестевший от пота лоб и тёмные острые брови. Движения Хонджуна были точными и выверенными, и Сонхва вновь удивился тому, каким непостижимым образом в нём сочетались грациозное, почти девичье изящество и резкая мужественная сила. Поймав себя на этих мыслях, он смешался и опустил шляпу ниже: думать о Хонджуне в подобном ключе было опасно. Слуга тем временем закончил работу и, сбросив вымазанный чем-то бурым фартук, легко перемахнул через ограду. Сонхва приготовился выслушивать очередные увещевания, но на сей раз его ожидания не оправдались. — Вам лучше? — Сонхва кивнул, и Хонджун улыбнулся. — Хорошо. Я рад, что вы смогли встать с постели. — Что случилось? — спросил юноша, указав на яму, над которой теперь курился дымок. К хвойной свежести воздуха примешивалось что-то затхлое, металлическое и довольно неприятное. — А, лиса, должно быть, забралась, — отмахнулся Хонджун. — Ночью я слышал какие-то звуки снаружи, но времени проверить не было. Такая напасть — и прямо перед зимой; и в еду теперь не пустить… — Но ты выходил? — уточнил Сонхва, испытующе глядя в спокойное лицо Хонджуна, пытаясь отыскать в нём — что? Признаки лжи, намёк на угрозу, нечто, что не поддавалось логическим объяснениям и доводам разума, в которые Сонхва так и не смог поверить до конца? — Разумеется. Места здесь спокойные, но осторожность никогда не бывает лишней. — Хонджун стянул перчатки и подступил чуть ближе к веранде, почти касаясь коленей Сонхва; юноша чувствовал исходившую от него энергию, пульсирующий жар разгорячённого работой тела. — Вам не о чем переживать. Иногда в холода дикие звери могут пробраться в курятник или кладовую, но для людей они не опасны. Сонхва склонил голову, понимая, что дальнейшие расспросы будут попросту оскорбительными. Хонджун просидел у его постели всю ночь, не смыкал глаз, стирая болезненную испарину с лица господина, меняя припарки, отпаивая настойками и отварами… Если под безмолвным спокойствием Канджу и скрывалась опасность, то едва ли источником этой опасности мог быть одинокий слуга, живущий в глуши. — Спасибо тебе, — искренне поблагодарил Сонхва, с удовольствием отметив, как столь пугавшие его жёлтые глаза вмиг просветлели и вспыхнули удивлённой радостью. — Если бы не ты, вряд ли бы я смог когда-либо встать вообще. — Разве я мог иначе? — На лице Хонджуна расцвела широкая солнечная улыбка, сделавшая его совсем мальчишкой. — Господин, не хочу показаться назойливым, но сейчас вам не стоит рисковать здоровьем и проводить снаружи слишком много времени. Горный ветер жесток и вероломен: даже в такие дни, как сегодня, нетрудно застудиться до смерти. — Все в порядке, я уже закончил. — Поднявшись с веранды, Сонхва осторожно нащупал костылём твёрдую поверхность под ногами: оставленная недавними дождями сырость схватилась на земле ломкой блестящей наледью. Пройдя, опираясь на стену, несколько шагов, Сонхва остановился. Прогулка вымотала его сильнее, чем он ожидал, но возвращаться в постель не хотелось. — Хонджун, я хотел бы просмотреть бумаги, хранящиеся в кабинете. — Документы господина Пака? — Всё, что есть и что может понадобиться при оформлении сделки. Хозяйственные книги поместья, архивные бумаги, письма и журналы… — Сонхва подумал и добавил: — И всё, что мой отец писал о своих путешествиях и находках. Возможно, какие-то его труды тоже могут представлять ценность. Вскоре Сонхва уже сидел за низким столиком, с которого Хонджун убрал запылившиеся кисти и сланцевые тушечницы; рядом высились стопки бумаг, сшитых лентами и плотно спрессованных пожелтевшим картоном. Запалив свечу — тлевшего в ставнях дневного света едва ли хватало для того, чтобы различить полуистёршиеся строчки, — Сонхва взял верхнюю папку и перелистнул страницу. Через несколько часов ему пришлось признать свою полную неспособность не только к управлению большим поместьем, но и даже к изучению документации, кропотливо собранной неизвестным автором: многочисленные земельные акты, договоры, учётные листы и записи о расходах вызывали у юноши только скуку и раздражение на собственную пустоголовость. Не способствовала продуктивной работе и всё более накатывавшая усталость: пусть болезнь ещё и не взяла над ним верх, давая знать о себе лишь тошнотворной слабостью и резью в глазах, но разобрать что-либо в мелких однообразных столбиках чисел было почти невозможно. И всё же это оказалось куда проще, чем заставить себя просмотреть хоть что-то из аккуратной стопки рукописей с таким знакомым почерком, — к ним Сонхва притронуться так и не смог. Что он чувствовал, глядя на дело отцовской жизни, что испытывал, получив, наконец, возможность прочесть результат многолетних трудов, стоивших Пак Мёнсу любви сына и памяти о покойной жене? Сонхва не хотел копаться в себе. Когда комната окончательно погрузилась в сумрак, он наскоро съел принесенную Хонджуном еду и, потирая опухшие веки, отложил акты о ремонтных работах за последние пятнадцать лет в стопку просмотренных бумаг — позже эти бумаги должны были лечь на стол нотариуса. Пора было спать, и Сонхва поднялся из-за стола. Перед тем, как уйти в спальню, он в последний раз взглянул на белевшие в лунном свете стопки и снова склонился к ним: в нём шевельнулось любопытство. Отыскав учётную книгу, куда вписывались данные о прислуге, Сонхва поднёс её ближе к окну. Восьмидесятые, девяностые, начало нового века; тысяча девятьсот шестой — год, когда семья Пак покинула поместье. На этой дате страницы заканчивались. Сонхва прищурился и ещё раз перелистнул разбухшую от старости и сырости книгу — тот, кто вёл её, отличался немалой дотошностью, каждый месяц предоставляя самый подробный отчёт обо всех наёмных обитателях дома. Имени Хонджуна ни в одном из них не было. Заперев книгу в ящике стола, Сонхва проскользнул в смежную с кабинетом спальню, где тут же зажёг другую свечу — с недавних пор темнота вызывала в нём трудно определимый, но довольно явный страх. Распустив подхваченные лентой волосы, он взялся за гребень и задумался. Отсутствие имени Хонджуна в списках прислуги ничуть не удивило Сонхва; пожалуй, в какой-то мере он даже ждал этого — слишком уж подозрительным был Хонджун, слишком уж много вопросов вызывал с самого первого дня приезда юноши. Но кем же он был, если не слугой, простым бродягой, что забрался в пустующий дом? Ситуация приобретала всё более странный оборот. С другой стороны, подумал Сонхва, Хонджун и в самом деле мог не числиться среди прислуги — ведь он был тогда совсем ребенком, возможно, сыном кого-то из работников, а может, мальчишкой-подмастерьем, каких нанимали порой в большие дома за тарелку супа и возможность жить под крышей. Костяные зубчики гребня дёрнули узелок в прядке, и Сонхва тихо зашипел сквозь зубы. Он предпочёл бы, чтобы его волосами занялся Хонджун. Когда с приготовлениями ко сну было покончено, Сонхва двинулся к уже расправленной постели, но снова остановился на полпути — его не отпускало чувство, что в комнате он был не один. Он прислушался: и в доме, и снаружи всё было тихо. Поставив в уме отметку о том, что неплохо было бы спросить у Хонджуна что-нибудь успокаивающее, Сонхва поднял свечу выше, оглядывая комнату, прошёл мимо ширмы. Костыль гулко и отрывисто постукивал по полу; змеились в углах тени, обманчивые, но безобидные. Неожиданно в привычную картину закрался изъян — Сонхва ощутил его заледеневшей спиной прежде, чем успел увидеть. Он замер. Очень медленно, почти не дыша, Сонхва обернулся к окну и вытянул руку. Сквозь затягивавшую окно бумагу темнело нечто, очертаниями походившее на человека. Луч света озарил его, и обмерший Сонхва увидел, как существо распахивает безгубый рот, как прижимается лицом к бумаге, словно пытаясь пробраться, учуять, ухватить беспомощного в своём смертельном ужасе человека внутри. Длиннопалая пятерня легла на ставни, царапнула с низким скрежещущим звуком. Подсвечник покатился по полу, и комнату заволокла тьма. — Нет, господи, нет! Кто-нибудь, на помощь, помогите! Сан и Хонджун ворвались в комнату одновременно. Всхлипывавший Сонхва сидел у комода, закрыв лицо руками и не слыша ничего, что происходило вокруг; брошенный костыль лежал подле. Мгновенно оценив обстановку, Хонджун бросился зажигать лампы, в то время как опустившийся перед другом Сан тщетно пытался воззвать к нему, тряс за плечи, заглушая рыдания и бессвязные мольбы. Наконец Сонхва успокоился. Забыв о ноге с размотавшейся повязкой, панически перебирая влажными ладонями по стене, он приподнялся и, не обращая внимания на растерянного Сана, жадно уставился на ярко освещённое теперь окно. Только убедившись, что силуэт снаружи исчез, он смог рассказать о случившемся — а увидев, как на лице Сана появился явный скепсис, почувствовал, как страх сменяется злостью. — Сонхва, — заговорил Сан через минуту недоуменного молчания; тон его голоса весьма сильно походил на тот, каким говорят с детьми и слабоумными стариками. — Я понимаю, что ты утомлён и напуган, но… — Я знаю, что видел, — перебил его Сонхва. Он, в свою очередь, говорил сбивчиво и торопливо, и это сердило его ещё сильнее. — И знаю, что ты думаешь. Я бы сам не поверил, если бы кто-то рассказал, но в том, что видел собственными глазами, не сомневаюсь ни секунды. — Я не думаю, что ты безумен, — Сан положил ему руку на плечо, но Сонхва стряхнул ее. — Усталость и болезнь могут сыграть злую шутку даже с самым здравомыслящим человеком. Прошу, успокойся и подумай сам — возможно ли то, о чем ты говоришь? От земли до окна два метра с лишним! Какой человек или зверь смог бы добраться? — Это не был человек или зверь! — горло перехватило, и Сонхва закашлялся до слёз. Ему и в самом деле хотелось плакать, но теперь уже не от страха: его лучший друг, его названый брат не верил ему, считал его помешавшимся. Неужели он не понимает, что Сонхва лишь пытается предупредить его об опасности? Не понимает, что им нужно убираться с полуострова как можно скорее именно оттого, что здесь происходило нечто невозможное? — Черт возьми, я не знаю, не знаю, что это было, но я видел его, клянусь тебе! Это не был обман зрения… или игра теней… или… или… — Принеси ему что-нибудь успокоительное, — велел Сан хранившему молчание Хонджуну, и тот, так и не проронив ни слова, вышел из комнаты. — Ладно, Сонхва, давай-ка ты сейчас поспишь. Утро вечера мудренее; как только поднимется солнце, мы с тобой вместе выйдем наружу, и ты увидишь, что… — Как, по-твоему, я должен спать после подобного? — яростно оборвал Сонхва. — Ты можешь понять то, что я говорю? Нам нельзя здесь оставаться! Чем бы ни было это существо, оно придет снова, оно найдет способ пробраться в дом, и тогда уже никто не сможет куда-либо выйти, ты это понимаешь? — Что ты предлагаешь, Сонхва? Ехать в ночь с горы через лес, где, как ты утверждаешь, водятся некие двухметровые существа? — Юноша подавленно молчал, и Сан вздохнул, снова опуская ладонь на его шею. На этот раз Сонхва не отстранился. — Ты ведь и ходить толком не можешь, хорошо ещё, если это твое падение не навредило тебе ещё больше. Ну же, Сонхва-я, дыши глубже. Хочешь, перенесём твою постель в мою комнату? У меня оставалась фляжка с рисовым вином, прихватил в трактире; конечно, в твоём состоянии это не лучшая идея, но… Так ты, по крайней мере, сможешь уснуть — хочешь? — Не нужно. — Сонхва привалился к стене и прикрыл глаза; по его щекам стекали, остывая, дорожки непролившихся слез. — Я просто… Сан-и, я… — Все хорошо. — Сан перекинул его руку через шею и помог Сонхва подняться на ноги. — Вот так, ложись. Я верю, что ты не безумен, и верю, что ты не лжешь. Просто нужно подождать, понимаешь? Утром мы непременно во всем разберёмся и, если понадобится, тут же уедем домой, обещаю. Мелко и беспорядочно кивая, Сонхва опустился в постель и натянул одеяло по самый подбородок. Он знал, что не сможет уснуть, как знал и то, что обещания Сана были не более чем попыткой успокоить его. Пробиравший до костей ужас вернулся, но теперь он был направлен вовсе не извне. Сан смотрел на него с жалостью, думал, что Сонхва вконец помешался; вероятно, так же думал и Хонджун, — что, если они правы? Сонхва содрогнулся. Мучившая его с детства болезнь, изувеченная ступня, воспаление лёгких — со всем можно было свыкнуться, все можно было пережить, но лишиться рассудка было страшнее всего. Не различать иллюзию и реальность, блуждать в лабиринте собственного безумия — навеки, бесповоротно, бесконечно убегая от безумием же рождённого кошмара… Сонхва тихо застонал, вновь опуская лицо в ладони. Створка двери скрипнула, и он дёрнулся, тут же подобрался, съежившись — но это оказался лишь Хонджун с подносом. — Я позабочусь о нём, — пообещал он мявшемуся у постели Сану, и тот, неуверенно глянув на Сонхва, поднялся на ноги. — Вам обоим стоит отдохнуть. — Сонхва, мне остаться? Юноша качнул головой. Еще раз неловко похлопав Сонхва по плечу, Сан пробормотал пожелания доброй ночи и скрылся за дверью. «Боится меня, — тоскливо подумал Сонхва, — не знает, что я выкину, считает меня безумцем. Конечно же, он так считает». — Что это? — хрипло спросил он, кивнув на дымящуюся чашку. Совершенно невозмутимый Хонджун сел у изголовья и поправил подушку, позволяя Сонхва сесть удобнее. — Чай юджа. Выпейте, пока не остыл. А потом, — Хонджун вынул из рукава маленькую склянку, и Сонхва тут же её узнал, — это. Разумеется, если хотите. — Моё лекарство, — утвердительно сказал Сонхва — и вдруг ощутил себя нашкодившим ребёнком, выбросившим приготовленный и поданный матерью рис. — Вы не принимали его, так? Выплеснули — куда? В окно? Сонхва не ответил. Он слишком устал — от того, что происходило на Канджу, от всех этих тайн, недомолвок и загадок, которых не способен был разгадать. Вероятно, он и впрямь тронулся умом, иного объяснения не было; вероятно, это понимал и Хонджун — и потому без труда разгадал его детскую ложь. Мог ли недуг Сонхва зайти настолько далеко? Неужели то, что он видел, было лишь иллюзией, сотворённой его больным мозгом? — Хонджун, это не было галлюцинацией, — прошептал Сонхва с трудом, не зная, кого пытается убедить больше. — Я клянусь тебе, это не было… Я способен отличить обман зрения от реальности, я видел его, слышал своими ушами, я… — он захлебнулся, снова прижал пальцы ко рту, не веря, — боже, неужели… Прошло так мало времени, не мог же я и в самом деле… — Я не говорил, что вы видите галлюцинации. Подавив судорожный всхлип, Сонхва поднял глаза. Поднявшийся на ноги Хонджун обходил комнату, плотнее запахивая ставни и гася светильники один за другим; сгущавшаяся тень плескалась у его щиколоток, струилась вслед бесшумному шагу слуги, отчего казалось, что и сам он плывёт, всё глубже погружаясь в чернильные волны. Наблюдая за текучим танцем теней, Сонхва почувствовал, как слипаются вдруг заплаканные глаза, — пережитое потрясение выбило из него остатки сил. Загипнотизированный, разом забывший о слезах и страхах, он смотрел, как Хонджун вновь опускается напротив, выныривая из мрака, как пляшут отблески пламени единственной не потушенной свечи на его радужке, влажных разомкнутых губах, смуглых ключицах, проглядывавших в отвороте запахнутого наспех чогори. На горлышке пузырька, которое Хонджун мягко, но настойчиво подтолкнул к губам Сонхва. — Выпейте, и всё пройдет. Выпейте и ничего не бойтесь. В нос ударил терпкий металлический запах — Сонхва показалось, что сегодня он уже чувствовал что-то подобное, но вспомнить наверняка не смог. Не отводя глаз от слуги, он запрокинул голову, сделал глоток, и по языку прокатился знакомый сладковатый вкус — а может, лишь показавшийся ему таковым от медовой тягучести чужого взгляда. Давивший на внутренности узел ослаб. — Я не стану гасить свечу, — Хонджун опустил подушку юноши ниже, неторопливо провёл пальцами по его лбу, смахивая испарину и упавшие пряди. — Закрывайте на ночь ставни плотнее, холодает. Сонхва кивнул, послушно опуская голову на подушку. Его сознание стремительно угасало, погружаясь в пелену ползшего от ламп пряного дыма — запах знакомый, тёплый… волнующий. Запах того, кто был сейчас так немыслимо, невыносимо близко, кто продолжал легко касаться щек, подбородка, носа Сонхва, кто выводил узоры на холодной бескровной коже, стирая границы дозволенного. Слуга, мужчина, незнакомец с хищной улыбкой — тот, в ком Сонхва нуждался сейчас больше, чем в самом сильном лекарстве. — Не уходи. — Губы и язык казались тяжелыми, неповоротливыми, с трудом выговаривая единственные оставшиеся в дымном мороке слова. — Останься. Хонджун отстранился и испустил удивлённый смешок. Сквозь опущенные ресницы Сонхва видел бесенят, скачущих в его глазах и дрогнувших уголках губ, — так ли уж он был в действительности удивлен просьбой? Пламя, согревающее, дарящее уют и ласковый свет, источающее сладостный манящий аромат, — обжигающее, испепеляющее всякого, кто рискнёт подойти слишком близко. Всякого, кто пересечёт границу дозволенного. — Будет ли это уместно, господин? — Мне решать, уместно это или нет, — тихо возразил юноша. — Прошу тебя, Хонджун, я не смогу уснуть в одиночку. Слуга промолчал. Почти провалившийся в сон юноша уловил движение рядом, ощутил, как чужие руки отстраняются и касаются подушек для сидения. Он нахмурился. — Нет. Ложись со мной. — Я не посмею, — так же негромко отозвался Хонджун. — Возможно ли, чтобы слуга делил постель с господином? — По моей вине ты проведёшь ночь вне своей комнаты, и я, во всяком случае, не позволю тебе проводить её на полу. Не говоря больше ни слова, Хонджун распустил завязки чогори и, в одной только нижней рубашке, лёг рядом с Сонхва. Тот придвинулся ближе, тихонько вздохнул, в полузабытьи рассматривая Хонджуна. Дыхание мужчины было ровным и глубоким; гладкая и золотистая, как карамельное яблоко, кожа просвечивала сквозь ткань рубашки. Сонхва неосознанно потянулся навстречу, пряча лицо в изгибе чужой шеи, тут же испугался, попытался отстраниться, представив это случайностью, — но Хонджун удержал его, притягивая к себе. Мягкий, жаркий… ласковый. Не испепеляющий — отогревающий заледеневшее от страха и зимней стужи нутро. Уютный. — Спите, — шепнул он, приникая губами ко лбу Сонхва. — Здесь только мы, и только между нами останется эта ночь. Пусть она будет спокойной… и пусть она будет сном, о котором вы не вспомните наутро.