Слуга ночи

Мы с тобой ночевали в полыни,

Но нам снились медовые сны.

Отчего же так горько теперь?

Когда небо над гнутыми скатами крыш окончательно обратилось мёрзлой чернотой, Сонхва не оставалось ничего, кроме как вернуться в спальню, где в лунном зареве уже белела расстеленная постель. Хонджун, погасив огни в поместье, удалился в домик для прислуги; Сан уехал в ночь на лошади из поместной конюшни следом за повозкой японцев — этикет обязывал сопроводить высокопоставленных гостей. Сонхва не хотелось отпускать друга в путешествие по схваченной льдом ухабистой горной дороге, как не хотелось оставаться одному в погрузившихся во мрак стенах, но сказать об этом значило выставить себя на посмешище, и потому, распрощавшись с визитерами, он начал готовиться ко сну. Ложиться он, впрочем, не спешил, зная, что едва ли сумеет спокойно забыться после всего произошедшего. С четверть часа Сонхва недвижно сидел за столом у плотно закрытого окна, глядя на пронизывающие ставни опаловые лучи и пытаясь не думать о содержимом дневников, лежавших в столе соседней комнаты. Он взывал ко всему своему прагматизму и благоразумию, тщетно старался заставить себя поразмыслить о предложении Такахары, о хлопотах, связанных с продажей дома и документах, которые ему предстояло оформить, — но темнота и тишина играли злую шутку с его усталым разумом, путали мысли, оттеняя их первобытным ужасом, что испытал он на лесной тропе. Отец прибыл сюда, намереваясь изучить верования и суеверия местных… встреть он в горах Канджу живое подтверждение этим суевериям, остался бы здесь жить, стал бы подвергать жену и малолетнего сына риску? А Хонджун? Столько лет он провел здесь совсем один, в самой глуши, оградившись от неизведанного лишь хлипкими замками на ставнях и воротах, однако ничего странного, по собственным заверениям, в горах полуострова не встречал, — но разве сам Хонджун не подпадал под определение «странного»? Самому Сонхва здешних странностей уж точно хватило с лихвой, даром что он не провел в поместье и месяца, да и Сан, похоже, по меньшей мере однажды видел то, чего видеть не должен был. А вот японцы байкам о Канджу не верят ни на йоту — а значит, ни они, ни будущие поселенцы не будут готовы к возможной опасности. Сонхва поморщился и в бессильном раздражении потер виски, сознавая, что переливает из пустого в порожнее. Какое ему дело до японцев и тех, кто будет на них работать, с чего он вообще должен печься о посторонних людях, когда перед ним стоит возможность навсегда распрощаться с Канджу и населявшими его тревогами? Откажется от сделки — останется и без поместья, и без денег, в которых столь остро нуждался; станет рассказывать о своих подозрениях, начнет запугивать народ — и добьётся лишь того, что заработает репутацию юродивого, впечатлившегося бабушкиными сказками. Нет, определённо, здесь не над чем было ломать голову… если бы не одно но. При новой — очередной — мысли о Хонджуне щёки опалило приливом крови. Стало душно. Сонхва отрывисто вздохнул, оттягивая ворот чогори, бросил взгляд на раскалённую докрасна угольную печку у постели — ясная ноябрьская ночь обещала принести в нагорье мороз, от которого не спасали уже ни ондоль, ни ватные одеяла, — и резко поднялся из-за стола. Пройдя несколько шагов с костылём, он помедлил и отставил его в сторону. Первый неуверенный шаг без ставшей привычной опоры, ещё один и ещё — боязно, неловко, слегка покалывало в щиколотке, и всё-таки Сонхва шёл сам. Опустившись на одно колено, юноша чуть оттянул край посона и увидел ровно ту же картину, что и во время осмотра доктором. Он в замешательстве покачал головой. Что ж, из всех загадочных событий, что произошли с ним на Канджу, это было, пожалуй, самым приятным — и вместе с тем самым ненормальным. «Хонджун, — в неизъяснимой беспомощности подумал Сонхва, — я знаю, что видел, знаю, что видел Сан, что произошло со мной тем вечером, это всё Хонджун… но как? Какой силой, каким лекарством можно излечить переломанные в крошку кости? В деревне говорят, будто он колдун, боятся даже взглянуть в сторону горы… пустая чепуха! А если нет? Если и в этих байках есть зерно истины?» Может ли то, во что мы верим, однажды стать правдой? Тяжело дыша, Сонхва толкнул створку двери и вышел на веранду. По дощатому полу плясал вьюжный ветер, пробиравшийся под одежду и жёгший кожу колючим холодом; массивные ставни вздрагивали, издавая жалобный и тонкий скрип. За краем веранды, тускло поблескивавшей в лунном свете, клубилась тьма, в которой нельзя было различить ни багряные стволы сосен, ни стальные скалы хребта. Сонхва приник виском к щербатой колонне, несколько раз глубоко вздохнул, успокаивая издёрганные нервы и гулко колотившееся сердце. Постепенно глаза привыкали к темноте. Отсюда, пройдя чуть за угол, можно было увидеть помещение для прислуги — приземистый домик на некотором расстоянии от хозяйственных построек. Сонхва вспомнил, как когда-то в нём допоздна не смолкали суетливые голоса, мелькали беспрестанно тени в окнах, доносились от распахнутых ставней смешки, кашель, бормотание, — а теперь лишь теплившийся в дальнем окне огонёк напоминал о том, что юноша был в поместье не один. На мгновение у него возникла мысль пересечь двор и разделить грядущую ночь с Хонджуном; секундой позже эта мысль сменилась побуждением окликнуть слугу, позвать его в свои покои — и наплевать, насколько предосудительным это покажется со стороны. Вскоре эти нелепые мысли — несомненно, порождённые беспокойной бессонницей, — исчезли, сменившись бездумной и тяжёлой усталостью. Ещё несколько минут Сонхва стоял на студёном полу веранды, вдыхая пахнущий зимой воздух, а затем вернулся в натопленную комнату, где, отогревшись, тут же провалился в сон, поверхностный и не принёсший отдохновения. Перед рассветом он ненадолго проснулся, щурясь сквозь безлунную мглу, и понял, что его разбудили отдалённые крадущиеся через залу шаги — должно быть, то вернулся Сан, проводив японцев к склону хребта. Так и не придя вполне в себя, Сонхва снова уснул, на сей раз крепко и беспробудно, и открыл глаза только тогда, когда дверь спальни скрипнула, впуская Хонджуна с завтраком. — Господин, — слуга улыбнулся, ставя поднос на столик у кровати и кланяясь Сонхва. Тот кивнул, приподнялся на локтях, чувствуя, как струящийся сквозь ставни утренний холодок оглаживает плечи над сползшей рубашкой. Его по-прежнему смущало осознание собственной наготы перед Хонджуном — чувство, которого Сонхва никогда не испытывал в присутствии других слуг, — смущали его пристальный, испытующий взгляд, поблескивавшее под длинными ресницами понимающее лукавство, но смущение это вовсе не было неприятным. Сонхва подумал, что именно так, вероятно, чувствует себя человек, готовящийся к прыжку в пропасть — сладостное предвкушение, жажда неизведанного, адреналин, щекочущий нервные окончания. Возбуждающая уязвимость перед чем-то много большим, чем хрупкое человеческое естество. — Вы спали спокойно? — Вполне, — ответил Сонхва. — А что Сан? Он вернулся? — Господин Чхве прибыл в поместье около трёх часов утра, — согласно кивнул Хонджун. — Однако он, кажется, нездоров, просил его не беспокоить. — Нездоров? — Утренняя истома юноши сменилась отрезвляющим страхом. — Что-то произошло в дороге? Он ранен? — О нет, всего лишь небольшая простуда, — Хонджун снова улыбнулся, мягко и успокаивающе, словно невзначай опустил ладонь на одеяло, под которым покоилось колено Сонхва. — Я навещал его получасом ранее, принёс острую лапшу — он съел всё без остатка и сказал, что желает отдохнуть. Минувшая ночь была холодной, а одежды любезных господ, увы, совсем не подходят к здешней погоде. Уже к завтрашнему дню он будет полон сил и здоровья, уверяю вас. — Я хочу проведать его, — решительно сказал Сонхва, отбрасывая одеяло вместе с рукой Хонджуна. — Должен проведать. Даже если это просто недомогание… Когда плохо было мне, он сидел у моей постели, не отходя, переживал, волновался… В присутствии друга ему наверняка сразу станет лучше. — Господин Чхве выразился достаточно однозначно по поводу гостей и дружеских визитов, — голос Хонджуна стал твёрже, хоть и не утратил прежней вежливости. — Ему нужны тишина и отдых. Случись с ним что действительно серьёзное, и я незамедлительно отправился бы в деревню за доктором, однако сейчас он нуждается только в хорошем сне. Прошу, не беспокойте его и себя ненужными заботами. — Ну хорошо, — неуверенно проговорил Сонхва, нехотя признавая правоту Хонджуна, — полагаю, он устал после долгой дороги… Я зайду к нему позже. Вяло, не чувствуя вкуса, Сонхва съел принесённые рис с кимчи и машинально опрокинул в рот новый пузырёк с лекарством. Его терзали сомнения. Сан утверждает — вернее, Хонджун утверждает, — что приболел, что всего-навсего переутомился, незначительно простыл в ночной осенней стылости… так ли это? Простуда ли это — или же встреча с тем, что до сих пор истязало сны и память Сонхва, с тем, чьё существование рациональный и трезвомыслящий Сан не желал признавать? Да нет, конечно, нет, это глупости. Если бы Сан и впрямь повстречался с чем-то, чего не могло быть в привычном и обычном мире, он не стал бы молчать, наверняка поделился бы с лучшим другом… разве что только не хотел бы напугать его после всех недавних переживаний. «Глупости», повторил про себя Сонхва, усилием воли ставя точку в собственных бредовых измышлениях. Ему страшно, он плохо спит, мучимый кошмарами, волнуется из-за предстоящей сделки и так некстати прочитанных отцовских дневников — неудивительно, что даже в самых обыденных происшествиях ему видится подвох, не существующий в действительности. Вечером он навестит Сана и поймёт, что все его рассуждения не стоят и выеденного яйца. Скорее бы убраться с полуострова, скорее бы вернуться в своё обычное благоразумное состояние!.. В отсутствие всегда деловитого и готового действовать друга Сонхва, тем не менее, ощущал себя неразумным дитятей, неспособным совершить хоть что-то, выходящее за пределы его обыкновенной деятельности. Привыкнув во всём полагаться на Сана, он не находил себе места, не зная, за что должен взяться в первую очередь — разобрать документацию в кабинетных шкафах? составить договорные бумаги с указанием всех условий, в которых Сонхва ничего не смыслил? начать упаковывать вещи, которые ему следовало забрать в Фудзан? Только сейчас он в полной мере ощутил собственные беспомощность и неспособность сделать что-либо без знающего и уверенного советчика, без старшего наставляющего друга, каким для него всегда был Сан. О том, чтобы заняться делами, не могло быть таким образом и речи; не пожелал Сонхва и возвращаться к дневникам отца — того, что он прочёл накануне, было достаточно для того, чтобы его пробирала нервная дрожь при одной только мысли о новых попытках разобраться в загадках Канджу. Он мог бы заняться каллиграфией, прочесть что-то из западной литературы, также в избытке имевшейся в кабинете, сыграть в конги или просто отдохнуть на веранде, глядя на пепельные пики гор в утреннем тумане, но праздные развлечения казались Сонхва почти что предательскими, в то время пока его друг страдал от недуга в постели. Беседовать с Хонджуном, вопреки обыкновению, тоже не хотелось. Сонхва вспомнил возбуждённое волнение, охватившее его утром и продолжавшее слабо тлеть в животе, вспомнил раздумья, не дававшие ему покоя накануне. Кем бы ни являлся Хонджун, какие бы тайны он ни хранил, ясно было одно: Сонхва не следовало привязываться к нему, не следовало слишком приближаться к источнику открытого огня, плавившего волю и рассудок. Сонхва нужны были деньги. Сонхва нужно было убраться отсюда. Так и не найдя, чем заняться, Сонхва провёл часы до обеда, прогуливаясь по огибавшей поместье веранде из одного конца в другой. Возможно, самостоятельная прогулка и была неразумным решением — кто знает, насколько хорошо срослись кости и не заставит ли лишняя нагрузка вновь открыться едва зажившие раны? — но и отказать себе в этой прихоти Сонхва не мог. Как чудесно снова ходить, без чьей-либо помощи и постыдного для молодого мужчины костыля, как чудесно не быть прикованным к постели, содрогаясь от неизвестности и перспективы стать калекой до конца жизни! Настоящее чудо — вот лучшее описание того, что произошло с увечьями юноши, того, что сотворил своими руками Хонджун… Хонджун, которому предстояло уйти в никуда после того, как поместье будет продано японцам. Сонхва остановился у резных дверей, ведущих в западное крыло, перевёл дыхание. И снова — чувство вины, давящее, неотступное, не умаляемое осознанием того, что слуга сам отказался покинуть полуостров. Чего было больше в этом чувстве — благодарности за спасение и исцеление, сострадания к мальчишке, столько лет прожившему здесь в одиночестве и неприязни со стороны селян, потребности вернуть ярмом повисший над душой долг? А может, всё это — лишь попытки успокоить собственную совесть, растревоженную такими противоестественными и совершенно неправильными побуждениями и желаниями? Упрямо закусив губу, Сонхва продолжил путь по просторному светлому коридору к покоям Сана: пусть тот и нуждался в отдыхе, но Сонхва нуждался сейчас в друге ничуть не меньше. Первый осторожный стук в дверь остался без ответа; Сонхва постучал ещё раз, громче и настойчивей, — и, спустя томительно долгую минуту безмолвия, наконец-то услышал чуть надтреснутый голос Сана. — Кто там? — Это я, — ответил Сонхва, приникнув к щели между створками. Лишь получив неоспоримое подтверждение тому, что жизни Сана ничего не угрожает, он смог ощутить, как отчасти спадает навалившееся на него напряжение. — Как ты? Я могу войти? — Не стоит, — так же с хрипотцой сказал Сан из-за двери. — Со мной всё в порядке, правда, просто слегка простудился этой ночью. Посплю, и всё пройдёт. — Если я могу что-то… — Не нужно, Сонхва. — Голос Сана зазвучал ближе. — Ты и сам только пошёл на поправку, не рискуй зря. Хонджун приносит мне еду, лекарства, у меня есть всё, что может понадобиться. Всё в порядке. — Ну хорошо, — неуверенно согласился Сонхва, снова забеспокоившись — или же, скорее, огорчившись из-за невозможности побыть подле такого всегда уверенного и надёжного друга. — Надеюсь, что скоро тебе станет лучше… пожалуйста, береги себя. В комнате всё стихло. Сонхва постоял у дверей ещё немного, тщательно прокручивая в голове услышанное — пренеприятная привычка, появившаяся у него с приездом в поместье, родившаяся из подспудных страха и замешательства. Сан звучал как уставший и простуженный, но определённо не умирающий от тяжких ран человек; не было в его голосе и дрожащего ужаса, которого стоило бы ожидать, повстречай он кошмар на тропе. В нежелании же Сана показывать свою слабость ничего неожиданного также не было: в отличие от слабовольного и мягкотелого Сонхва он держался мужественно в любой ситуации, даже сейчас заботясь о здоровье друга больше, чем о собственном. Обоняния Сонхва коснулся лёгкий запах табака — вряд ли Сан стал бы невозмутимо раскуривать сигары после действительно серьёзного происшествия. Это вызывало облегчение, но вместе с тем Сонхва испытывал оттенок разочарования: если у Сана и впрямь лишь небольшая простуда, никакого риска в визите не было, а между тем даже пяти минут в обществе друга юноше хватило бы, чтобы успокоить растрёпанные нервы. Так или иначе, подходило время обеда, а значит, Сонхва нужно было возвращаться в свою спальню — туда, где ему предстояло снова встретиться с Хонджуном. Опасения Сонхва подтвердились, стоило ему только отодвинуть дверь. Вооруженный подносом Хонджун стоял, склонившись, у столика близ окна; завидев Сонхва, он одарил его сияющей улыбкой — улыбкой, позволявшей на мгновение вообразить, будто и окружавшая их обстановка, и всё произошедшее за последние недели были совершенно нормальными и обыденными. Сонхва улыбнулся в ответ, опускаясь за стол и неосознанно стараясь придвинуться ближе к Хонджуну: каким бы аппетитным ни был поднимавшийся над тарелками аромат, тёплая пряность запаха слуги была во сто крат лучше. — Знаешь, тебе не обязательно приносить еду в комнату, — сказал он спустя некоторое время, отодвинув опустевшие тарелки. — Ведь я больше не нуждаюсь в постельном режиме и вполне способен дойти до столовой. — В столовой значительно холодней, чем здесь, а вид из окон не отличается живописностью, — возразил Хонджун. — Как ваш покорный слуга я не могу не радоваться вашей скорой поправке, но как человек, занимающийся вашим лечением, я не советовал бы чересчур торопить этот процесс. К чему лишние церемонии? В ваших покоях есть всё, что нужно; отобедав, вы можете немедленно приступить к работе — или же позволить себе отдохнуть в постели, не блуждая из комнаты в комнату. — Отдохнуть и вправду было бы славно, — согласился Сонхва, давя зевок. Вообще, говоря по справедливости, в последнее время он не испытывал большой потребности в отдыхе — здоровье юноши крепло с каждым днём, наполняя тело не ведомой ему прежде силой и энергией; всю же работу за него, как правило, делали Сан и Хонджун. И всё же, проглотив последнюю ложку супа пуктяй, он почувствовал, как тело охватывает разморенная леность, а веки начинают слипаться. Взглянув на Хонджуна из-под опустившихся ресниц, Сонхва подумал, что причиной этой истомы может быть совсем не один только плотный обед. — Я отнесу еду господину Чхве и вернусь, чтобы помочь вам подготовиться к дневному сну, — пообещал Хонджун, подхватывая поднос с пустыми тарелками и поднимаясь на ноги. Перед тем, как выпрямиться, он протянул свободную руку и коснулся пряди, выбившейся из небрежного пучка Сонхва, — жест лёгкий, мимолётный, но до дерзкого вольный. — Надеюсь, вы разрешите мне убрать вам волосы? Сонхва открыл рот, собираясь вежливо заверить Хонджуна в том, что вовсе не нуждается в его помощи и вполне способен позаботиться о себе самостоятельно, — и тут же понял, что это будет ложью. Слуга вернулся в комнату через пятнадцать минут. К этому моменту Сонхва уже успел перебраться в постель, посчитав, что лежать на взбитых подушках куда удобнее, чем сидеть, согнув шею, за низеньким столиком. Под стёганым одеялом было жарко, и Сонхва снял чогори, оставшись в одной только нижней рубашке. Только столкнувшись с взглядом Хонджуна, внимательным и долгим, он сообразил, насколько фривольно выглядит со стороны, но идти на попятный было поздно. Отвернув разгорячённое лицо, Сонхва сдвинулся к изголовью постели, позволяя Хонджуну сесть позади. Тот запер ставни, отчего комната погрузилась в приглушённый полумрак, забрал с комода гребень и склянки с маслами — и опустился прямо на подушки, почти что приникая грудью к спине Сонхва. — Надеюсь, вас это не стеснит? — мягко спросил слуга, выбирая пряди из-под отворота рубашки Сонхва, — он чувствовал, как острые ноготки царапают покрывшуюся мурашками шею. — Так мне будет сподручнее. — Ты не взял мою повязку, — только и сказал Сонхва, всеми силами удерживаясь от того, чтобы не прижаться к Хонджуну в ответ, не прильнуть к нему всем телом — тряпичным, безвольным, с подрезанными неизвестным кукольником ниточками. Отчего же прикосновения Хонджуна вызывали у него такую реакцию? Не было ничего странного в том, что он, издёрганный и беспокойный, стремился отыскать поддержку и тепло у того, кто оказался так близко впервые за долгое время одиночества Сонхва, однако… Ведь и вчера его касался тот неприятный доктор, ощупывая лимфатические узлы, считывая пульс бьющейся на шее венки, водя стетоскопом по нагой груди; как касались прежде и множество других докторов, профессоров и учёных мужей… как касались его однажды прелестные девушки из дома кисэн, стремясь подарить наслаждение, но вызывая в нём лишь скованность и смущение. — Традиционные причёски не слишком удобны, вам не кажется? — Хонджун пропустил его пряди между пальцев, скользнул подушечками по нагой коже плеч. — Ни к чему прятать столь редкую красоту в узлы и шляпы, и никто здесь не осудит вас за непочтительность к традициям. Сонхва промолчал, беспомощный перед одолевшей его волей. Такой уязвимый, бессильный, опьянённый опаляющим спину телесным жаром… но ведь и Хонджун был так же безволен перед ним, как и сам Сонхва — перед слугой. Юноша вздрогнул от неожиданного осознания. Да, ведь ему и в самом деле дозволено всё: дозволено притронуться к Хонджуну, спустить с плеч плотную чогори, обнажить душу и тело — заставить извиваться под прикосновениями господина, словно ту же кисэн, словно продажную девку, созданную только для его собственного удовольствия. Здесь он — господин; довольно лишь слова — и Хонджун, желтоглазый, своенравный, пленяющий нахальной усмешкой Хонджун сделает всё, что угодно хозяину поместья. Всё, что угодно Сонхва. Сонхва дёрнулся и потряс головой. На него разом нахлынуло отвращение — к себе и собственным распутным мыслям. О чём он думает? Чего хочет от юного, привлекательного, но — слуги, мужчины, полузнакомого человека, — под влиянием собственной похоти? Что он вообразил, поддавшись чужим прикосновениям и жаркой давящей тишине, окутавшей спальню? Что так взволновало его, как не волновали прежде прикосновения прекрасных дев и искусительниц, пытавшихся урвать хоть каплю внимания юноши из знатного семейства? — Больно? — влажный полушёпот Хонджуна прозвучал гораздо ближе, чем ожидал Сонхва, и он снова нервно отшатнулся, машинально подтянул одеяло выше в попытке прикрыться. А спустя мгновение Сонхва к собственному ужасу осознал, что ему и впрямь было что прикрывать: тлевшее в груди возбуждение разлилось по нутру, отяжелело и накалилось — и наконец вспыхнуло, болезненно покалывая теперь в паху. — Простите. Я буду… нежнее. — Всё в порядке, — ответил Сонхва пересохшими губами, продолжая комкать одеяло и сжимая бёдра. Да что с ним такое? Ещё утром твердил себе о том, что не следует привязываться к Хонджуну и позволять ему лишнее, а сам завёлся, как мальчишка, от нескольких невинных прикосновений! А может, и не стоит так уж противиться этому побуждению, вкрадчиво шепнул внутренний голос. Мало ли среди господ тех, кто забавляется с хорошенькими слугами, нося на публике личину достойного мужа и добропорядочного отца семейства? Это ведь и мужеложством назвать нельзя — просто небольшое развлечение, способ скрасить ничем не занятое время. Всё складывается как нельзя лучше: Хонджун — слуга, что выполнит любой приказ и не станет трепать языком, а совсем скоро это и вовсе не будет иметь значения, потому что Сонхва навсегда покинет и полуостров, и Хонджуна. Отчего не увезти с собой парочку приятных воспоминаний, о которых будет знать лишь его совесть? — Расскажи что-нибудь, — попросил Сонхва, заглушая этот отвратительный в своей соблазнительности голосок. — Что захочешь. Про Канджу, про местные легенды… что угодно. — Я не лучший рассказчик, — усмехнулся Хонджун, неторопливо ведя гребнем по распущенным волосам юноши. — Уверен, вы найдёте записи господина Пак Мёнсу гораздо подробнее и интереснее, чем то, что сумею сказать я. — Отец писал про Канджу? — Сонхва резко обернулся и едва не столкнулся своим носом с носом Хонджуна. К лицу прилила кровь, и он быстро вернулся в прежнее положение. — Я… я не встречал ничего подобного в его дневниках. — Полагаю, эти записи относятся к поздним его трудам — тем, что господин оставил в поместье, прежде чем покинуть Канджу. Кажется, господин Чхве Сан просматривал все бумаги последних лет, но вам лучше узнать у него наверняка. — Я спрошу, — согласился Сонхва, задумчиво прикусив губу. Если отца и в самом деле привели сюда местные загадки и странности, очевидно, что он должен был писать о них, как писал о прошлых своих путешествиях, — но если Сан нашёл эти записи, почему не поделился с другом? Посчитал суеверной чепухой, не относящейся к делу, пролистнул, не обратил внимания? — И всё-таки, прошу тебя. — Хорошо. — Хонджун отложил гребень и потянулся к флакончику с маслом, прижавшись ненадолго грудью к спине Сонхва. Звякнула стеклянная пробка, и по воздуху поплыл аромат лаванды. — История Канджу начинается в раннем Чосоне. Именно тогда, в конце пятнадцатого века, на полуостров прибыли первые поселенцы — те, что, согласно преданиям, и навлекли проклятье на эту землю. В некоторых источниках говорится, что они были еретиками и вероотступниками, бежавшими на Канджу от руки закона, в других утверждается, что первыми поселенцами были просвещённые учёные мужи, стремившиеся познать то, что лежит за пределами человеческого разума, и обрести тем самым власть, что будет выше императорской. Так или иначе, религия, которую они исповедовали, была… — Хонджун помедлил, пропуская сквозь намасленные пальцы серебристый локон. — Необычной. Как и духи, к которым они взывали в надежде получить в дар не добрый урожай и не богатый улов, но могущество и силу, какой не наделён ни один смертный. — И духи, полагаю, ответили на их зов? — спросил Сонхва, вспомнив разговор, состоявшийся между ним и Хонджуном в отцовском кабинете. …и каждый, стуча в дверь, определяет для себя, чьего ответа хочет услышать. — Как знать? Едва ли они могли желать того, что случилось с ними впоследствии… впрочем, жажда могущества может со временем обретать весьма причудливую форму. — Закончив наносить масло, Хонджун снова принялся за расчёсывание, необходимости в котором уже очевидно не было. Сонхва подавил вздох удовольствия, чувствуя, как разбегаются от бережных касаний мурашки. Хонджун — наёмный слуга, а не раб или наложник, он вовсе не обязан развлекать Сонхва беседами и ублажать перебиранием волос… но как же это невозможно приятно. — То, что пало на их головы, зовут проклятьем, но сами они, вероятно, могли считать это благословением. Духи, пробудившиеся от их молитв и песнопений, и в самом деле наделили жителей Канджу удивительными способностями, — вот только людьми они больше не были. Обезумевшие, опьянённые силой, извратившие и сломившие свои души, они стали дикими тварями, жаждущими крови себе подобных, существами, которым больше не было места под солнцем. — Крови? — переспросил юноша, поёжившись. На ум некстати пришли обескровленные туши волов, найденные Саном на горной тропе. — Не слишком оригинально, — Хонджун улыбнулся. — Упыри, вампиры, вурдалаки… Едва ли во всём мире найдётся культура, где не было бы легенд о подобных созданиях. Конечно, всё можно объяснить с научной точки зрения. Господин Пак Мёнсу высказывал гипотезы о том, что проклятие, поразившее первых поселенцев, было вовсе никаким не проклятием, а всего лишь специфической генной мутацией, возникшей в обособленной группе людей, где неизбежны близкородственные браки и частое кровосмешение; все же россказни об их нечеловеческих способностях, плотоядности и так далее — не более чем выдумки и приукрашивание. Впрочем, нет никаких доказательств того, что эти кровопийцы вообще когда-либо существовали в действительности — с тех времён не осталось почти никаких свидетельств, кроме нескольких сохранившихся идолов и остатков капищ, где проводились обряды. Как я уже и говорил, это всего лишь легенда, построенная на суеверии, страхе и стремлении людей объяснить свои невзгоды неким проклятием. — И всё же из всех возможных объяснений люди выбрали именно это, — сказал Сонхва. Жар возбуждения, снедавший его, исчез, сменившись ознобом. — Не потому ли, что обнаружили здесь что-то — или кого-то — помимо идолов и капищ? — Бессмертных вурдалаков, прятавшихся на Канджу в течение четырех веков? — испустил смешок Хонджун. — Простите мою дерзость, господин, но ведь это же сущий вздор. Даже если когда-то полуостров и населяли подобные существа, ничего мистического и сверхъестественного в них не было, и уж конечно, ни одно земное существо не способно жить вечно. — Значит, когда в середине прошлого века на Канджу снова прибыли люди, они обнаружили следы прежнего поселения и узнали — либо выдумали — легенды о духах и порождённых ими существах, — вернулся к теме Сонхва. — Столкнувшись с холодами, неурожаем и многочисленными смертями, они объяснили это тем же проклятием, что истребило первых поселенцев… и решили покинуть полуостров? — Не сразу, — Хонджун сдвинулся чуть правее, отвёл прядь от виска Сонхва, касаясь дыханием пушка возле уха. В глазах слуги появился странный блеск. — Они пытались справиться с проклятием… верили, как и первые поселенцы, что духов можно задобрить, подкупить, отпугнуть молитвами и ритуалами. Убеждённые, что в ущельях и подземных пещерах скрываются хищные монстры, люди решили дать этим существам то, в чём они нуждались больше всего — человеческую жизнь, плоть и кровь. Они верили, что в благодарность за эту жертву создания ночи сохранят им их собственные жизни, — словно духам ведомы признательность и благосклонность. Словно поражённую и разъеденную проклятием душу возможно отмыть чужой кровью. — Погоди, ты говоришь о человеческих жертвоприношениях? — не поверил своим ушам Сонхва. — Это и в самом деле происходило здесь всего пятьдесят лет назад? Люди, до сих пор живущие в деревне… убивали других людей, потому что считали, будто это избавит их от проклятия? — Убивали детей, — мягко поправил Хонджун. — Чистые, невинные души, нежная плоть… Не самая большая цена за спокойствие целой деревни, но самый лучший дар злу, обитающему в горах. — Нет, не может быть. — Несколько секунд Сонхва не находил слов для выражения охватившего его потрясения и лишь медленно качал головой. — Это же… Как же… Не в средние века, не в варварских нецивилизованных племёнах… Здесь, на этом самом полуострове, где столько лет жила моя семья, жил мой отец! И он знал о происходящем? Знал и закрывал на это глаза, писал о детоубийствах в своих дневниках, как о занятном культурном феномене? — Нет, конечно же, нет. — Хонджун успокаивающе огладил побледневшую скулу Сонхва, который был слишком шокирован услышанным, чтобы заметить это касание. — Не думаю, что местные жители посвятили приезжего господина в нюансы своих ритуалов. Некоторое время господин Пак Мёнсу пребывал в неведении о том, что происходило на Канджу, позднее же, когда правда выплыла наружу, он незамедлительно предал огласке преступления местных жителей и добился справедливого суда. Ни вас, ни меня здесь тогда ещё не было. — Что стало с теми, кто участвовал в… жертвоприношениях? — Тех, кто принимал в ритуалах непосредственное участие, публично казнили на площади; родители, отдавшие своих детей на заклание, были отправлены в Корею, где их ждало пожизненное заключение. Что до остальных… Большинство жителей покинуло Канджу, оставив в прошлом воспоминания о творившихся здесь кошмарах. Осталась лишь незначительная часть прежнего населения, нищие старики и безумные старухи, вынужденные доживать свой век со страхом и памятью о соучастии в убийствах. — Хонджун помолчал, внимательно глядя на Сонхва. — Я расстроил вас. Простите. — Всё в порядке. — Сонхва заставил себя улыбнуться, хоть улыбка и вышла слегка натянутой. — Я сам попросил тебя и благодарен за честность. Хонджун улыбнулся в ответ и отстранился, отчего место позади Сонхва стало ощущаться неприятно пустым. Рассеянно накручивая на палец ленту — Хонджун, к удивлению юноши, заплёл ему косу, — Сонхва уставился в закрытое окно, за плотной бумагой которого серел полуденный сумрак. Почему-то взгляд в это окно вызывал в нём неясное царапающее беспокойство. Неизвестное существо в лесу, пустоглазые идолы, обезображенные трупы волов… десятки невинных жизней, принесённых в жертву земле, на которой стояло поместье семьи Пак. Никто не может жить вечно, в реальности нет места бессмертным кровопийцам и озлобленным духам, но что же тут тогда? Сонхва вздохнул. Он не был уверен, что сможет уснуть после подобного, но и терзать свой разум очередными жуткими измышлениями совсем не хотел — так, чего доброго, и сам уверует и начнёт поклоняться мифическим тварям. — Если хотите, я принесу мятный чай, — предложил Хонджун, поправляя подушки и помогая Сонхва улечься. Тот поднял глаза на склонившегося над ним слугу — даже в полумраке от красоты его лица заходилось и ныло в груди. — Или же чего-нибудь покрепче — как вам будет угодно. — Я постараюсь справиться собственными силами, — Сонхва пришлось прикусить себе язык, чтобы не попросить Хонджуна остаться. Хватит, он и так отнял у него слишком много времени; да и как же обещание, которое он дал себе же всего несколько часов назад? — Спасибо. Хонджун, будто услышав вновь зазвучавший в голове Сонхва гнусный голосок, уходить не торопился. Одарив Сонхва ласковой улыбкой, он коснулся его шеи, убирая выскользнувшие из косы щекочущие прядки, опустился ниже — в нос ударил знакомый дурманящий аромат, — оправил одеяло на плечах юноши, гладя и укутывая теснее. Сонхва прикрыл глаза и задержал дыхание. Он был уверен, что Хонджун слышит гулкие удары его сердца, чувствует жар, исходящий от разгоревшейся кожи, видит желваки, играющие на сведённых скулах. Как сдержать своё преступное вожделение, как не поддаться соблазну переступить черту, если сам слуга так открыто и бесстыдно подталкивает Сонхва к ней? Как заставить себя отказаться от того, о чём просят приоткрытые губы и подёрнутые золотистой поволокой глаза? — Знаете, есть разные способы расслабиться, — чуть слышно прошептал Хонджун, почти задевая ухо Сонхва губами; его ладони по-прежнему поглаживали плечи юноши, касались кромки кожи в распахнутом вороте рубашки. Никогда прежде Сонхва не предполагал, что лёгкие порхающие прикосновения к шее и ключицам могут дарить столь волнующие ощущения, твёрдо убеждённый, что в теле мужчины есть лишь один источник удовольствия, однако рядом с Хонджуном весь он словно обращался в оголённый и до боли напряжённый нерв, чутко отзывающийся на самую ничтожную ласку. — Я мог бы помочь вам… мог бы научить, как забыть обо всём, что тревожит и пугает вас. Он предлагает сам, ты не заставляешь и не используешь его. Вы оба хотите этого, оба нуждаетесь друг в друге, так за чем же дело стало? Никто не узнает и не осудит, ведь нет ничего предосудительного в желании испытать наслаждение. Пройдет несколько дней, ты навсегда покинешь Канджу — и всю жизнь станешь жалеть о своей ханжеской праведности. Что ты теряешь, чего так боишься, почему лишаешь себя того единственного, что позволит тебе забыться и отпустить все заботы и переживания? — Нет, — придушенно выдохнул Сонхва, вжимаясь в постель и уходя от настойчивых рук. Он не понимал, в какой момент шёпот Хонджуна перешёл в искусительный голос его собственной похоти; сознание затягивало дымкой, плясали перед глазами пульсирующие точки. — Я… Спасибо тебе, но… Я правда устал и хочу поспать. — Конечно. — Сжимавший грудь калёный обруч разжался, и Сонхва смог вдохнуть — Хонджун поднялся и отступил от постели. Будто издеваясь, он неспешно и методично расставил средства для волос по полкам и ящичкам комода, стёр смоляной нагар со свечного гасильника перед тем, как потушить оставшуюся свечу, помешал угли в тлевшей печи, позвякивая кочергой. Сонхва следил за каждым его движением, из последних сил заставляя свои руки неподвижно лежать на одеяле. Перед тем, как уйти, Хонджун отпустил медленный глубокий поклон. — Хорошего вам отдыха. Дверь закрылась. Прикусив губу до металлической горечи во рту, Сонхва ждал, пока стихнут в коридорах шаги, пока исчезнет давящее ощущение чужого присутствия. Когда единственным слышимым звуком остался шум бешено стучавшей в висках крови, он отбросил одеяло и распустил завязки штанов. Раньше он делал это всего пару раз, ещё в отроческие годы, но то, что испытывал Сонхва сейчас, не шло ни в какое сравнение с прежними неуклюжими попытками подарить телу облегчение. Едва сдерживая стон, он повернулся на живот, обхватил ладонью налитый каменной тяжестью член; исходившая от подушки амбровая пряность затопила лёгкие, захлестнула горло, заставив сдавленный скулёж вырваться наружу, — и Сонхва кончил в руку, не успев сделать и нескольких движений. Через несколько минут ему пришлось подняться — последствия стремительного выкручивающего нутро оргазма были слишком велики, чтобы избавиться от них с помощью одного только платка. Закончив стирать следы своего грехопадения, Сонхва в измождении упал на постель и плотно сомкнул глаза. Засыпая, он думал о том, что Хонджун наверняка заметит влажные пятна на простынях по пробуждении господина — и наверняка поймёт, откуда и почему они появились.

***

Сонхва проснулся от мелкого дробного постукивания по ставням. Похоже, он продремал с добрых три часа: в комнате не было видно ни зги, словно кто-то опрокинул исполинский пузырёк чернил на всю окружающую действительность. Сонхва долго и со вкусом потянулся, жмурясь от приятной истомы в паху и животе, сонно поморгал, стараясь рассмотреть хоть что-то из привычной обстановки. Тьма упорно не желала рассеиваться, оставаясь такой же густой и непроглядной, и мало-помалу сонливость начала спадать, уступая место беспокойству. Стук звучал всё явственней, действуя на нервы; почему-то Сонхва представились сотни длиннопалых рук, скребущихся в стены и окна поместья, процарапывающих путь внутрь. Вздрогнув, он вскочил с постели, задев остывшую печь — та низко и звучно загудела, — бросился наугад туда, где должно было находиться окно, и нащупал заледеневший замок. Хлопнули ставни, распахиваясь настежь, и порыв вьюжного ветра швырнул Сонхва в лицо пригоршню острых холодных крупинок. С низкого пепельного неба падал первый снег. По двору стелилась тонкая мучнистая позёмка, и от этого мрак чуть рассеялся, позволив увидеть силуэт противоположного края дома под завитком припорошенной крыши. Сбоку, за чёрным лесным массивом, белели верхушки гор, прежде поглоченные туманом. Убедившись, что мир вокруг остался обычным и неизменным, Сонхва смог слегка успокоиться, однако одна деталь этого мира всё так же приводила его в замешательство. Почему и внутри, и снаружи дома так темно? Пусть ветер и загасил внешние фонари, но отчего не горят лампы и свечи в комнатах и на верандах, отчего тонкая снежная вуаль на земле совсем не отражает света? Будто очутился в чёрно-белой фотографии, подумал Сонхва, и тут же сообразил — да ведь это же сон. Точно такой же сон, как и в тот раз, когда ему привиделось, что он на переломанной ноге сумел выйти из дома и добраться до холма на заднем дворе… хотя теперешние ощущения определённо отличались. В тот раз Сонхва переполняли радостная сила и бурлящая энергия; сейчас же он чувствовал себя странно взвинченным, напряжённым, как если бы его позвоночник прошило тугой и твёрдой струной. Не отпускало его и липкое послевкусие ужаса, оставленного дневным рассказом Хонджуна, — почему-то Сонхва казалось, что эти странные осмысленные сны имеют к истории Канджу самое прямое отношение. Постояв ещё неподвижно у окна, картина за которым оставалась всё такой же бесцветной и безжизненной, Сонхва развернулся лицом ко мраку спальни. Как и в прошлый раз, он тут же понял, что ему следует делать, и послушно шагнул вперёд, следуя необъяснимому наитию. Как был, в носках и нижней одежде, юноша прошёл сквозь залы и коридоры поместья и вышел на улицу. Злой сухой ветер тут же опалил кожу под льняной рубашкой, и Сонхва зябко обхватил плечи руками, продолжая ступать прежней дорогой. Проходя мимо алтарного домика садан, он услышал отдалённые хлопки и, повернув голову, обнаружил, что его двери, равно как и ворота ограды, широко распахнуты и крупно вздрагивают на ветру. Миновав женскую половину дома, Сонхва ждал, что внутреннее чувство потянет его дальше, через малинник и осыпавшийся забор, но неожиданно для себя развернулся и двинулся во внутренний дворик. Сюда выходили кухня и кладовая, здесь, заросший увядшим плющом и мхом, стоял накрытый крышкой колодец. Сонхва остановился в растерянности. Тогда именно пригрезившийся ему Хонджун увёл юношу из странного сновидения, но куда Сонхва должен идти сейчас, что ему здесь нужно? Он попробовал ущипнуть себя за запястье, надеясь проснуться самостоятельно, — тщетно. По-прежнему за свистом вьюги стучали двери алтарного домика, мерно и глухо. Вскоре Сонхва почудилось, что в эту монотонную дробь вплёлся другой звук — торопливый, беспорядочный, царапающий. Зловещий. Сковывавший кожу холод пробрался в грудь и охватил сердце. Сонхва прислушался и убедился в том, что ему не казалось: теперь кто-то и в самом деле скрёбся где-то совсем рядом, с омерзительным шероховатым скрежетом царапая нечто деревянное. Сонхва резко повернулся в сторону звука — и со вскриком отвращения отшатнулся назад. Из-под двери кладовой, откуда и доносился этот нестерпимый скрежет, разливалась чуть дымящаяся лужа крови, болезненно, кричаще алая на белом снегу и чёрной земле. В том, что это кровь, сомневаться не приходилось: терпкий металлический запах дразнил обоняние, отдавался на языке солёным привкусом. Затихшее было царапанье возобновилось с новой силой; Сонхва видел, как раскачивается массивный навесной замок, словно был не чугунным, а тряпичным и лёгким, как пушинка. Опустив глаза, Сонхва увидел, что вытекавшая из кладовой лужа подступила к нему вплотную, и, окрасив носки в багряный, медленно поднималась всё выше по светлым штанам. Он протянул ладонь — и понял, что теперь кровь покрывает и его руки по самые локти. Хлопки дверей садана участились и превратились в настоящий оглушительный грохот. Сонхва беспомощно замотал головой, зажал уши окровавленными ладонями, не зная, куда сбежать и спрятаться от этих звуков, запахов и резавших глаз алых пятен, и тут окружающая чернота озарилась яркой белоснежной вспышкой. Он осоловело заморгал, привыкая к слепящему свету. Наступило утро. Сонхва проснулся. — Ах, чтоб их всех… Прошу простить, господин, но дело срочное. Вы уже проснулись? Я могу войти? Всё ещё ошеломлённый, почти ничего не соображающий Сонхва кое-как сел, путаясь в одеяле, и огляделся. Ставни окон были широко распахнуты, впуская в комнату утреннюю стужу и загасивший свечу ветер; на подоконниках лежал тонкий слой снега. Неужели Сонхва и правда вставал ночью? Он осторожно откинул одеяло — носки и штаны белели нетронутой чистотой. Что ж, во всяком случае, он точно не выходил наружу… если, конечно, его не переодели после. Сонхва поморщился, потёр виски, окончательно смахивая тяжкий дурман сна. Одна деталь этого сна, впрочем, никак не желала отступать: глухой стук всё продолжал раздаваться по всему дому, с каждой секундой становясь всё громче и нетерпеливее. — Что про… Двери спальни раздвинулись, и Хонджун, спешно поднявшись с колен, скользнул внутрь. Не тратя время на церемонии и приветствия, он бросился к комоду и принялся перебирать вешалки с одеждой Сонхва, пока тот, прижимая одеяло к груди, растерянно следил за его лихорадочными движениями; сквозь шелест ткани и грохот снаружи до Сонхва долетали тихие ругательства слуги. Наконец Хонджун извлёк из недр шкафа всё необходимое и тут же опустился на пол рядом с юношей, протягивая руки к вороту его рубашки. — В чём дело? — спросил Сонхва, пока Хонджун раздевал и крутил его, будто куклу, облачая в свежую рубашку и жакет. Слуга коротко глянул на него снизу вверх. — Это солдаты, военная полиция. Они хотят поговорить с вами — и всеми, кто живёт в поместье. — Видя непонимание Сонхва, Хонджун отстранился и со вздохом пояснил: — Господин Такахара и его спутники вчера не вернулись в деревню.