Глава 3: Красные носки и занавески с подсолнухами
14 сентября 2025 г., 01:00
"Впервые тишина была не пустой, а наполненной".
На следующий день, когда облака начали теснить солнце, а коридоры больницы зазвучали привычной стерильной монотонностью, Бум услышал самый тихий щелчок двери. Это было почти как шёпот — не громкий хлопок вторжения, как вчера, а что-то тише, намереннее. Словно тайна, просочившаяся в щель.
Он не поднял головы.
— А ты всё-таки вернулся, — сказал он вместо этого, лениво выводя что-то в блокноте.
Голос У прозвучал легче, чем накануне:
— Технически я пробрался. Охрана думает, что я у отца в офисе, получаю лекцию про моральные принципы. Но шутка для них: я его потерял ещё в средней школе.
Бум наконец взглянул вверх — и моргнул. У стоял у кровати, руки занятыми шуршащим бумажным пакетом с едой на вынос, а в пальцах едва не выскальзывала банка колы.
— Мирный подарок, — сказал У, ставя пакет на складной столик у кровати и картинно кланяясь. — За вторжение. И, ну, за то, что сунул нос куда не надо.
Бум уставился на пакет.
— Ты принёс мне жир и переработанный яд?
— Острые чипсы, буррито, мексиканские кесадильи и сахарный яд в банке. Не говори потом, что я не знаю, что такое романтика.
— Ты понимаешь, что я подключён к машине, которая следит за моим сердцем?
У улыбнулся:
— Вот именно. Она скажет нам, полюбишь ты это или нет.
Бум тихо выдохнул:
— Ты невозможен.
— Предпочитаю «очаровательно настойчивый».
Он наблюдал, как Бум подтянул к себе поднос и первым развёрнул буррито. Глаза у Бума чуть засветились от запаха. Он колебался лишь секунду, прежде чем сделать огромный укус. У уселся на край дивана для гостей, положив подбородок на руку, словно смотрел волшебное шоу.
— Что? — пробормотал Бум, с набитым ртом.
— Никогда не видел, чтобы кто-то так радовался еде, которая способна тебя убить.
— Когда твой рацион — это бежевая похлёбка и изредка яблоко из чувства вины, буррито становится божественным вмешательством, — У тихо рассмеялся, не сводя с него глаз.
Бум быстро расправился с кесадильей, запил её колой. Медленно откинулся назад, позволяя сахару шипеть на языке. Некоторое время они сидели в тишине — но она уже не была пустой. Она казалась... осознанной. Словно разговор, который только ждёт, чтобы раскрыться.
— Классные носки, — сказал У спустя минуту. Бум моргнул, посмотрев на свои ноги: один носок красный, с дыркой на пальце, другой с мультяшным солнцем, слишком уж оптимистично улыбающимся.
— День стирки, — сухо заметил он.
— Или модное заявление, — возразил У.
Бум чуть заметно улыбнулся:
— Зачем ты на самом деле здесь?
У не ответил сразу. Теперь он смотрел — по-настоящему смотрел. На стойку с капельницей. На аппарат с кислородом, тихо гудящий у кровати. На то, как плечи Бума чуть опадали между вдохами — будто он учился дышать осторожно, будто время приходилось брать взаймы.
— Ты ведь давно здесь, да? — спросил он.
Бум отвернулся к коле, молчал.
— Ты не обязан отвечать, — продолжил У. — Просто... думаю, вчера я был слишком громким, чтобы заметить тишину в этой комнате. А сегодня она чувствуется... как будто всегда была твоей, — Бум откинул голову на подушку.
— Эта комната видела все мои версии. Того, кто плакал, когда ему сказали, что он не доживёт до двенадцати. Того, кто в шестнадцать писал прощальные письма. Того, кто перестал верить, что снаружи хоть кто-то помнит его имя.
— И того, кто ест буррито, как будто это подарок Бога.
Бум улыбнулся снова, уже медленнее:
— Эта версия новая. Всё ещё на гарантии.
У встал и подошёл к окну. Подсолнуховые шторы колыхались от августовского ветра. Снаружи небо выглядело так, будто его сшили из тающих персиков.
— Почему подсолнухи? — спросил он.
— Они тянутся к свету, — ответил Бум.
— Даже когда солнце их обжигает?
— Особенно тогда.
У обернулся:
— Ты это записываешь или у тебя само так выходит? — Бум пожал плечами, глаза уже начинали закрываться.
— Если провести здесь достаточно времени, научишься звучать поэтично — назло всему.
— Тогда я останусь.
— Что? — Бум посмотрел на него ошеломительным взглядом.
— Я хочу научиться, — сказал У серьёзно. — Как звучать поэтично. Как сидеть в тишине. Как смотреть на машины и всё равно видеть человека.
Бум слишком быстро отвёл взгляд:
— Тебе не понравится то, что найдёшь.
— Позволь мне самому узнать.
Снова тишина — но никто из них не пытался от неё убежать.
Потом Бум заговорил, уже тише:
— Хорошо.
У подошёл, бережно взял пустую обёртку от буррито и выбросил её в корзину. Потом снова сел. Не как посетитель. Как тот, кто не собирается уходить.
Бум вернул себе блокнот.
12. Кто-то вернулся.
Он не подчеркнул это.
Он обвёл кружком.
Потом поднял глаза на У, который смотрел на подсолнуховые шторы, будто они сделаны из золота.
Бум пока ещё не знал, что парни, которые врываются не в те комнаты, иногда оставляют самые глубокие следы.
Но он узнает. И цена этого знания будет — всё.
