30 дней до прощания, 30 дней для любви

Комната была полутёмной, когда Бум пошевелился. Монитор всё ещё мерцал в медленном, ритмичном темпе. Капельница шептала рядом. У сидел, сгорбившись, в кресле для посетителей, глаза красные и тяжёлые после ночи, в которой он умолял время остановиться. Он не уходил из комнаты. Ни разу. Даже чтобы поплакать там, где Бум не услышал бы. И вдруг тихий, воздушный вздох. Мгновение в неподвижности. — У. Это было едва слышным шёпотом. Но разбило его на куски. Голова У резко поднялась. В два шага он оказался у кровати, упав на колени рядом. Глаза Бума были открыты. Тусклые. Затуманенные. Но открыты. Его пальцы слегка дрожали, когда нащупали ладонь У, словно вспоминая привычное движение. — Ты проснулся, — выдохнул У, слова застряли в горле, как молитва, произнесённая слишком поздно. Бум медленно, мягко улыбнулся. — Ненадолго... Я не хотел уходить, не увидев тебя в последний раз. Слёзы выступили в глазах У. — Ты не уходишь. Ты останешься. Мы.. мы снова поедем к морю. Снова потанцуем под дождём. Я всё устрою. Клянусь. Бум едва заметно покачал головой. — Ты подарил мне больше сотни мечтаний, У, — сказал он медленно, каждое слово звучало как финальная точка. — Ты вломился в мою жизнь, как дурацкая реклама. В тот день помнишь? У сквозь слёзы коротко рассмеялся. — Ты имеешь в виду, когда я прятался от отца и перепутал твою палату со складской? Губы Бума дрогнули. — Я подумал, что ты солдат, сбежавший с войны. Запыхавшийся, с дикими глазами, совсем не на месте. Кепка задом наперёд, чёрная толстовка наполовину расстёгнута, кеды скрипят по полу. Дорожная сумка свисает с плеча. Бледный, ошарашенный, весь в поту. Оба рассмеялись. Смехом, который звучал так, будто они цеплялись за последние лучи света перед темнотой. — Я ненавидел больницу до тебя, — сказал Бум, глядя в потолок. — Тут были только писки и дыхание аппаратов, иглы... А потом появились тако, кола, пад-тай, том ям, буррито. Всё запрещённое. Всё, что ты протаскивал с лицом самого плохого игрока в покер. — Я хотел, чтобы ты попробовал мир, — тихо сказал У. — И я попробовал. Через тебя. Каждый вкус. Каждый запретный кусочек. Каждую глупую шутку. Каждый миг, когда ты заставлял меня забывать, что я умираю. Когда я просто жил... громко. С тобой. Бум сделал паузу, дыхание сорвалось. У сжал его руку крепче. — А когда ты впервые вывез меня ночью, — прошептал Бум, едва слышно, — на своём скутере, мчавшемся по дорогам, куда нам нельзя было я подумал: "Если я умру сейчас, я умру с улыбкой." — Не говори так. — Но я и правда улыбался, У. Из-за тебя. Ты... — голос Бума дрогнул. — Ты заставил меня поверить во что-то лучшее, чем боль. Ты подарил мне истории жизни. Бум повернулся к нему, его мутные глаза искали взгляд У, словно он пытался запомнить его навсегда. — Ты был моим первым приключением. Моей единственной любовью. Ты был причиной, по которой я хоть ненадолго забывал, что болен. Ты позволил мне быть глупым, громким, живым. Каждый запрет, который ты нарушал ради меня, каждая бутылка колы, которую открывал тайком, — всё это делало эту палату домом, а не клеткой. Его дыхание сбилось. — Я хотел, чтобы ты знал, если я уйду... если я уйду, пока ты спишь, или смотришь в окно, — запомни, что я ушёл счастливым. Потому что ты любил меня. Плечи У дрожали. — Бум... — Я не хочу, чтобы ты был вечно грустным. Помни меня в разных вкусах. В музыке. В светящихся потолках и остром вкусе чего-то запретного. — Не говори так. — Пообещай. У наклонился, прижимая руку Бума к губам. — Я обещаю помнить. Обещаю любить тебя во всех завтрашних днях, даже если тебя в них не будет. Бум улыбнулся, слёзы скатились по его щеке. — Поцелуй меня. Ещё раз. Пусть даже на секунду. Даже если это всё, что мне осталось. У наклонился. Их губы встретились. Это не было отчаянием. Не было грустью. Это было мягко, свято — словно душа коснулась души. Бум тихо вздохнул в этот поцелуй. И тут один ровный сигнал. Мир замер. У не понял, что кричит сам, пока его не оттащили. — Нет... Бум! Бум! — он рыдал, тряся его. — Нет, нет, нет, нет. Пожалуйста. Пожалуйста... Машины визжали. Свет за окном стал резким. Шарф с дня рождения упал на пол. У вцепился в тело Бума, прижимая лоб к холодеющей коже. — Я не был готов, — всхлипывал он. — Ты обещал мне ещё время. Дверь распахнулась. Отец Бума ворвался, лицо искажено паникой. — Бум?! Он замер. Зрелище застыло перед глазами. Его сын — неподвижный. У — рухнувший на него, как сломанная статуя. — Бум... — прошептал мужчина, шатаясь вперёд. — Бум, пожалуйста... Ответа не было. Только тишина и гул монитора. Он упал на колени рядом, руки дрожали, когда он коснулся остывших пальцев сына. — Мой сын, — шептал он. — Только не сейчас. И долгое время не было слов. Только беззвучные крики. Горе разливалось по комнате, как прилив. Тело Бума лежало между двумя мужчинами, любившими его так по-разному и так яростно: отцом, который когда-то не понимал, и У, который понимал всегда. Шарф так и остался лежать на полу. Гитара стояла в углу, струны молчали. Растянутый праздничный баннер всё ещё гласил: "Ещё один год света" — теперь больше надгробная надпись, чем пожелание. В конце концов, Бум не ушёл один. Он ушёл, обнятый любовью. С поцелуем, хранящим обещание. С воспоминаниями, словно засушенными цветами, спрятанными в разбитом сердце У. И пока У дышал — Бум не исчез. Он жил во вкусе запретной еды. В каждом тихом ночном верху крыши. В каждой песне, спетой после полуночи. Потому что такая любовь не умирает. Она просто ждёт. Терпеливая и вечная. До следующей жизни, чтобы начаться снова.