Слуга ночи

Смотрю на гору пред собою,

На тех, кто там идет, гляжу.

Там что-то вдалеке чернеет

Или белеет — не пойму.

Спустя всего несколько минут Сонхва торопливо шагал по коридорам поместья к парадному входу; Хонджун шёл следом, сложив руки и опустив голову — воплощение скромности и почтительности, ни следа от того развязного демона с хищным взглядом, завлекавшего и соблазнявшего своего господина. У Сонхва не было времени в очередной раз удивляться двойственности своего слуги: его обуревали тревога и недоумение. Как вышло, что японцы, навещавшие поместье два дня назад, так и не добрались до деревни, куда их проводил той ночью Сан? Сан сказал, что доедет с ними до самого подножия горы, но, пожалуй, вернулся чуть позже, чем следовало ожидать… а вернувшись, сказался больным и заперся в комнате, не желая видеть даже лучшего друга. На горной тропе и в самом деле что-то произошло? Но почему тогда Сан решил обо всём умолчать? Сонхва вспомнил ужас и потрясение, охватившие его в первое утро в этом доме, когда воспоминания о ночном кошмаре вернулись из небытия, и тихо вздохнул: ведь и сам он не стал говорить другу о своих переживаниях, зная, что тот посчитает его безумцем. Даже ему самому, после всего произошедшего, после отцовских дневников, рассказов Хонджуна и собственных снов, сложно было поверить в существование родившихся из проклятий и легенд тварей; надеяться же, что в эти деревенские сказки поверят японские наместники, не приходилось вовсе. Но если твари — чем бы они ни были, — существуют в действительности, то повозку Такахары вместе со всеми её пассажирами постигла та же незавидная участь, что и волов трактирщика. Обнаружили ли солдаты какие-либо следы повозки в заснеженном лесу, а если нет, то как скоро это случится? Можно было бы сказать, что лошади оступились на тропе, что повозка, вероятно, разбилась о скалы у подножия горы, но это сработает лишь в том случае, если тела Такахары и прочих не найдут. Что, если они каким-то чудом остались живы? Что, если японцы обнаружат в зарослях обломки повозки или — еще хуже — обескровленные трупы своих сотоварищей? Что, если солдаты всё же решатся обыскать скалы, чтобы найти и захоронить останки должным образом? Любое слово против истины может стоить Сонхва и Сану жизни — вот только истина была известна лишь одному из них. Остановившись на миг у дверей, Сонхва глубоко вдохнул и постарался успокоиться. Нет толку в том, чтобы мучить себя бесчисленными «если»; в конце концов, он до сих пор не знает, что именно известно полицейским и с чем они пришли в его дом. Будь у него возможность перемолвиться с Саном хотя бы словечком, всё было бы намного проще, но вряд ли кто-то предоставит им такую возможность, а значит, и думать здесь не о чем. — Доброе утро, — поприветствовал он гостей, распахнув двери и выйдя на залитый рассветными лучами порог. С десяток мужчин, выстроившихся в шеренгу, ответили Сонхва безмолвными взглядами из-под козырьков фуражек; одинаковые куртки цвета хаки, одинаковые бесстрастные лица — с такими лицами не приходят вести досужие беседы в господские дома. — Прошу, следуйте за мной. Один из мужчин — должно быть, старший по званию, — в сопровождении двоих подручных вошёл в дом за Сонхва, оставив остальных во дворе. Сонхва повёл их в мужскую половину дома, к раздвинутым дверям гостевой комнаты, у которых смиренно сидел Хонджун. За широким столом, где уже стоял поднос с низенькими бокалами бренди, Сонхва заметил Сана; вид у него и впрямь был болезненный. Дожидаясь, пока полицейские рассядутся, Сонхва внимательно смотрел на друга, стараясь поймать его взгляд, но тот сидел с низко опущенной головой, почти не шевелясь: его как будто мутило. Наконец все заняли свои места, и Сонхва опустился напротив, лёгким жестом велев Хонджуну закрыть двери. — Комиссар Юн Тэджун, — старший мужчина протянул Сонхва удостоверение с ярко-красной печатью. — Благодарю за то, что согласились принять. Если не возражаете, я хотел бы задать вам несколько вопросов о господине Такахара Рюдзи и господине Акияма Горо. — Спрашивайте, — кивнул Сонхва, косясь на бокалы с бренди: ему определённо не помешало бы промочить горло, чтобы набраться уверенности, но пить первому и в одиночку было невежливо. — Я слышал, что они не вернулись в деревню? — Верно, — согласился комиссар Юн. — Полагаю, до вашего поместья они всё же добрались? — Сонхва снова кивнул. — Какова была цель их визита? — Господин Акияма прибыл сюда по моей просьбе как доктор, — ответил Сонхва, указывая на свою всё ещё перебинтованную ногу, хотя необходимости в перевязках уже давно не было. — Господина Такахара интересовало предложение о продаже территорий поместья, мы обсуждали возможность сделки. — Вы помните время, в которое состоялся их визит? — Они приехали около шести вечера и пробыли в поместье примерно два часа, возможно, чуть больше, — Сонхва прищурился, вспоминая. — Следовательно, уехали не позднее девяти. — Я сопровождал их на обратной дороге, — подал голос Сан. Звучал он так же, как и выглядел — слабо и утомлённо. Сонхва снова искоса глянул на него, не на шутку встревоженный состоянием друга, обычно так и пышущего здоровьем. Не был ли он всё же ранен в результате этих проводов? — Было уже темно. — Господин Чхве Сан, так? — уточнил Юн Тэджун, полностью обратив своё внимание на Сана. — В тот вечер вы доехали до ворот деревни? — Нет, — Сан покачал головой. Пока он говорил, Сонхва рассматривал визитёров: особой враждебности от них не исходило, однако пояса с револьверной кобурой отметали всякие сомнения в исходе возможного конфликта. — Мы добрались до подножия горы, где стоят тотемы, такие же, как на площади, — до деревенских ворот оттуда ещё около двадцати минут езды. Ночи сейчас безлунные, я хотел вернуться домой как можно раньше. — Вы видели или слышали что-то необычное? Шум, крики? — Нет, — повторил Сан. — И туда, и обратно я добрался без каких-либо происшествий. Господин Такахара сам предложил мне не сопровождать их до деревни, сказав, что дальнейшая дорога не вызовет у них затруднений. С подъёма на гору я уже не мог видеть их повозку, но, скорее всего, услышал бы, если бы неподалёку с ними что-нибудь случилось. Комиссар склонил голову и дал знак одному из своих спутников, что тут же принялся что-то строчить в небольшой тетради. Наступила тишина. Взгляд погружённого в размышления Сонхва скользил от полицейских к Сану и обратно. Ему было о чём поразмыслить: по прикидкам Сонхва и по сказанному трактирщиком, дорога от деревни до поместья занимала около полутора часов с учётом отрезка пути от подножия горы, а значит, Сан никак не мог вернуться позже полуночи, — но вернулся лишь к рассвету, когда луна уже скатилась за хребты, а небо налилось опаловой бледностью. Где он был столько времени, что делал в лесу совсем один? — Какое впечатление господин Такахара и господин Акияма оставили у вас? — Комиссар Юн снова переключился на Сонхва. — Вы сказали, что говорили о возможности продажи поместья. К чему вы пришли в результате этого разговора? — Я не слишком сведущ в подобного рода сделках, поэтому взял время на обдумывание предложения господина Такахара, — сказал Сонхва, не видя резона лукавить. — К сожалению, моё финансовое положение оставляет желать лучшего, поэтому, вероятно, в конечном счёте мы бы пришли к соглашению. Что же до моих впечатлений… Едва ли стоит составлять мнение о человеке после одной встречи, однако на первый взгляд оба уважаемых господина показались мне достойными и порядочными людьми. — Между вами не было каких-либо конфликтов, разногласий? Быть может, вас не устроили условия, предложенные Такахара Рюдзи? — Вы подозреваете меня в злом умысле в отношении тех, кого я принял в своём доме как гостей? — ответил вопросом Сонхва, не сдержав раздражения в голосе, — усталость и страх последних дней сделали его куда вспыльчивее обычного. — Я всего лишь следую протоколу, — спокойно отозвался комиссар. — Такахара Рюдзи и Акияма Горо исчезли после визита в ваше поместье, вы последние, кто видел их, и должны понимать, что подобные обстоятельства заставляют меня быть особенно внимательным ко всем деталям этой встречи. Насколько я знаю, ваш, господин Пак Сонхва, отец был известным в определённых кругах этнографом и, надо думать, обосновался на Канджу с целью развить и углубить свои исследования. Полагаю, его заинтересовали местные верования, отличные от тех, что распространены на Корейском полуострове? Вы — его прямой наследник, и, хоть и не являетесь продолжателем отцовского дела, также должны быть заинтересованы в сохранении его трудов. — Если вы так хорошо осведомлены о деятельности моего отца, то должны знать о том, что именно местные верования и связанные с ними обряды заставили его покинуть Канджу, оставив поместье в руках одного-единственного слуги, — хмуро проговорил Сонхва. — А если вы знакомы и с этими верованиями, то должны знать и о том, что эти места считаются гиблыми даже среди старожилов. Не разумнее ли предположить, что господина Такахара Рюдзи, как и многих до него, постиг несчастный случай? — Да, здешние легенды о проклятии и духах, несущих несчастья, и в самом деле весьма занятны, — мягко сказал комиссар, и Сонхва непроизвольно поёжился — за вкрадчивой мягкостью чужого голоса явственно слышалась угроза. — А ещё они весьма удобны для того, чтобы отпугивать легковерных чужеземцев, называя несчастным случаем всё, что происходит с ними на Канджу. Господин Чхве Сан утверждает, что путь к деревне прошёл без каких-либо приключений, однако по дороге сюда мы обнаружили на горной тропе глубокие рытвины и многочисленные следы колёс. Так ли уж спокойна была эта дорога? — В день нашего прибытия в поместье повозка, на которой мы ехали, увязла в грязи и сошла с горы, — на этот раз ответил Сан. — Скорее всего, эти следы остались там ещё с того дня. — С дня почти месячной давности? — на лице комиссара отразилось вежливое сомнение, однако он снова кивнул своему спутнику, выполнявшему роль секретаря, и тот снова заскрипел ручкой. — Ещё один вопрос, господин Пак Сонхва. Если поместье не будет продано, кто унаследует его после вас? — У меня нет прямых наследников, поэтому, согласно завещанию, территории поместья перейдут к Чхве Чанмину и далее — к его наследникам. Насколько мне известно, в завещании моего отца было указано то же самое. Договорив, Сонхва нахмурился. Ради своих путешествий и исследований отец предпочёл влезть в долги, завещав единственное недвижимое имущество сыну; даже в случае безвременной смерти Сонхва поместье не осталось бы без владельца, — но неужели отец полагал, что кто-то в самом деле захочет обосноваться в этом захолустье? Пак Мёнсу так сильно не хотел, чтобы поместье перешло во владения нового правительства? Мог ли он руководствоваться теми же умозаключениями, что и сейчас — его сын? Но ведь не мог же он не понимать, что Сонхва выставит поместье на продажу, едва только вступит в наследные права. — Благодарю за беседу, — комиссар Юн осушил бокал и поднялся на ноги. — Думаю, в ближайшие дни управляющий Китано также захочет побеседовать с вами в деревне. — Думаю, управляющему Китано придётся повременить, пока моя нога не позволит мне совершать подобные поездки, — Сонхва тоже встал, опираясь на протянутый Хонджуном костыль. Юноша по-прежнему раздумывал над необъяснимостью последней воли отца. Что он упускает? Следуя за полицейскими, Сонхва вышел из дома на передний двор. Стараниями Хонджуна разбитый во дворе сад был гораздо ухоженнее остальных территорий поместья, но сейчас, в мглистом бесцветии ранней зимы, и этот пышный сад выглядел тусклым и безжизненным; лишь искрящийся под алой зарёй снег украшал подточенные ветрами дорожки и зеленоватые от мха каменные фонари. Солдаты, недвижно выстроившиеся у клумб, отдали честь старшему и, получив команду, стали готовиться к отбытию. В отличие от комиссара, они чувствовали себя здесь заметно неуютно. У самой повозки стояли трое солдат, тихо переговаривавшихся на японском языке, — Сонхва предположил, что они были людьми управляющего. Из доносившихся обрывков разговора он уловил знакомое ему слово и вздрогнул. Натужно заскрипев, нагруженная солдатами и тюками телега миновала широкие ворота поместья и скрылась за откосом. Сонхва слегка поморщился — следующая подобная «беседа» явно оставит поместье без продовольствия до самого конца зимы. — Стервятники, — сказал Хонджун, не понижая голоса. — Интересно, является ли предумышленное убийство двух высокопоставленных японцев поводом для изъятия всего принадлежащего виновнику имущества? — Нет, — рассеянно отозвался Сонхва. Мысли его блуждали далеко отсюда. — По закону даже в случае смертной казни моё имущество, включая поместье, наследует отец Сана, а позже и сам Сан. — Это по прежнему закону, — заметил Хонджун, и Сонхва промолчал. Топот копыт и поскрипывание колёс наконец затихли вдалеке, сменившись тонким звоном морозного воздуха. Сонхва повёл плечами, отогреваясь и сбрасывая напряжение. Он понимал, что в самое ближайшее время им снова придётся держать ответ перед деревенским управлением, но сейчас они, во всяком случае, получили передышку — и возможность разобраться в произошедшем. Отставив ненужный костыль, Сонхва широко зашагал к дому; расшитая серебряной нитью накидка хлопала по щиколоткам, разлетаясь на ветру. Сколь бы ни были велики его сочувствие и уважение к старшему другу, потребность знать правду была значительно острее: действительно ли что-то произошло в лесу, и если да, то какое отношение имел к этому Сан? Пока что Сонхва приходило в голову лишь одно объяснение — прошлой ночью Сан столкнулся с тем же, с чем столкнулся однажды Сонхва… а значит, именно Сан станет подозреваемым в убийстве после того, как тела несчастных будут обнаружены. — Я могу войти? — помедлив с полминуты и не дождавшись отклика, Сонхва толкнул створку двери. В обыкновенно светлой и просторной спальне царил тягостный полумрак; затхлый воздух пах спиртом, несвежими простынями и прогоревшими благовониями, смешанными с табаком. Так же пахло в лечебницах и клиниках, которые частенько доводилось посещать Сонхва, и юноша понадеялся, что Сан не разглядит в темноте написанного на его лице отвращения. Друг сидел в постели, низко опустив скрытое за отросшими волосами лицо. Приблизившись к нему, Сонхва тихо опустился на колени рядом. Было что-то пугающее в неподвижности и отрешённости Сана, в пустоте на дне глаз, устрёмленных в никуда. — Как ты? — спросил Сонхва, ненавидя себя за беспомощность и расспросы, которыми он собирался донимать Сана. Он снова вспомнил, как волновался друг, когда сам Сонхва маялся горячкой и болью в ноге, как проводил ночи без сна, ежечасно справляясь о его самочувствии. — Немного лучше, — несмотря на обнадёживающие слова, всё в облике Сана кричало об обратном. — Я не очень хорошо спал сегодня… Нужно спросить у Хонджуна лауданум, он говорил, у него есть. — Думаю, опиум стоит оставить на крайний случай, — Сонхва вздохнул, не зная, как подобраться к интересующей его теме; наконец он решил идти напрямую. — Сан, я могу спросить тебя о том, что произошло той ночью? Это не займёт много времени, обещаю. — В тебя, никак, комиссар Юн Тэджун вселился, — Сан дёрнул уголком рта в слабой усмешке. — Спрашивай, но вряд ли ты узнаешь больше того, что я уже рассказал. — Там, на дороге, действительно не случилось ничего… плохого? — Сонхва помедлил, понимая, что заговаривать о тварях и проклятиях пока что определённо не стоит. — Может быть, что-то… кто-то напал на вас? Тебе стало плохо сразу по возвращении, уже два дня ты лежишь в постели, и я подумал… — Сонхва, это просто простуда, — Сан снова улыбнулся, и на этот раз в его улыбке показалась тень прежних тепла и добродушия. — Ты ведь знаешь, я редко болею, но если уж случится, то крепко и надолго. — Надеюсь, эта болезнь станет исключением, — улыбнулся в ответ Сонхва. — Ты ведь и снаружи пробыл всего ничего, даже до деревни не доезжал. Часа три, наверное? — Наверное, — согласился Сан. — Эта лошадь на удивление быстрая, так что когда я вернулся, не было и полуночи. — Помолчав, он спокойно добавил: — В ту ночь, правда, я тоже никак не мог уснуть, всё думал об этом Такахаре, несколько раз выходил наружу покурить на свежем воздухе. Я не помешал твоему сну тогда? — Ну что ты, это пустяк, — проговорил Сонхва, несколько растерявшись. Конечно, сказанное Саном разрешало почти все его сомнения — ведь Сонхва действительно не мог утверждать наверняка, что проснулся именно в момент возвращения друга… вот только отчего-то его не отпускало ощущение, что Сан хорошо знал, что именно кроется за невинными вопросами Сонхва. — Я попрошу Хонджуна сварить тебе успокаивающий чай. Отдыхай. Говорить больше было не о чем, и Сонхва пришлось подняться, чтобы уйти. Перед тем, как покинуть комнату, он распахнул ставни дальнего окна — хоть немного проветрить болезненную духоту, — и бросил взгляд через плечо на Сана, чья согбенная фигура снова окаменела в постели. Будучи детьми, они не скрывали друг от друга ничего, безраздельно доверяясь даже в мелочах; с возрастом в жизни обоих друзей появилось то, о чём они предпочитали умалчивать, то, о чём нельзя рассказать даже названому брату, — и всё же и в детстве, и в зрелости они никогда не лгали друг другу в лицо. Неужели Сан умышленно пытался ввести Сонхва в заблуждение? Но что ему было скрывать? — Я хотел спросить ещё кое-что, — вспомнил юноша. — Что означает слово «онрё»? Я слышал его в разговоре японцев и, кажется, слышал и прежде, но уже не помню перевода. — «Разгневанный дух». По японскому поверью, человек, погибший насильственной смертью, становится после гибели онрё — вонгви по-нашему, — злым и мстительным демоном, преследующим живых и приносящим несчастья. Такой дух не может переродиться или как-либо покинуть землю, поскольку его удерживает ярость на весь человеческий род, и поэтому он обречён вечность скитаться по миру, убивая и забирая души всех, кто встречается ему на пути. — Теплота в глазах Сана окончательно угасла, вновь обернувшись мёртвой пустотой. — Почему они об этом говорили? Сонхва пожал плечами — его знание японского языка ограничивалось бытовой лексикой и несколькими общими фразами. В дверях он снова оглянулся на Сана: тот сидел, склонившись над лежавшим на его коленях раскрытым медальоном. Губы друга беззвучно шевелились.

***

— Господин, не слишком ли остыла вода? Я могу подлить ещё кипятку, если хотите. — Не нужно, — ответил Сонхва, не открывая глаз. Источавшая ароматный пар вода щекотала его обнажённую грудь, согревала кожу, смягчая и растапливая сковавшую сердце ледяную корку. Хонджун кивнул и снова взялся за гребень. Сонхва лежал в ванне, откинув голову на небольшую подушечку; слуга неторопливо расчёсывал его длинные волосы, неприметно улыбаясь всякий раз, когда по плечам господина разбегались мурашки удовольствия: каким-то непостижимым образом Хонджуну были известны все места на теле Сонхва, прикосновения к которым заставляли того таять подобно первому снегу. Чуть слышное дыхание за спиной и нежные пальцы в волосах расслабляли лучше любых опиатов, позволяя отрешиться от безрадостных мыслей, — но изгнать эти мысли из своей головы насовсем Сонхва, тем не менее, не мог. Он вспоминал то, что сказал ему Сан перед тем, как юноша покинул его спальню. Японские солдаты говорили о некоем мстительном духе… что же заставило их упомянуть демонов из преданий родного края? Возможно, патрулируя деревню, они также наткнулись на нечто, не поддающееся логическому объяснению, нечто, неведомое их предводителям и начальникам, не покидающим крепких стен управы. Но насколько хорошо они знакомы с легендами полуострова Канджу? Может быть, они считают мстительными демонами тех, кто был принесён в жертву полвека назад? Сонхва поёжился, думая о том, что рассказал ему вчера Хонджун, и о том, что тянущееся с пятнадцатого века проклятие уже забрало новую жертву в лице не слишком приятных ему, но всё же ни в чём не повинных японцев. Сколько же крови ушло в эту землю… — Господин, если вас что-то тревожит, — Хонджун сложил руки на бортике ванны и опустил на них голову, продолжая ласково улыбаться, — вы можете поговорить об этом со мной. Я вижу, что вы расстроены и неспокойны, и готов сделать всё для того, чтобы вы почувствовали себя лучше. Сонхва повернул голову, почти соприкасаясь носами с Хонджуном. Взгляд жёлтых глаз, поблескивающих в полутьме, был таким манящим, обещающим, зовущим… Сонхва снова пришло на ум сравнение с пламенем, к которому бездумно летит мотылёк, не догадываясь о скорой гибели. Его собственный взгляд сместился на губы Хонджуна. На мгновение юноша и в самом деле забыл обо всех тревогах. Интересно, каково это — целовать мужчину? Каково не только принимать ласку, но и дарить её самому, касаясь скрытого под плотными одеждами тела? Наверное, и под тканью чогори кожа Хонджуна такая же бронзово-гладкая, как и на его руках, а острый запах пряности слышится в разы сильнее. — Всё в порядке, правда, — Сонхва потянулся было ко лбу Хонджуна, собираясь стереть скользившую по смуглому виску капельку, и тут же остановился, придя в себя. — Просто никак не могу перестать думать об этом исчезновении наших гостей… и о том, что могло с ними случиться. — Как теперь узнать, — Хонджун повёл плечом, отжимая лежавшую на бортике губку и медленно ведя ею по плечу юноши. — Если и были какие-то следы, теперь уж их давно замело снегом и листьями. Если слова господина Чхве Сана верны, несчастье, должно быть, постигло этих людей совсем недалеко от деревни. Чем тратить время на допрос двух господ с материка, поспрашивали бы они лучше местных… ведь, как я и говорил, среди них немало тех, кому совсем не по душе подобное соседство. — Думаешь, на повозку напал кто-то из жителей деревни? — Сонхва вспомнил, как месяц назад на этом же самом месте Хонджун упрашивал его остаться, как беззастенчиво и дерзко говорил с Такахарой, предостерегая его от того, что может произойти, реши он перестроить деревню. «Глупости, в ту ночь Хонджун был в поместье». — Как знать, — повторил Хонджун. Его ладонь опускалась всё ниже, и Сонхва, сглотнув, непроизвольно свёл колени. Юношу посетило чувство дежавю. — Говоря по правде, я не горю желанием задумываться о чём-то настолько незначительном, чего и вам советую. Я думаю, что вам стоит развеяться и отвлечься. Как насчёт небольшой прогулки? — А как же твоё намерение не торопить процесс моего выздоровления? — удивился Сонхва неожиданному предложению, пока Хонджун, закончив обмывать господина, разворачивал широкое полотенце. — И разве можно оставить Сана одного? — Свежий воздух и небольшая физическая активность не вредили ни одному больному, — ответил улыбкой Хонджун. — Мы не будем уходить далеко, сейчас с каждым днём темнеет всё раньше. Спустя полчаса Сонхва снова стоял у парадного входа дома, пряча руки в меховой муфте и щурясь на выглянувшем из туч солнце. Утренний туман рассеялся, и небо над крышами было чистым и лазоревым. Ясный день предвещал близкие морозы; Сонхва с тоской подумал об очередной ночи, которую ему предстояло провести в дряхлых стенах горного поместья, и о своей комнате в фудзанском доме семьи Чхве, где в холода всегда гудели и потрескивали жарко натопленные печи. Впрочем, мог ли он считать ту комнату по-настоящему своей? Примак и иждивенец, сирота при живом отце, чудаковатый мальчишка с необычной внешностью, — в Фудзане он был чужим всем, кроме, разве что, Сана. — Знаешь, мне всё-таки кажется, что… — неуверенно начал он, пока Хонджун затягивал ленты на его шапке. — Что, если Сану что-то понадобится, а рядом никого не окажется? А если что-то случится с нами, как и с японцами? — По просьбе господина Чхве Сана я дал ему опиумную настойку, поэтому сейчас он спит и не проснётся до нашего возвращения, — отозвался Хонджун. Он также сменил одеяние, облачившись в чёрную накидку с тёмно-красным отворотом и шёлковыми завязками — одежда, которую явно не полагалось носить слугам, но которая была Хонджуну удивительно к лицу. — Что может случиться с вами у вашего же дома? Неужели вам не хочется осмотреть свои владения перед тем, как распрощаться с ними навсегда? Сонхва пришлось признать его правоту — до этого момента у него было не так много возможностей как следует изучить места, где прошло его детство, а сегодняшний погожий день располагал к этому самым лучшим образом. Помимо ностальгических настроений у него была и другая причина для обхода поместья: Сонхва надеялся, что взгляд на когда-то знакомые пейзажи сможет возродить размытые воспоминания о прошлом — или пролить свет на то, что происходило на Канджу в настоящем. Ступая под зонтом, который раскрыл над ним Хонджун, Сонхва миновал главный двор и алтарь, прошёл мимо домика для слуг, приткнувшегося у самой ограды. За ней, прячась в зарослях можжевельника, сбегала по склону местами раскрошившаяся, но всё ещё крепкая лестница светлого камня; пропетляв меж буйно заросших холмиков, она заканчивалась воротами, предварявшими небольшой живописный парк. Даже одичавшим и полуразрушенным этот парк не утратил прежнего сдержанного очарования: здесь были извилистые тропинки, огороженные кирпичным заборчиком, были лавочки у высоких, искусно высеченных фонарей, были заснеженные раскидистые пихты и альпинарии, пылавшие по весне разноцветными огнями и переливавшиеся журчанием застывших сейчас водопадов. В центре парка молочно светился наледью пруд; деревянный настил с узорными перилами уводил к беседке-пагоде в самом сердце пруда. Сонхва прошёл по дорожке несколько шагов, остановился, проводя ладонью по мёрзлому камню скамейки и смахивая снег. Стоя здесь, легко было вообразить чинно прогуливающихся меж клумб господ, девичий смех и чаепития в беседке, пляшущих у зажжённых фонарей светлячков — но никаких настоящих воспоминаний, ни единого проблеска тех дней, которые Сонхва проводил в поместье. Юноша ощутил раздражение, смешанное с растерянностью. Ведь ему было целых одиннадцать лет тогда, когда они с отцом покинули Канджу, так почему сейчас он не может вспомнить ничего о временах, что нежной ностальгией остаются в сердце любого человека? А может, и не следует ворошить прошлое? Он до сих пор не знает, что случилось с его матерью — возможно, оттого, что произошедшее было слишком мучительным, чтобы помнить. Сонхва шагнул на мостик, ведущий к беседке, и плесневелые доски застонали под его ногой. Он оглянулся на Хонджуна, неотрывно следовавшего за господином. Едва ли его, дворового слугу, посвящали в дела, творящиеся в доме, да и возрастом тогда он был слишком мал, и всё же смерть госпожи — не то, что пройдет мимо внимания обитателей поместья. Мог ли он что-то знать, запомнить из сплетен, которыми обменивались рабочие и слуги подальше от хозяйских ушей? Расспрашивать юноше, тем не менее, больше не хотелось. Он был почти уверен в том, что его догадки верны: с матерью произошло то же, что и с японцами, проклятие настигло их всех, наказав за отобранную отцом жертву. Поэтому отец не стал продавать поместье, хоть и нуждался в деньгах, поэтому все они бежали отсюда спустя всего несколько лет после смерти госпожи Пак, спасаясь от неведомого… оставив мальчишку, что даже не числился среди прислуги. Бросили за ненадобностью, не хотели тащить обузу? Но Хонджун не только выжил, но и провёл здесь без чьей-либо помощи много лет, терпеливо дожидаясь возвращения хозяев. — Жаль, что вы не увидели всего этого летом, — сложив зонтик, Хонджун опёрся на перила. Затянутая ряской вода плескалась в полыньях у столбов, и от облупившихся алых колонн беседки, отражавшихся в волнах, казалось, что и вода эта была густо-красной. — В тёплое время года здесь очень красиво. — И сейчас красиво. — Сонхва опустился на скамейку, вдохнул морозное дыхание гулявшего над прудом ветра — тонкое плетение запахов ила, хвои и снега. Открывавшийся ему вид действительно был прекрасным, почти умиротворяющим, — если бы не точившее сердце беспокойство. — Спасибо, что привёл меня сюда. Хонджун улыбнулся, взглянув на Сонхва сверху вниз. Он стоял вплотную к юноше, и тот чувствовал исходивший от стройного тела жар, будто в тонкой, небрежно запахнутой накидке Хонджун совсем не ощущал холода, спустившегося с гор. Лесная свежесть снова сменилась знойной пряностью чужого аромата — так, наверное, пахло на выжженных солнцем улицах Кашгара, Хотана и Самарканда, где путешествовал когда-то отец. Хонджун, со своей оливковой кожей и растопленным золотом глаз, с непокрытой растрёпанной головой и огненной оторочкой низкого воротника, выглядел инородным на бесцветном полотне замёрзшего парка: тлеющий уголёк на снежной белизне, изысканный пустынный цветок, увезённый из жаркого оазиса. — Я не спрашивал тебя раньше — ты родился на Канджу? У тебя есть семья, кто-то за пределами поместья? — Нет, господин, — Хонджун покачал головой. — Я родился далеко отсюда, близ гор Каннам, и оказался на Канджу в возрасте примерно трёх лет. Что до моих родителей… — он сделал паузу, выводя узоры на заиндевевших перилах. — Я рос сиротой. Думаю, они работали в деревне и умерли, как ваша несчастная матушка, а может, просто уехали с полуострова, как и множество других. — Проделал такой далёкий путь, чтобы в итоге остаться одному, — Сонхва вздохнул: какие бы неоднозначные чувства ни вызывал у него Хонджун, но когда-то и он был обычным ребёнком, столкнувшимся с утратой и одиночеством. — Но разве могут родители оставить родное дитя? Скорее всего, с ними что-то случилось, просто ты был слишком мал, чтобы понять и запомнить. — Поверьте, господин — в мире, что лежит за стенами поместий и особняков, люди способны на многое даже против самых родных и близких, — взволнованная ветром вода заглушала тихий голос Хонджуна, хрустально постукивали льдинки, толкаясь об столбы беседки. — Тогда, когда вскрылась правда о жертвоприношениях, когда жители деревни окончательно убедили себя в правдивости и неотвратимости древнего проклятия, очень многие покинули Канджу в спешке, бросив и хозяйства, и скотину, и даже детей, которых не смогли бы прокормить. Могил моих родителей на деревенском кладбище нет. Сонхва промолчал, печально глядя на побелевший лес за прудом. Хонджун был прав, сказав о разности миров, где им пришлось вырасти, и всё же и занимавшую знатное положение семью Пак не обошли стороной смерть и горе. Сохранилось ли на деревенском кладбище место последнего упокоения его матери? Даже если и так, она никогда уже не узнает, что единственный сын пришёл почтить её память, никогда не ответит на вопросы Сонхва, как не ответит больше и его отец. — На самом деле я позвал вас прогуляться ещё по одной причине, — оторвавшись от перил, Хонджун опустился на скамью рядом с Сонхва. — Я хотел поговорить с вами там, где никто не смог бы услышать и помешать. — Кто может услышать в пустом доме, кроме Сана? — поднял брови Сонхва. — Это что-то, связанное с ним… и тем, что произошло той ночью? — Может быть, — кивнул Хонджун. Его тонкие нервные пальцы беспорядочно перебирали кисточки на завязках накидки. — Конечно, это может и ничего не значить, и не мне рассуждать о подобном, но… Господин Чхве Сан сказал неправду о времени своего возвращения. Я встаю рано и потому хорошо помню, что господин вернулся уже на рассвете. — Ты уверен? — напряжённо уточнил Сонхва, сбросив меланхоличную апатию. — Уверен, что тогда он именно вернулся, а не вышел проветриться? — Абсолютно. Господин завёл лошадь в стойло и вошёл в дом через задние двери. Я черпал воду в колодце, он не заметил меня. Сонхва помолчал, кусая губы. Выходит, Сан всё-таки солгал ему, но почему? Если что-то произошло в пути, желание Сана утаить правду от солдат вполне объяснимо, но отчего не рассказал лучшему другу? Ведь возможное обвинение в убийстве коснётся Сонхва в не меньшей мере. — Не понимаю, — проговорил он, вновь испытав прилив беспомощного раздражения. — Целая повозка бесследно исчезает в лесу, Сан всю ночь проводит невесть где, после чего утверждает, что ничего не случилось и он ничего не знает… Может, он и правда верит в то, что говорит? Может, он начал заболевать уже тогда, заблудился, впал в беспамятство? — И в самом деле странно, — Хонджун придвинулся ближе, поднимая лицо к уху юноши. — Двое взрослых мужчин пропадают вместе с повозкой и волами, в то время как один-единственный молодой человек, чей разум помутился от простудной лихорадки, до самого рассвета плутает по скалам и зарослям… Поистине поразительное везение. — К чему ты ведёшь? — Я ни в коем случае не обвиняю господина Чхве Сана в злом умысле против наших гостей, — мягко, почти интимно сказал Хонджун. — Но ведь и вы понимаете — если бы он стал свидетелем беды, случившейся с ними, вряд ли решил бы укрывать это от вас. Кто знает, что могло произойти между ними на скользкой и узкой тропе? Размолвка, недопонимание… сиюминутный порыв, обернувшийся трагедией. — Что же это, как не обвинение? — резко спросил Сонхва, поднимаясь на ноги. — Я доверяю Сану как себе и знаю, что никакой порыв не заставил бы его совершить подобное. Понимаешь ли ты, что говоришь? Что Сан в одиночку напал на наших гостей и каким-то образом скрыл следы преступления, зная, что мы оба первыми попадём под подозрение? — Я не говорил ни о чём помимо несостыковок в том, что рассказывает господин Чхве, и том, что видел своими глазами, — отозвался, не смутившись, Хонджун. — Вам решать, что думать об этом. Сонхва отвернулся. На сердце было тяжело. Он не верил, никогда не позволил бы себе поверить в то, что Сан причинил кому-то вред — да и зачем бы ему было это делать? — но что-то во всей этой ситуации, что-то, и кроме слов Хонджуна, царапало, шептало наитию, сбивало неправильностью и нескладностью происходящего. Нет, Сонхва должен остановиться: даже мысли о таком будут предательством друга. Нужно поговорить с ним ещё, убедить, что Сонхва ни в чём не станет его винить, поверит каждому его слову, — ведь если на Канджу и впрямь лежит проклятие, неизвестно, кто станет его следующей жертвой. — Мне жаль, что я снова расстроил вас, — Сонхва вздрогнул — его талии коснулись горячие даже сквозь одежду ладони. — Вам и без того постоянно приходится терзаться размышлениями и тревогами. Для меня нет ничего важнее вашего спокойствия, господин, и я приношу извинения за свои слова — но никогда не отступлюсь от намерения защитить и уберечь вас от любой угрозы. Не делая попыток отстраниться от объятия, Сонхва повернулся к Хонджуну. В который раз он рассматривал изящные черты, линии ярких губ, тёмные нахмуренные брови — исследуя, изучая, каждый раз подспудно стараясь найти изъян или недостаток, но, как и всегда, подпадая под зачаровывающую притягательность совершенства. Хонджун хотел, чтобы Сонхва остался на полуострове, Хонджун рассказывал ему о жертвоприношениях и проклятиях, пугал и соблазнял одновременно; Хонджун как никто подходил под определение угрозы, но именно его прикосновения и взгляды заставляли саднящие внутри шипы страха исчезнуть, именно его присутствие дарило Сонхва ощущение блаженного головокружения и лёгкости, словно после хорошего бокала вина. Было ли тому причиной одно только вожделение, что уже распускалось в животе? Действительно ли Хонджун не желал для Сонхва ничего, кроме блага? — Ты ведь знаешь, что я не останусь здесь, правда? — негромко спросил Сонхва. — Даже если мне не удастся продать поместье, даже если моя болезнь возобновится, я в любом случае уеду с Канджу и никогда не захочу вернуться. — Хонджун кивнул, не отводя переливающихся жёлтым глаз. — К чему тогда всё это? Чего ты хочешь, деньги, землю, знатное имя? Я могу дать всё, что в моих силах, но не в моих силах остаться жить в этом месте, и ты знаешь это. — Так вот каков ваш мир на самом деле, — Хонджун усмехнулся, привстав на носки, и в тени пагоды блеснула полоска его острых белых зубок. — Мир, где всё отдаётся лишь ради чего-то, где даже желание и влечение существуют только из корысти. — Он тянулся всё выше, вёл ладонями по груди и плечам Сонхва, опуская их, наконец, на укутанную шарфом шею, нажимая и вынуждая склониться. — Уверяю, господин, я не жду и не хочу от вас ничего… я просто — хочу. Горячий требовательный рот завладел ртом Сонхва сразу же, толкнулся в губы язык, заставляя разомкнуться. Хонджун целовал его глубоко, неторопливо, словно смакуя сладость пьянящего мёда; его пальцы продолжали оглаживать шею и лицо Сонхва, отмечая обжигающей печатью каждый сантиметр, пробираясь под меховую оторочку шапки, под тесный воротник, где уязвимо вспыхивала, как от разряда, кожа. Глотая воздух и вкус слуги, Сонхва всё теснее вжимался в Хонджуна, пока оба они не оказались притиснутыми к перилам. От неутолённого возбуждения, скручивающего внутренности, плыло в голове. Он не любил поцелуи прежде, считая их негигиеничными и не слишком понимая их смысл, но сейчас каждое движение сплетённых языков, каждый стонущий вздох, что Сонхва срывал с губ Хонджуна, прошивали тело дрожью наслаждения — и до слёз острого желания большего. Сонхва не думал ни о чём: его не волновали больше ни загадочные проклятия, ни странное поведение Сана, ни исчезнувшие японцы — лишь похоть, живое воплощение которой так бесстыдно, так развязно льнуло к его груди. Когда от нехватки кислорода разум окончательно затянуло масляной плёнкой, а колени обмякли и подкосились, Сонхва отстранился. По взмокшему лбу стекали крупные капли. Хонджун, с блестящими губами и неровными пятнами на скулах, пристально смотрел на него спокойным нечитаемым взглядом. Возбуждение Сонхва упиралось в его бедро красноречивой твёрдостью. — Хорошо выбраться вот так на прогулку, правда? — с полуулыбкой спросил Хонджун. Вытянув из рукава платок, он бережно обтёр лоб юноши. — Нам лучше вернуться, не то застудитесь. Как в горячечном сюрреалистическом сне Сонхва последовал за Хонджуном, едва передвигая негнущимися ногами. Не замечая уже посеребрённых холмов и полыхавшего на льду заката, он пересёк парк и поднялся по лестнице на двор; медленно и тяжело взошёл на порог поместья, укутанный вечерним мраком. Окна глядели на него глухой чернотой. Дожидаясь, пока Хонджун зажжёт фонари, Сонхва рассматривал последние лучи, запутавшиеся в еловых верхушках, и снова дёрнулся, когда уха коснулось тёплое дыхание. — Знаете, по вечерам господин Чхве Сан часто выходит наружу через задние двери и подолгу стоит у ограды. Думаю, вам стоит поговорить с ним, ведь в его состоянии немудрено заболеть ещё сильнее. Сонхва обернулся, но Хонджун уже исчез, скрывшись за углом дома. Несколько минут юноша обескураженно смотрел ему вслед, приводя в порядок разметавшиеся мысли; наконец он толкнул двери и вошёл в молчаливые коридоры поместья. Не обнаружив Сана в его комнате, Сонхва не испытал особого удивления — разговор с Хонджуном и последующий поцелуй стёрли все чувства, оставив лишь смятение и отрешённую слабость. Подняв лампу, он обошёл спальню, выглянул в окно, что открыл утром, — позвякивая льдинками на ветвях, раскачивались на ветру кусты малины у нетронутой дорожки. Сонхва опустился на колени у расстеленной постели. Скользившие по полу тени сплелись в воспоминание о минувшем утре: ссутулившийся, побледневший Сан в пропахшем лекарствами полумраке и с пустым взглядом в никуда. Где он может быть в таком состоянии? Вышел подышать перед сном? Поднявшись, Сонхва приблизился к комоду, потянул латунную ручку, надеясь, что здравый смысл друга не позволил ему забыть о верхней одежде. В лицо пахнуло чем-то терпким и неприятным. Затаив дыхание, юноша потянул рукав рубашки, неопрятной кучей сваленной в углу, — на надорванном вороте темнели бурые мазки, словно чьи-то окровавленные пальцы беспорядочно хватали и тянули ткань, пятная её сотней жадных отпечатков. Именно эта рубашка бежевого льна была на Сане в ночь исчезновения японцев. Очнувшись, Сонхва бросился прочь из спальни по коридорам и залам поместья. Выбежав через задние двери во двор, он остановился, переводя дух; зимний воздух холодил разгорячённые щёки и шею. Снова занималась пурга, и подхваченные вихрем снежинки разлетались по земле, стирая все следы и признаки того, что здесь кто-то был. Юноша заметался по веранде, нервно одёргивая рукава мгновенно промокшей накидки. Окликнуть Хонджуна? Взять лошадь, что наверняка увязнет в корягах и колючих дебрях в лесу за оградой? Трата времени; совсем скоро он не сможет рассмотреть ни зги в непроглядной снежной ночи. Сан мог уйти как угодно далеко, а может, он и вовсе ушёл не по своей воле. Нечто пробралось в распахнутое окно, забрало одурманенного опиумом юношу, решив закончить начатое той ночью — мысль об этом заставила Сонхва содрогнуться. Неужели Хонджун нарочно увёл господина из дома? Он вспомнил раздирающий душу страх, охвативший его по первом пробуждении в поместье, вспомнил безликих тварей, преследовавших его сны, вспомнил, как боялся ступить и шаг по пустынным и зловещим коридорам, в каждой тени видя кошмар с горной тропы. Сан был куда храбрее Сонхва, но, переживи он подобное, вряд ли решился бы покинуть поместье на закате. Что-то жило в этих лесах — не морок выживших из ума деревенщин, не ядовитый газ из заброшенных шахт; что-то недоброе, обладающее разумом и силой, неподвластной человеку. Что-то, о чьём существовании прекрасно знал Хонджун. Настороженную тишину разорвал хруст надломившихся веток. Сонхва вскинул голову и увидел Сана. Высокий силуэт друга удалялся от ограды к холму, куда ходил во сне в полнолуние Сонхва; тонкая, не рассчитанная на холода одежда трепетала под пронизывающими порывами, хлопала на заметно исхудавшей спине с острыми лопатками. Рядом с ним выступал из угольной темноты второй человек, и окрик Сонхва застрял в горле. Невысокая мужская фигура не принадлежала ни кому-то из виденных им утром солдат, ни лесной твари с перекошенной спиной и паучьими конечностями, но кто это мог быть? Сонхва попытался вспомнить, видел ли он следы чьего-то пребывания на переднем дворе, но так и не сумел — паника и растерянность путали сознание, не давая оценить ситуацию. Пригибаясь и стараясь не делать лишнего шума, он зашагал следом за странной парой: что-то неясное и тревожащее в глубине души говорило ему, что нужно вести себя тихо. Перебираясь через прореху в заборе, Сонхва наступил на сухие ветви малины, и те снова затрещали, но ни Сан, ни его спутник не обернулись. Расстояние между ними росло с каждой секундой; Сонхва казалось, что он идёт сквозь зыбучие пески, утягивающие его назад, не позволяющие приблизиться к двум мужчинам, что уже почти взошли на холм. Тяжело дыша, растирая ноющую грудь, он рванулся вперёд, открыл рот, в отчаянии отважившись окликнуть — и осёкся. Сан в сопровождении неизвестного поднялся на вершину холма, и догорающие в горах лучи солнца вспыхнули последним слепящим заревом. Поток света опрокинулся на холмы, купая их в багрянце, зазмеились по снегу длинные резкие тени от обступивших хребет сосен. Такая же тень протянулась от ног Сана, замершего на вершине, — единственная тень на облитом закатом холме. Вилась меж подтаявших сугробов единственная цепочка следов, стремительно растворявшихся под снежной крупой. Мужчина, не отбрасывающий тени и не оставляющий следа, потянул Сана за руку, и оба исчезли за погрузившимся во тьму склоном.