Глава 24: У прекращает бежать
17 октября 2025 г., 21:56
Поле подсолнухов всё ещё держало его.
То, как ветер унёс пепел Бумa. Как золото поглотило серый. Как на короткий удар сердца показалось, будто он снова держал его в объятиях.
Но теперь он был здесь — в доме, которого избегал месяцы, — стоя перед человеком, превратившим это место в клетку.
Его отец сидел в привычном кресле, спина прямая, взгляд острый, будто готовый к битве. В воздухе витал лёгкий запах одеколона, который тот носил уже двадцать лет — всегда один и тот же, всегда неизменный. У задумался, чувствует ли его отец этот запах вообще.
— Зачем ты здесь? — наконец спросил отец. Голос его был не злым, но и не тёплым. Пальцы У сжались в кулаки. Голос дрожал, но он всё же заговорил:
— Потому что я устал бежать.
Брови отца нахмурились.
— Бежать от чего?
— От тебя, — У шагнул ближе, и годы проглоченных слов прорвались наружу. — Ты заставлял меня добиваться того, чего я никогда не хотел. Ты разметил мою жизнь, прежде чем я успел сам мечтать. А когда я противился, когда хотел иного, ты называл меня бунтарём. Упрямцем. Разочарованием.
Тишина. Отец не шелохнулся.
— Я всегда был здесь один, — продолжил У, голос его надломился. — Никто меня не понимал. Ни ты, ни кто-то ещё. Ты видел лишь то, каким хотел меня видеть. Но не то, кем я был на самом деле.
Он сглотнул, борясь с комом в горле. — Но Бум... он заставил меня поверить, что со мной всё в порядке. Он подарил мне любовь. Он вернул свет в мою жизнь, когда я даже не осознавал, что живу во тьме.
Грудь У вздымалась тяжёлыми вдохами. Взгляд отца смягчился — но губы остались сомкнуты.
— Скажи хоть что-нибудь, — прошептал У.
— Я не знаю, что сказать, — признал отец после долгой паузы. — Я не знаю, как исправить то, что сделал.
У горько усмехнулся. — Никак. Ты не можешь это исправить. Ты просто будешь жить с этим — как я живу без него.
Отец опустил глаза. — Тогда хотя бы позволь мне слушать.
Впервые за многие годы У поверил ему.
***
Горе не идёт по прямой. У старался. Правда, старался. Он вернулся к работе. Укладывался в сроки. Отвечал на вежливые сообщения. Улыбался всем. Но горе не было раной, что заживает, — оно было бурей, возвращающейся без предупреждения. Иногда он не мог уснуть. Иногда не мог встать с постели. Он забывал есть днями, и холодильник постепенно превращался в кладбище увядших овощей и просроченного молока. Толстовка Бума лежала на кровати, смятая и изношенная от того, как крепко У прижимал её каждую ночь. Он закапывал лицо в ткань, вдыхая запах, который с каждым днём становился слабее, и боялся момента, когда он исчезнет совсем. Письмо Бума всегда лежало в кармане куртки, сложенное столько раз, что складки почти рвались. Он перечитывал его в пробке. За обедом. На крышах домов, когда не мог находиться внутри. А иногда, глубокой ночью, пальцы сами набирали номер Бума. Он всё ещё звонил. Всё ещё уходил на голосовую почту. Но сообщения У так и не оставлял.***
Сны о жёлтых полях Первый сон пришёл через несколько недель. Он стоял среди моря подсолнухов под небом, таким ярко-голубым, что больно было смотреть. Лепестки колыхались на ветру, мягко касаясь его рук, словно узнавали. И там, всего в нескольких шагах, — Бум. Не бледный, не хрупкий, не прикованный к трубкам и аппаратам, а сияющий, здоровый. С улыбкой — хитрой, той самой, что всегда обещала неприятности. — Привет, — сказал Бум, голос его был тёплым, как лето. Колени У подогнулись. — Бум... — Я скучал, — Бум подошёл ближе. У заключил его в отчаянные объятия, цепляясь так, словно, отпусти он — и проснётся. — Я не справлюсь без тебя, — выдохнул он. Бум мягко рассмеялся, пряча подсолнух за ухом У. — Справишься. — Я не хочу. — Ты должен, — шепнул Бум, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза. — Но тебе не придётся делать это одному. Я рядом. Всегда. В каждом жёлтом. В каждом смехе, который ты позволишь себе снова. В каждом выборе жить, даже когда больно. Поле начало таять, краски размывались, как акварель под дождём. — Не уходи, — умолял У. — Я и не уходил, — сказал Бум. — Позволь солнцу найти тебя, У. Свет поглотил его. У проснулся с мокрыми щеками, запутавшись в той же толстовке. И впервые со дня похорон он раздвинул шторы. И впустил утро.
