Слуга ночи

Над долиной, засыпанной снегом, грозовые тучи нависли.

А где-то, я слышал, цветы мэхва распустились.

На закате стою одиноко, путь потеряв.

Могын

Минуло ещё несколько дней, и жизнь в поместье, поменявшаяся с прибытием новых жильцов, потекла своим чередом. Затихли ноябрьские ветра и дожди, сменившись спокойным предчувствием близкой зимы; пронизанный лучами остывающего солнца туман одеялом окутал озябшие сосны, укрыл хребты гор и крыши дома, и все вокруг погрузилось в безмолвную ленивую дрёму. Затихла и буря тревог, бушевавшая в душе Сонхва. Мало-помалу он обвыкся в этом новом для себя положении и даже нашел его весьма неплохим: конечно, он по-прежнему был вынужден сидеть в четырёх стенах, лишь изредка получая возможность совершить недолгую прогулку по окрестностям, но и в поместье ему скучать не приходилось. Сонхва привык коротать часы на веранде, разглядывая однообразный, но в однообразии своём умиротворяющий пейзаж за оградой, привык к убаюкивающему шёпоту леса и бескрайнему звёздному небу, незаметному в зареве городских огней, привык к Хонджуну, что был, несмотря на все свои странности, старателен и исполнителен, с полуслова угадывая все желания Сонхва и тотчас же их выполняя. Увеченная нога и извечная болезнь нисколько Сонхва более не беспокоили. С той самой ночи он, просыпаясь, обнаруживал у постели новую порцию лекарства, которое варил ему Хонджун, и если поначалу Сонхва и задавался вопросами о происхождении ингредиентов, то позже приучился принимать всё происходящее как данность, нечаянное благо, вдохнувшее силы в его измученное тело. Тошнотворная слабость в конечностях исчезла, как исчезли и иные симптомы, давно ставшие частью существования Сонхва; теперь он чувствовал себя совершенно здоровым и полным деятельной энергии, будто бы и не страдал всю жизнь неизвестным недугом, — и он благодарил судьбу за эту нежданную милость, прекратив всякие попытки разобраться в этих удивительных переменах. Вышеозначенная же ночь напрочь стёрлась из его памяти, и лишь расспросы недоумевающего Сана служили доказательством того, что той ночью и в самом деле случилось нечто необычное. Ничего вразумительного, впрочем, Сонхва на эти расспросы ответить не мог, и лишь пожимал плечами, виновато улыбаясь. — Наверное, мне и правда приснился кошмар, — смущённо говорил он Сану, совершенно обескураженному столь резким преображением нервного и чувствительного обыкновенно друга. — Честно говоря, я уже и не помню, что именно увидел. Мне жаль, что я заставил всех волноваться из-за такого пустяка, но сейчас я сплю просто как младенец. Здешний воздух определенно творит чудеса; кажется, за всю мою жизнь мне не было лучше. Изрядно впечатлившийся ночным происшествием и не слишком убеждённый заверениями друга Сан ещё некоторое время ходил за ним по пятам, опасаясь, вероятно, новой выходки; вскоре он, однако, также расслабился и вернулся к обычному своему несокрушимому оптимизму. Не скованный необходимостью день-деньской сидеть у постели друга, что стремительно шел на поправку, он нашёл себе новое занятие и теперь до заката сидел в кабинете, перебирая бумаги, в работе с которыми чувствовал себя как рыба в воде. Сонхва, глядя на его усердия, не мог не чувствовать себя виноватым, хоть Сан и твердил, что первостепенной задачей юноши сейчас является лишь выздоровление. Настырные мысли о собственной бесполезности не давали ему покоя, и потому, едва только его состояние окончательно пришло в норму, Сонхва твёрдо решил разобраться, наконец, с многочисленными черновиками и записями отца, загромождавшими полки. К концу недели он отправился в кабинет и с чувством некоторой обречённости опустился за стол, рядом с которым уже лежали приготовленные Хонджуном папки. Теперь вечерело совсем рано, и высокие стены кабинета заливала тень, разгоняемая лишь робким колеблющимся мерцанием свечи. Как только пальцы юноши коснулись тонкой, чуть ли не прозрачной бумаги с таким знакомым почерком, в груди вновь заворочалось что-то тянущее и тоскливое. Он прикусил губу, сдерживая рвущийся наружу вздох, оглянулся на балкон, выступавший из кабинета, — Хонджун сидел у окна, замерев и почтительно опустив голову. Почти слившись со стеной в своем блёклом одеянии, слуга ни звуком, ни движением не напоминал о своем присутствии, и все же благодаря этому присутствию Сонхва смог взять себя в руки. Сглотнув засевший в горле противный комок, он склонился над страницей. То, что лежало перед ним, не было научной работой или публикацией, которыми отец зарабатывал на жизнь, — это был скорее дневник, беглые и местами бессвязные ремарки о безымянном поселении близ Фу Сюаня. «С каждым днём я все больше погружаюсь в мир, который кажется мне далеким и знакомым одновременно. Здешняя жизнь проста и безыскусна, люди — грубы и необразованны; то, что рассказываю им я, что описываю в надежде пробудить шевеление спящих душ, само моё присутствие представляется им бестолковой и заумной докукой. Боги, которым они поклоняются, духи, что населяют их реки и леса, обряды и обычаи, кажущиеся нелепицей всякому современному человеку, им ближе и понятней всех достижений прогрессивного человечества; неотъемлемая часть их существования, то, что они впитывают с молоком матери, то, что составляет их действительность и определяет их жизнь — то, что, быть может, мы потеряли, отказавшись от преданий старины в пользу рациональности. Наивные ли это заблуждения, порождение тьмы, в которой вынужден жить их разум, лишённый света науки, — или же мудрость предков, глубинное понимание того, что недоступно ослеплённому светом взгляду?» «22 августа, 1863г.: день сбора урожая, обряд поклонения духу Хуанму. Аборигены не допускают иноземцев к участию в обряде, и всё же мне выпала возможность побыть наблюдателем. Жертвоприношение, ритуальный танец, возведение кургана с дарами Хуанму (перед опусканием в землю на свертках чертили знаки, которых я не смог перевести — позже расспросить подробнее). Долго читали молитву, слов не разобрал — диалект хокло? Поднялись на холм вознести хвалу; ждал у подножия, изучал алтарь — видел похожие под Удонгом. Не могу не проводить параллели с тем, что приходилось мне встречать в других уголках земли: как возможно, что люди разных культур и происхождения поклоняются схожим божествам, совершают схожие обряды и таинства?» — Это больше похоже на религиоведение, нежели на этнографию, — заметил Сонхва, обращаясь не столько к Хонджуну, сколько к самому себе. — Я полагал, что мой отец изучал культуру и историю, но, похоже, основное внимание он уделял именно религиозным верованиям. — Эта тема особенно интересовала его в последние годы его пребывания здесь, — подтвердил Хонджун. — Господин Пак считал, что исследование религиозных взглядов является ключом к наиболее полному пониманию мировоззрения и жизненного уклада общества. — Значит, все экспонаты, что хранятся здесь и в музеях, с которыми он работал… — Сонхва оглядел витрины так, словно видел их впервые. В детстве он не слишком интересовался деятельностью отца, воспринимая привозимые им артефакты как забавные и любопытные побрякушки, но сейчас ему стало до крайности неуютно. — Являются, так или иначе, религиозными атрибутами, верно. — Хонджун поднялся и приблизился к ближнему стеллажу, приподнимая скрывающую мутноватое стекло ткань. — Идолы и амулеты, обрядовая утварь, церемониальная одежда, музыкальные инструменты… Что-то выкупалось у действующих музеев, но большую часть экспонатов господин Пак приобрёл у местных жителей либо обнаружил в результате раскопок. — Раскопок храмов и захоронений? — В том числе. — Хонджун внимательно взглянул на Сонхва. — Если это доставляет вам какие-то неудобства, я могу перенести содержимое витрин в другое место… — Нет, не нужно. — Сонхва глубоко вздохнул и поднес к трепыхающемуся огоньку свечи очередную папку. Он никогда не отличался мистическим складом ума, не был благочестив и суеверен, однако слова Хонджуна угодили в точку. Все это время Сонхва жил и спал по соседству с тем, что некогда использовалось для призыва духов и проведения погребальных церемоний, хранило в себе память о молитвенных песнопениях, пепле ритуальных костров, крови принесённых в жертву животных, — эта мысль заставила его поёжиться. «1876г. Не могу перестать думать о том, что произошло вчера в пещере. Прежде я думал, что живущие в лоне природы люди могут обладать способностью видеть то, что недоступно мне подобным, но вчерашнее происшествие натолкнуло меня на иное предположение. Истовость веры этих людей, пыл, с каким они возносят свои молитвы, глубокая и нерушимая убеждённость в истинности и незыблемости их учений — может ли вера подобной силы стать энергией, что пошатнет основы материального мира? Творение художника начинается с одного только замысла, существующего в его голове, однако довольно лишь нескольких взмахов кисти для того, чтобы замысел воплотился в жизни, преобразил чистый прежде холст, сделав эфемерную идею вещественной, — могут ли все эти обряды, столь разные и столь похожие, быть такой кистью? Десятки, сотни тысяч людей, что поклоняются одним и тем же богам с различными именами, читают одни и те же молитвы на разных языках, совершают одни и те же ритуалы независимо друг от друга — на что способен их замысел? Может ли эта сила быть созидательной? Может ли то, во что мы верим, однажды стать правдой?» Захлопнув папку, Сонхва торопливо убрал её обратно в стопку, словно та могла обжечь ему пальцы. Его знобило; была ли тому причиной болезнь или же отцовские записи, что так удивительно точно совпали с недавними размышлениями юноши, — он не знал и не хотел задумываться. Эхо последней прочитанной фразы всё ещё звучало в голове. — Он пишет не как исследователь, — проговорил Сонхва, пока Хонджун менял оплавленный огарок свечи. — Такие размышления присущи не скептикам, но мистикам. Я всегда думал о нём как о беспристрастном ученом с холодным разумом… выходит, я совсем не знал родного отца. — Господину Паку довелось увидеть немало того, что заставило его поступиться некоторыми принципами, — Хонджун опустился на пол рядом с Сонхва. — Люди, о которых он писал, были для него не только лишь предметом исследований. Господин искренне старался понять их, проникнуться той жизнью, которую они вели, — и разделить убеждения, с которыми они рождались и умирали, принять их не как выдумку невежественных крестьян, но как неотъемлемую часть их бытия. К сожалению, он опередил свое время — насколько мне известно, научное общество не принимало подобные взгляды, считало господина Пака эксцентриком и сумасбродом, опустившимся до уровня черни… Большое упущение с их стороны — редко встретишь кого-то, кто готов открыться неизведанному, кто столь страстно и без оглядки вовлечён в своё дело. — Смотреть через призму чужого восприятия — одно, но разделять чью-то веру и убеждения — совсем иное, — возразил Сонхва, в котором пробудилось любопытство. — А что думаешь о его работах ты? — Вы, верно, шутите надо мной, господин, — в жёлтых ящерьих глазах заплясали бесенята. — Разве жалкие суждения недостойного слуги могут вызвать интерес ученого мужа? — Я не стал бы спрашивать, не будь мне интересно, — Сонхва подавил улыбку. Напрочь забыв о происшествии недельной давности, не помнил он и о ночи, проведённой в чужих объятиях, — и всё же с тех пор в его мысли о Хонджуне закралась тихая подспудная нежность, о природе которой он не задумывался. Не отличавшийся эрудированностью и глубиной познаний слуга обнаруживал, тем не менее, живость ума и тонкость чувств, делавших его великолепным собеседником, и Сонхва получал самое искреннее удовольствие от их разговоров, что были поначалу лишь средством от скуки, а теперь превратились в традицию. Ему нравился Хонджун, так сильно не похожий на всех, кого он знал прежде, нравилось наблюдать за ним, изучать, узнавать лучше — вспоминать того, кто остался единственной ниточкой, связывавшей Сонхва с его детством. Вероятно, кому-то из его круга подобная связь могла показаться странной и даже предосудительной, но юношу такие условности не заботили. — Господин Пак был не первым, кто выдвинул предположение о способности сознания — в особенности, коллективного, — влиять на материю и изменять её, — Хонджун подсел ближе, и по упавшим на лоб черным прядям рассыпались блики свечного пламени. — Хотя его мысль о созидательной силе сознания и кажется мне несколько… смелой. Я думаю, что в этой мысли есть лишь часть правды; мне куда ближе идея о том, что все мы являемся порождением высшей сущности, много большей и совершенной, чем всё человечество — и, чувствуя сердцем незримое присутствие этой сущности, стремимся вернуться к ней, чтобы вновь стать единым целым. У каждого свой бог, и каждый поклоняется ему по-своему, — но в действительности все мы пытаемся найти ключ к одной-единственной двери, откуда некогда вышли. — Занятное переложение неоплатонизма, — усмехнулся Сонхва, любуясь сосредоточенно-резным профилем Хонджуна. Помолчав, он тихо спросил: — Но что, если за дверью скрывается вовсе не милостивое и любящее божество? Что, если мы рождены не от совершенного света, но из порока и тьмы, — и, распахнув однажды эту дверь, впустим в человеческий мир то, чему следовало оставаться взаперти? — По вере вашей да будет вам, — отозвался Хонджун. — Порок и добродетель — лишь условность, созданная человеком. Каждый выбирает дорогу по душе, следует своим путём… и каждый, стуча в дверь, определяет для себя, чьего ответа хочет услышать. Сонхва задумчиво покачал головой, не вполне согласный с Хонджуном. Он уже готов был ответить, но тут за дверью послышались шаги, и на пороге кабинета показался Сан. Поднявшись на ноги, Хонджун склонился в выученном поклоне, непостижимым образом сочетая в нем подобострастие и насмешливую демонстративность. Сонхва подавил вздох. Он давно заметил невысказанное напряжение, витавшее между его слугой и его лучшим другом, хоть ни первый, ни второй не говорили о своей антипатии напрямую. Сан, со свойственной ему сдержанной благовоспитанностью, ограничивался лишь короткими и редкими замечаниями о странностях поведения слуги, хотя Сонхва и подозревал, что за этим вежливым холодком кроется много большее; Хонджун, в свою очередь, не позволял себе и этой малости, безукоризненно следуя этикету, — и всё же в каждом его жесте, каждом поклоне и взгляде читалась неприкрытая неприязнь. Порой, как и сейчас, неприязнь эта была слишком уж явной, и Сонхва понимал, что ему следовало бы осадить Хонджуна, — но всякий раз отмалчивался, коря себя за малодушие, но неизменно пасуя перед манящим золотом глаз и лукавой улыбкой. — К нам гости, — сказал Сан, обращаясь к Сонхва. — Местный доктор, и с ним — некто Такахара Рюдзи, представитель местного Бюро каких-то там технологий. — Сельскохозяйственных, — Сонхва сложил беспорядочно покрывавшие столешницу бумаги и протянул их Хонджуну; его меланхоличная задумчивость сменилась деловитым волнением. — Полагаю, это насчет поместья. — Проводить их сюда? — Господина Такахара я приму в кабинете, — согласился Сонхва. — А доктор осмотрит меня в спальне. Ещё раз поклонившись обоим господам, Хонджун уложил стопки рукописей на полки и скрылся в коридоре. Сонхва подтянул к себе костыль, тяжело поднялся, поморщившись, — пусть опора костыля и была обита тканью, к которой Хонджун пришил небольшую подушечку, передвигаться с его помощью было всё-таки довольно неудобно. О неудобствах и ставших обычным делом ссадинах в подмышке Сонхва, правда, сейчас не думал, — его тревожили предстоящие переговоры, вести которые он не любил и не умел; кроме того, ещё не вполне выветрилась из головы его беседа с Хонджуном — и оставленное ею послевкусие. Сонхва бросил взгляд на отцовские записи, заполнявшие шкафы, и вдруг задался вопросом: отчего отец, в ту пору не бедствовавший, решил обосноваться не в городе, не в тихой сельской пасторали, но на жалком клочке земли, окружённом морем и горами? Привела ли его на Канджу вера в светлое будущее полуострова — или же байки о языческих племенах, которые недавно поведал Сонхва Хонджун? Что искал он — и, возможно, нашёл, — в этих туманных лесах и бесприютных холмах? Представшие перед Сонхва гости оказались мужчинами средне-неопределённых лет, несхожими между собой столь сильно, словно бы кто-то нарочно подобрал и поставил рядом двух этих совершенно разных людей. Первый был долговязым и сухопарым, очень элегантным, с длинным скуластым лицом и пальцами пианиста; его спутник едва доставал ему до плеча, но был по меньшей мере в два раза шире. Черные кустистые брови, прятавшие глаза в обрамлении смешливых морщинок, контрастировали с безупречно гладкой лысиной, отражавшей свет вечерних ламп, и оттого благодушный дородный японец походил на позолоченную нэцкэ Хотэя. Оба были облачены в светло-серые визитки и полосатые брюки, из-под которых комично выглядывали носки — свои туфли визитеры, следуя обычаю, оставили у порога. Сонхва предположил, что первый был чиновником, а второй — доктором, но в действительности всё оказалось наоборот. После того, как с церемонными приветствиями было покончено, сиявший позолоченной макушкой Такахара в сопровождении Сана отправился в кабинет, куда Хонджун уже принес сервиз со свежезаваренным чаем. Сонхва провёл доктора в спальню и устроился на постели, беспокойно ожидая, пока тот закончит раскладывать инструменты для осмотра; послушно вытянул ногу, позволяя молчаливому насупленному мужчине распустить завязки бинта. Необходимость обнажиться перед незнакомцем смущала, но ещё больше Сонхва волновался из-за приговора, который ему предстояло услышать. Хонджун перевязывал его почти каждый вечер, но за всё это время юноша так и не нашёл в себе сил взглянуть на то, что скрывалось под повязкой, предпочитая оставаться в успокоительном неведении. Жёсткие пальцы сдавили щиколотку, ощупали ступню, крутя и поворачивая её в разные стороны, будто вдумчиво выбирая в мясницкой лавке голяшку поудачнее. Сонхва поморщился — больше от неприятной ассоциации, нежели от боли, — и кашлянул, привлекая к себе внимание. — Ну что? — осторожно спросил он, всё больше нервничая из-за зловещего докторского молчания. Мужчина равнодушно глянул на него из-под складчатых набрякших век, выглядевших инородными на обтянутом кожей лице. — Вывих сустава, несколько ушибов, отсутствуют фаланги мизинца и безымянного пальца, но заживление идет хорошо, воспаления нет. — Вынув из футляра очки в облупленной оправе, мужчина нацепил их на нос и снова склонился над ногой растерянного Сонхва. — Швы аккуратные, думаю, уже можно снять. Я бы сказал, что вашей травме около двух месяцев, может, чуть больше… В любом случае, поводов для волнения нет. — Нет же, — возразил Сонхва, даже слегка покраснев от недоумённого возмущения, — совсем он, что ли, в своей работе ничего не смыслит? — Полторы недели назад я попал под телегу, ступня полностью угодила под колесо… Я же видел, что с ней стало, не обнадеживайте меня понапрасну. — Господин, я ведь не первый день работаю, — урезонил его доктор все тем же равнодушным утомлённым тоном. — Отёка и припухлости нет, кровоподтёки почти сошли, кожные покровы чистые и розовые… Да взгляните хоть сами. Сонхва сглотнул и вытянул шею. Воспоминание о том, что он видел под одеялом ещё совсем недавно, как наяву встало перед глазами, и юноша заранее настраивал себя на худшее, воображал самые ужасные картины, достойные страниц самого подробного анатомического атласа, — но реальность поразила его куда больше. Тонкую бледную ступню покрывали изжелта-бурые синяки, загрубевшие швы и вмятины от бинтов, пальцы с краю и впрямь казались чуть короче положенного, резко выдавалась вбок круглая косточка на щиколотке. Да, нога была изранена, да, выглядело это все прескверно — и всё же это была нога, а не та невообразимая масса из плоти и перемолотых костей, которая, как полагал Сонхва, скрывалась под повязкой. Совершенно ничего не понимая, юноша осторожно провёл рукой по крутому своду стопы, ощущая взволнованно скачущий пульс, шевельнул на пробу пальцами, неловкими, будто одеревеневшими, но всё-таки подвижными и чувствительными. Ничего подобного не могло происходить после того, что случилось той ночью. — Но как же… — пробормотал Сонхва, продолжая смотреть на свою ногу так, словно она принадлежала кому-то другому. Устал, заболел, напугался своих же фантазий… но ведь и Сан видел всё это тоже, Сан вытащил его тогда из-под телеги, сказал, что ступня полностью раздроблена колесом. Конечно, Сан не врач — но разве мог Сонхва, попав под телегу, обойтись лишь несколькими синяками и вывихом, разве привиделась им обоим та бесформенная распухшая культя, в которую превратилась его нога? А если не привиделась — какими чудодейственными снадобьями, каким лечением можно было объяснить это невероятное и молниеносное исцеление? — И с чего вдруг вас в нашу глушь понесло? — доктор поднялся и принялся укладывать инструменты в портфель. — Накладывайте тугую повязку и не нагружайте сустав. Через пару недель можно будет начать ходить, но понемногу, не торопясь. Будете хромать, но для мужчины в том невелика беда. Вы женаты? — Нет, — глухо ответил Сонхва, не слыша и не понимая вопроса. Он думал о другой ночи, той, что увела его на залитый луной склон над лесом, — той, что, как считал Сонхва, лишь приснилась ему в горячечном бреду. Он знал, что не смог бы пройти и полметра со своей искалеченной ногой, и это знание успокаивало, удерживало осколки здравого смысла, не давая им рассыпаться окончательно; сейчас же этот хлипкий стержень разом пошатнулся, и Сонхва снова одолели сомнения. Мог ли он на самом деле выйти тогда на улицу? — Что ж, некоторые сердобольные девицы находят небольшие физические изъяны по-своему привлекательными. В обычной жизни вам это никак не помешает, а на фронт вас уже не призовут, — словом, куда ни глянь, одни только плюсы. — Сражаться во имя своей Родины — честь, а не повинность, — сказал Сонхва, неожиданно разозлившись. Глядя в испитое лицо мужчины с приклеенной устало-понимающей улыбкой, он вспомнил, с каким насмешливым презрением отзывался о сельском докторе Хонджун, и понял — почему.

***

Заверив доктора в том, что его слуга прекрасно справится со снятием швов, которые сам же и накладывал, Сонхва сопроводил — или, вернее сказать, выпроводил — мужчину в зал, не желая, чтобы предстоящий разговор слышали лишние уши. Прежде чем зайти в кабинет, он остановился и глубоко вздохнул, стараясь придать себе вид серьёзного и степенного джентльмена, а не взволнованного юнца, каким он себя ощущал. Такахара не высказал ему никакой враждебности, да и, кроме того, у Сонхва был Сан, который, уж конечно, не позволит другу ляпнуть глупость, однако волнение возрастало с каждой секундой, будто бы сейчас должна была решиться судьба не только поместья, но и самого Сонхва. Вероятно, отчасти так оно и было. Сонхва подумал о Хонджуне и о том, как заманчиво просил тот своего господина остаться. Ему пришлось напомнить себе о том, что с самого начала он прибыл на полуостров лишь затем, чтобы избавиться от дома. Откуда же возникло это раздражающее чувство вины? Сонхва кашлянул, давая о себе знать, и отодвинул дверную створку. Доносившееся из-за двери оживленное журчание японской речи прекратилось. — А, вот и вы! Добрый вечер, — умолкший на миг при появлении Сонхва мужчина снова доброжелательно зажурчал, рассыпаясь в новых приветствиях и суетливо кланяясь. — Рад наконец-то познакомиться с хозяином этого гостеприимного дома. — А я рад принимать столь уважаемого гостя под своей крышей, — ответил Сонхва, неловко кланяясь у своего шаткого костыля. Изучая Такахару исподлобья, он опустился за стол напротив, неосознанно стараясь быть поближе к Сану. Хонджуна в кабинете не было — вероятно, он усердно обхаживал доктора, оставшегося в одиночестве в зале. Повисла пауза. Сонхва не знал, с чего начать беседу — спросить о целях визита напрямую? Нет, это, пожалуй, будет невежливо. Никаких иных мыслей же у него не было — светские разговоры всегда вызывали у юноши отвращение своей бессмысленной необходимостью вальсировать вокруг многочисленных церемоний и отступлений. — Но чем наше скромное хозяйство обязано?.. — Пять с лишним тысяч квадратных метров — боюсь, говоря о скромности, вы несколько лукавите, — усмехнулся Такахара. — В первую очередь, конечно же, мне хотелось повстречаться с вами — нечасто здесь увидишь новые лица. Впрочем, вас, вероятно, новым лицом назвать нельзя, ведь вы выросли на Канджу? — Я родился здесь, это верно, — согласился Сонхва, беря чашку. — Но жил на полуострове совсем недолго и уехал еще ребёнком. — Здешние климат и обстановка не слишком годятся для юного дворянина, — понимающе кивнул Такахара. — Иное дело — заинтересованные лица; люди взрослые и знающие, какие сокровища таит в себе это недружелюбное на первый взгляд место. — Вы говорите о графитовых месторождениях в горах? — А также об обширном потенциале для лесозаготовок и рыболовного промысла, — Такахара снова склонил голову и со вкусом вздохнул. — И это я ещё не упомянул о прекрасном стратегическом расположении Канджу — лучшего и ближайшего выхода к Цусимскому проливу и представить нельзя. — Только с моря к Канджу не слишком удобно подбираться, — заметил Сонхва, вспомнив о своем путешествии на полуостров. — Сообщайся он с материком по земле, было бы куда проще, но… — Вы зрите в самый корень, — Такахара отставил свою чашку и склонился вперед. — Именно обособленность полуострова является причиной упадка здешнего поселения — и почти что первозданной сохранности здешних природных богатств. Но в том ли мы положении, чтобы отступать перед лицом незначительных трудностей, тогда как впереди нас ждут трудности неизмеримо большие? Вы — человек деловой, и, конечно, понимаете, что в нынешние дни мы должны использовать любую возможность, дабы суметь выстоять на пути надвигающейся бури. Политическая обстановка в мире накаляется с каждым днём, не успеет затихнуть одна война, тут же вспыхивает другая. Наше правительство, господин Пак, глубоко заинтересовано в том, чтобы превратить Тёсэн в процветающую местность под покровительством и защитой Японской Империи, и полуострова Канджу это касается в не меньшей степени. Да, налаженное сухопутное сообщение во многом упростило бы эту задачу: со строительством железной дороги через горный хребет на полуостров наконец-то хлынет свежая кровь, множество сильных, молодых людей, готовых трудиться на благо своего государства; наладится торговля, производство и культура… Канджу восстанет из забытья, в котором провел несколько веков, превратится из заброшенной деревушки в замечательный город, какой не смогло выстроить прежнее правительство… Конечно, это потребует вложений, и немалых, но я, как человек ответственный за сельскохозяйственное развитие данного региона, полагаю, что игра стоит свеч. — И для дальнейшего развития Канджу вам необходимы территории, на которых располагается моё поместье, — подытожил Сонхва. Сан тихо и многозначительно кашлянул — вероятно, Сонхва слишком поторопился перейти к сути дела, — но он не обратил на это внимания, решив разобраться со всем как можно скорее. Дверная створка снова отъехала в сторону, и в кабинет неслышной тенью скользнул Хонджун, отчего Сонхва сразу почувствовал себя увереннее. Коротко поклонившись, слуга наполнил опустевшие чашки и замер поодаль у стены, сложив руки на коленях. — А! Я вижу, что не ошибся в вас, — нисколько не смутившийся Такахара расплылся в улыбке. — До чего приятно вести разговор с прямолинейным человеком! Вы вновь совершенно правы, господин Пак. Ваши владения расположены исключительно удачно, захватывая и горные подножия, и часть леса, и выход к дороге и к рудникам. Разумеется, мы уважаем право на собственность. Эта территория принадлежит вам и вашему достопочтенному семейству по закону, и я не смею претендовать на земли ваших предков, — однако, насколько мне известно, вы прибыли на Канджу, намереваясь выставить эти земли на продажу. Таким образом, всё складывается как нельзя лучше — как для нас, так и для вас тоже. — Но не для жителей деревни, — вполголоса заметил Хонджун. Сан снова закашлялся, теперь уже по-настоящему, поперхнувшись новым глотком; Такахара, продолжая улыбаться, приподнял густые брови. — Вы, как я вижу, обладаете не только прямотой и откровенностью, но и весьма прогрессивными взглядами, — с все той же неизменной вежливостью сказал он Сонхва. — Нечасто в знатных домах встретишь слуг, которым было бы дозволено вмешаться в господскую беседу. — И в поместье, и на Канджу Хонджун живет гораздо дольше моего, — так же вежливо ответил Сонхва, испытав на миг всплеск раздражения. — Он, а не я, является настоящим старожилом полуострова, который вы планируете перестроить, и потому его мнение имеет ничуть не меньшую ценность. Пусть говорит. — Я вовсе не желал выказать неуважения, — в голосе же Хонджуна ни намёка на вежливость не было. — И не мне судить о целесообразности правительственных решений, направленных, несомненно, на благополучие и процветание народа. Однако я — как старожил полуострова — хотел бы отметить, что возведение нового всегда неизбежно связано с разрушением старого. Как справедливо было сказано, история Канджу насчитывает много веков, уходя корнями в те времена, когда не существовало еще ни вас, ни меня, ни, быть может, даже Империи, — и местные жители хранят и почитают эту историю, хранят память предков, которой суждено исчезнуть без следа под приливом перемен. — Многим местным жителям и самим впору стать достоянием истории, — хмыкнул Такахара. — Разумно ли отказываться от перемен к лучшему ради сохранения крупиц того, что представляет ценность лишь для нескольких безумных стариков? — Безумны они или нет, да только им принадлежит полуостров, — теперь, неожиданно для Сонхва, заговорил Сан. — Канджу — их дом; вы же желаете этот дом разрушить, изгнать их с насиженных и обжитых мест, сломить идолов и развенчать божеств, в которых они верят. Если обещанные вами перемены не принесут счастья тем, ради кого они затевались, возможно ли утверждать, что эти перемены ведут к лучшему? — Недовольные будут всегда, господин Чхве, и нет перемен, которые пришлись бы по вкусу всем, — Такахара нетерпеливо махнул рукой. — Мы не захватчики и не варвары, что станут насаждать свои порядки, во всяком случае, я никогда не одобрял подобных грубых методов. Я глубоко уважаю историческую память вверенных мне местностей и всегда иду на сотрудничество с теми, кто готов отбросить косность и принять необходимость прогресса. Сонхва молчал, глотая обжигающий чай и задумчиво глядя на Сана. Его не удивляло то, что Хонджун, столь нелестно отзывавшийся прежде о жителях деревни, вдруг встал на их защиту — он понимал, что в словах желавшего остаться в поместье слуги не было ничего, кроме личного расчёта. Едва ли Хонджуну могло доставить радость известие о том, что дом, в котором он провел всю жизнь, сравняют с землёй и перестроят под цели нового правительства; но отчего Сан, ни разу на памяти Сонхва ни в чем с Хонджуном не согласившийся, решил поддержать его точку зрения? Сонхва сильно сомневался в том, что его прагматичный и трезвомыслящий друг внезапно проникся сочувствием к обитателям неприветливого полуострова. — Вы слышали то, что говорят в деревне об этом месте? — полюбопытствовал он наконец. — О несчастных случаях в горах, проклятиях и духах языческих богов? — Разумеется, я это слышал. Мракобесные предрассудки селян, которые необходимо искоренить для их же блага, ещё одно доказательство тому, что развитие полуострова Канджу остановилось в средних веках, катастрофически отстав от просвещённой современности. Сонхва кивнул — он и не ждал, что деревенские сказки отпугнут японца от выгодной сделки. Он подумал о Хонджуне, что почти дословно повторил слова Такахары в тот вечер в купальне; затем его мысли сместились к отцу — и найденным в кабинете дневникам. Поместье было домом им обоим, семейным гнездом, местом упокоения госпожи Пак и последней памятью о ней… но, быть может, для господина Пака поместье значило нечто большее? Может ли то, во что мы верим, однажды стать правдой? Для тех, кто пришел с материка, истории о полуострове Канджу — всего лишь средневековые легенды, не стоящие внимания; но жители полуострова верят в них, и отец, должно быть, верил тоже, иначе давно бы избавился от полуразрушенного дома в глуши. Что могло пройти сквозь дверь, отворённую их верой, что дремало в лесах Канджу, дожидаясь возможности выйти на материк? — Сколько вы готовы предложить за все территории поместья? — спросил Сонхва, стряхивая с себя принесённое нелепыми раздумьями оцепенение. Хонджун у стены чуть заметно пошевелился. Такахара улыбнулся и придвинул к Сонхва написанный от руки лист. Юноша окинул взглядом столбики цифр, неопределённо повёл плечом и протянул лист Сану — тот всматривался в него куда внимательней и дольше, беззвучно шевеля губами. — Цена предварительная, но, полагаю, этого окажется достаточно, чтобы заинтересовать вас. — Такахара поднялся на ноги. — Я не тороплю вас с ответом и вернусь через несколько дней. До тех пор мне хотелось бы, если позволите, осмотреть поместье подробнее, — полтора месяца назад я уже приезжал с визитом, но ваш… хм… ретивый слуга наотрез отказался впустить меня дальше порога в отсутствие хозяина. — Можете заняться этим прямо сейчас, пока не слишком стемнело, — предложил Сонхва, которому не терпелось остаться наедине с Саном. — Я бы составил вам компанию, но… — Нет-нет, не беспокойтесь, я справлюсь своими силами. Надеюсь, что времени, которое я проведу за осмотром, хватит для того, чтобы подготовить мою повозку к отбытию. — Разумеется, господин, — губы Хонджуна растянулись в улыбке, но в глазах по-прежнему тлело холодное пламя. Поднявшись на ноги и отвесив господам поклон, Хонджун вышел из комнаты; Такахара последовал за ним, распрощавшись с Сонхва и выразив горячую надежду на скорейшее его выздоровление. Улыбаясь и кивая, как болванчик, Сонхва поддернул широкую штанину над повязкой: его снова охватила растерянность, возникшая после осмотра лекарем. Впрочем, не этого ли он хотел? Всё складывалось как нельзя лучше: для дома нашёлся покупатель, полученное на лесной тропе ранение оказалось совсем пустячным, и уже через неделю-другую Сонхва сможет на своих ногах покинуть опостылевший полуостров с деньгами на счету и лёгким сердцем в груди. Да, все складывалось превосходно, и всё же, думая об этом, Сонхва неизменно спотыкался о две неразрешимые проблемы. Его снедала тревога, лишь усилившаяся после чтения отцовских дневников и пребывания в мрачном поместье; Сонхва убеждал себя в том, что это всё морок, чепуха, усугубленное болезнью нервное расстройство, но мысль о том, с чем, возможно, придется столкнуться новым жителям Канджу в этих лесах, была сильнее здравого смысла. В конце концов, напряженно размышлял он, не обязательно искать мистику во всём, что не укладывается в рамки привычного. Тварь, которая привиделась — или же не привиделась — ему той роковой ночью, быть может, и не была порождением потусторонней тьмы, духом разъяренного божества, созданием сверхъестественного… и всё же она была опасна и была, вероятно, на полуострове не одна. Как много времени пройдет, прежде чем ни о чём не подозревающие люди поймут, с чем столкнулись, сколько ещё «несчастных случаев» произойдет в горах Канджу, прежде чем будет установлена их истинная причина? Что станется с жителями материка, когда проложенная через хребет дорога соединит их с неизведанным? Сонхва нетрудно было найти ответы на эти вопросы. Вторая же его проблема несколькими минутами ранее покинула кабинет. Юноша вздохнул и с силой провел ладонью по лицу. Нелепица, думал он с раздражением, сущий вздор — что, в конце концов, было такого в этом Хонджуне, что Сонхва вот уже две недели никак не мог выбросить его из головы? Да, он был мил, обходителен, хорошо знал своё дело; да, их многое связывало между собой — Хонджун рос в поместье, прислуживал отцу, знал Сонхва, когда тот был ещё ребенком; но ведь в конечном счете он только лишь слуга, ничем не лучше и не особенней других. Сонхва ведь и не помнит его толком, так неужели ради Хонджуна он станет отказываться от выгодной сделки, неужели захочет остаться в этом тревожном и опасном месте? Он бросил взгляд на балкон, воскрешая в памяти угольный силуэт на фоне зарева заката. Бронзовый отлив на острых скулах, тень от опущенных ресниц, вкрадчивая невыразимая полуулыбка… тягучие нотки голоса, так пленительно, так волнующе убеждавшего его остаться. «Вздор», твёрдо сказал себе Сонхва. Продать поместье и убраться отсюда поскорее, пока вконец не сошел с ума… пока не дал волю тому, что выжигало нутро сладким безумием. — Что скажешь? — спросил он, когда плотно притворивший двери Сан вернулся к столу. — Цена как будто неплоха. — Это оттого, что ты не знаком с ценами на недвижимость, — осадил его Сан. Задумчиво щурясь, он снова взялся за оставленные японцем бумаги. — Он знает, что ты нуждаешься в деньгах столь же сильно, сколь хочешь поскорее убраться с Канджу. Думаю, ты вполне можешь выторговать у него пару лишних миллионов. — Сан, ведь мы говорим о старом поместье в глухой деревушке, — Сонхва устало улыбнулся. — Вряд ли его можно оценивать той же мерой, что и фудзанские дома. Стану артачиться — и не получу даже этой суммы. — Для Такахары и старое поместье, и глухая деревушка — настоящий клад, который позволит его планам воплотиться в жизнь. Он заинтересован в сделке ничуть не меньше твоего, так что небольшой торг только подстегнёт его интерес. — А что же культурное наследие Канджу, за сохранение которого ты так ратовал? — с кривой усмешкой спросил Сонхва. — Я лишь высказал мнение, имеющее право на существование, — пожал плечами ничуть не смутившийся Сан. — Мне было любопытно услышать его ответ. К тому же это — вполне разумный предлог отложить подписание договора продажи. — Видя непонимание Сонхва, Сан мягко пояснил: — Твой отец был видным человеком, известным учёным-этнографом, который прибыл на Канджу с целью изучения местных верований и обычаев, — нет ничего удивительного в том, что его сын беспокоится о сохранении отцовских трудов и продолжении семейного дела. — Выходит, и ты думаешь так же? — Сонхва нетерпеливо подался вперёд, смахнув со стола бумаги. — Что моего отца на Канджу привели все эти истории о языческих племенах и мистических событиях, здесь происходящих? — Вполне вероятно. С религиоведческой точки зрения Канджу и впрямь весьма любопытен — чего стоят одни только эти идолы! Страшилища, каких свет не видывал. Я, во всяком случае, уж точно не видывал, а я много где побывал. — Сан взглянул на затаившего дыхание Сонхва и улыбнулся. — Но ты ведь не веришь в эти байки? Я безмерно уважал твоего отца, но нельзя же отрицать некоторую… м-м-м… субъективность его последних работ. Даже самая истовая вера не способна сделать выдумку реальностью, Сонхва. — Нет, конечно, нет, — Сонхва непроизвольно отвел глаза. — Но ведь всякая байка и легенда на чем-то основана, верно? Я хочу сказать, — заговорил он смелее, видя, что Сан не пытается его прервать, — люди верят в то, что может объяснить явления, кажущиеся им странными и пугающими, сочиняют истории о проклятиях и разгневанных духах… Что так страшило жителей Канджу, что стало причиной историй об этом полуострове? Несчастные случаи, смерти в горах — ведь это не выдумка, не фантазия невежественных крестьян. Да и так уж невежественны ли они были? Люди, прибывшие на остров двадцать лет назад, не могли не знать о трудностях, какие готовит жизнь в подобном месте, и были к этим трудностям готовы — но столкнулись с чем-то, чего не ждали, что заставило их отступить в страхе. Чем-то, что заставило их искать объяснение в сверхъестественном. — Я тоже думал об этом, — с неохотой признался Сан. Коротко глянув на шкаф, где высились стопки написанных господином Паком бумаг, он опустился за стол и перевел глаза на Сонхва. — Вообще таких, как Канджу, мест в мире немало — японцы, например, зовут воды у острова Миякедзима Дьяволовым морем, рассказывая о необъяснимых исчезновениях рыбацких лодок и появлениях призрачных кораблей. Никакой мистики во всём этом, конечно, нет. Ветра, цунами, подводные вулканы… Полагаю, здесь та же история — вряд ли кто-то задавался целью изучить аномалии Канджу с научной точки зрения. — Может быть, здесь водятся какие-нибудь звери, которых не осталось на материке, — предположил Сонхва, отгоняя вставший перед внутренним взглядом образ — длинный белый лик с пустыми глазницами. — Какие-нибудь ископаемые твари, сумевшие выжить в подходящих условиях и в отсутствие естественных конкурентов. Или же дело в особой тектонической активности — возможно, из шахт, выходящих на поверхность, исходит некий газ, от которого мутится разум и возникают видения о том, чего нет в действительности. — Да, возможно. Тогда, в день нашего прибытия — волы ведь не грозы испугались… И та ночь, когда ты увидел нечто за окном, — Сан нервно хмыкнул. — Ты сказал, что всё это тебе только приснилось, но я же помню, как сильно ты был напуган, как убеждал, что это не было сном или ошибкой. Можно было бы списать всё на переутомление и обман зрения, но слишком уж сильно то, что ты видел, перекликается с тем, что рассказывают в деревне. Говоря по правде, в ту ночь я и сам кое-что… — Сан осёкся. На его лице промелькнуло выражение, которого Сонхва никогда прежде не замечал — странная смесь отчаянной тоски и горького упрямства. — Да нет, нет, показалось, конечно. — Ты тоже что-то видел? — тихо уточнил Сонхва в сильнейшем волнении. — Что, Сан-и? — Показалось, — так же тихо повторил Сан, глядя в стену над головой Сонхва. — Да… Я часто думал о нем в эти дни, в этом нет ничего удивительного, да и обстановка располагает… Чепуха, не бери в голову. — Он провёл ладонью по лицу и снова улыбнулся. — Тем лучше, если Канджу наконец-то окажется в надёжных руках знающих людей. Я пойду провожу наших гостей, а ты отдыхай. Что, кстати, сказал доктор? — Всё хорошо, — ответил Сонхва, продолжая, прищурившись, разглядывать Сана. Тот поднял брови. — Похоже, Хонджун и вправду потрудился на совесть. — Ну да. — Улыбка Сана стала несколько натянутой. — Потому, надо думать, на него и не действует местная паранормальщина. Кивнув другу, Сан вышел из кабинета, и Сонхва остался наедине со своими мыслями. За разговорами день пролетел незаметно, и комната погрузилась в темноту; давно угасли огненные мазки заката на деревянных панелях стен и высоких книжных полках. К балкону подступал прибой лунного океана. Сонхва чиркнул длинной спичкой, зажёг свечу, едва не подпалив широкий рукав, — казалось, его тело действует отдельно от смятенного сознания. Ему и впрямь было о чем подумать: отцовские дневники, странные происшествия на Канджу, визит японцев, случайная оговорка Сана — но сейчас Сонхва размышлял о последних словах друга, столь точно резонировавших с его собственными сомнениями. Хонджун, что жил здесь в одиночестве уже больше пятнадцати лет, Хонджун, что вытащил своего господина с другого света, Хонджун, уверявший, что ни разу не встретил в местных лесах ничего пугающего или подозрительного… Хонджун, так старательно упрашивавший Сонхва остаться в этих лесах с ним. Желтоглазый искуситель, слуга с утончёнными манерами тайкомоти, тревожное воплощение опасности и болезненного вожделения. Причина, по которой Сонхва и в самом деле мог захотеть остаться.