Глава 25: Желтая тетрадь
19 октября 2025 г., 22:21
Коробка уже несколько недель стояла в углу спальни У.
Неоткрытая. Нетронутая.
Коробка Бума.
Он забрал её из больницы в тот день, когда освободили палату. Тогда он сказал себе, что это лишь для сохранности — разберётся потом. Но «потом» всё ускользало, а коробка шептала из темноты: Открой меня.
Сегодня ночью он уже не мог игнорировать её.
Дождь за окном стучал по стеклу, будто сердце, слишком ритмичное, чтобы не слышать. У сидел на полу, скрестив ноги, коробка стояла перед ним. Его пальцы зависли над крышкой, прежде чем он заставил себя поднять её.
Внутри лежали осколки жизни — жизни Бума.
Наполовину пустой флакон одеколона. Фотоаппарат Polaroid, с плёнкой внутри. Брелок-подсолнух, с облупившейся краской. И на самом дне — небольшой кожаный блокнот. Горчично-жёлтый, цветом поздних летних закатов. Резинка растянута, изношена годами использования.
Грудь У сжалась, когда он открыл его:
1 сентября
Сегодня я притворился спящим, когда ты вошёл в мою палату. Хотел услышать, как ты двигаешься, не зная, что я смотрю. У тебя есть особая привычка касаться вещей так, будто они из стекла — даже этот уродливый пластиковый стул выглядел дорогим в твоих руках.
Зрение У затуманилось. Большой палец провёл по строкам почерка Бума — небрежного, скорого, будто мыслей было слишком много, а времени слишком мало.
***
5 сентября Ты думаешь, я не замечаю, когда ты пропускаешь еду, потому что «занят». Замечаю. Просто молчу, зная, что ты отмахнёшься. Но я хочу, чтобы ты заботился о себе, У. Я ведь не единственный хрупкий в этой комнате.***
11 сентября Ты не признаешься, но боишься конца. Я тоже. Но, может быть, мы боимся разного. Ты — потерять меня. А я — быть забытым тобой. Дыхание У сбилось. Эти слова весили больше, чем должна выдерживать бумага.***
17 сентября Я спросил у медсестры, сколько дней человек может прожить на одной только любви. Она засмеялась и сказала, что так биология не работает. Я не сказал ей, что это единственная причина, по которой я ещё здесь. Когда он дошёл до 30 сентября — последней записи, дождь за окном уже стих, и остался лишь звук его собственного дыхания.***
30 сентября Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Вот моя просьба: живи. Живи так безрассудно, так громко, так красиво, чтобы даже небо завидовало. И когда будешь фотографировать — пусть я буду на снимке, даже если меня нет в кадре. Особенно тогда. Спасибо за то, что сделал мои последние 30 дней похожими на вечность. У закрыл блокнот, руки его дрожали. Долго он просто сидел, ощущая, как слова одновременно стягивают грудь бинтом и вонзаются ножом. Потом медленно потянулся за ручкой. На самых последних пустых страницах написал: 1 ноября Бум, Сегодня я нашёл твои слова. Думал, они сломают меня. Может, так и случилось. Но, наверное, мне нужно было сломаться именно так. Чтобы начать заново — не без тебя, а с тобой, но по-другому. Ты сказал — живи безрассудно. Не знаю, смогу ли. Но попробую. Ради тебя.***
С тех пор он писал каждую ночь. Какие-то записи были длинными — про работу, про погоду, про то, как всё ещё ловил себя на том, что тянется к телефону, чтобы написать Буму. Какие-то короткими: Я скучаю. Сегодня увидел подсолнух. И почему-то сам процесс письма назад делал так, будто Бум отвечал. Не словами, а знаками — солнечный луч, упавший прямо на блокнот, фотография, выпавшая из ящика, сон, слишком яркий, чтобы быть случайным.***
Выставка его имени. Это предложил Понд, близкий друг и коллега У. — У тебя сотни его фотографий, — сказал Понд вечером, сидя на диване У, скрестив ноги. — Не только те, что вы делали специально. А те моменты, которые ты снимал, думая, что никто не заметит. Моменты, когда ты любил его громче всего, даже в тишине. На подготовку ушли месяцы. У перебрал старые карты памяти, пыльные жёсткие диски, плёнки, так и не проявленные с прошлого года. Выставка открылась поздней весной. В галерее пахло свежей краской и лилиями. На каждой стене была своя временная линия жизни Бума — не по годам, а по чувствам. Бум, смеющийся так сильно, что запрокинул голову. Бум, спящий на парковой скамейке, с волосами, превращёнными солнцем в золото. Бум, смотрящий в объектив так, будто точно знал, кто за камерой. Каждое фото сопровождалось только датой. И в самом конце — последний стенд. Без фото. Только слова, напечатанные почерком Бума: Спасибо, У. За то, что сделал мои последние 30 дней похожими на вечность. У этой надписи люди задерживались дольше всего. Когда в тот вечер галерея закрылась, У остался один. Он сел в центре зала, окружённый Бумом со всех сторон, и прошептал в тишину: — Я всё ещё пишу тебе, знаешь? И в молчании, что последовало, он почти услышал голос Бума — тёплый, насмешливый, уверенный: — Я знаю.
