в полной темноте

      Джером остановил машину перед небольшим домом на окраине города, впервые так жалея о том, что научился водить. Прав у него все еще не было, и они неслабо рисковали, но Джером даже не посмел заикнуться возражением, когда на слова Эдварда о необхобимости тому быть в Запретных землях этим утром, Скэриэл равнодушно бросил:              — Джером меня отвезет, какая разница.              Эдвард тоже не спорил, хоть и знал, чем чревато вождение без прав в Центре. Особенно для Джерома.              Спорить со Скэриэлом в последние дни было чревато — настроение у него скакало от язвительных шуток до полного безразличия к жизни, и Джерому порой приходилось буквально кормить его с ложки, пока Скэриэл морщился, отворачивал лицо и велел ему проваливать на все четыре стороны.              В иные дни он был тих и послушен, опираясь на руку Джерома, пока тот выводил его на прогулку в прибольничный сквер. Когда ветер впервые обдул лицо Скэриэла после нескольких дней в больнице, он повернулся к Джерому и спросил, остановив взгляд чуть в стороне от его лица:              — Как думаешь, это закончится когда-нибудь?              Ответа у Джерома не было, поэтому он неловко промямлил что-то о том, что наверняка есть какое-то решение, может, иммунитет Скэриэла сможет исцелить и его глаза… Скэриэл больно сжал его предплечье, и Джером послушно замолчал. Больше они об этом не говорили.              Мотор заглох, и тишина больно ударила по ушам, непривычная и давящая после многолюдных больничных коридоров. Джером вздохнул — оставаться со Скэриэлом наедине теперь было еще большим испытанием.              Скэриэл сидел на пассажирском сиденье, уставившись перед собой в лобовое стекло. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы выйти. Руки его лежали на коленях, пальцы были сцеплены так сильно, что костяшки побелели.              — Приехали, — негромко подсказал Джером, стараясь сохранить в голосе спокойствие.              Скэриэл, казалось, его не услышал, его взгляд по-прежнему был устремлен куда-то вдаль. Джером внимательно посмотрел на него — на осунувшееся лицо, на синеватые тени под глазами. Сердце болезненно сжалось.              Еще пару недель назад Скэриэл был другим — живым, энергичным, всегда на шаг впереди всех. Раньше он выскакивал из машины первым, хлопал дверцей и на пути к дому сыпал шутками или просто болтал о чем-то. Его заразительный смех разгонял любую тьму, а сейчас он сидел неподвижно, будто игрушка с севшей батарейкой.              Джером, сглотнув ком в горле, отстегнул ремень безопасности и обошел машину, открыл пассажирскую дверь. Прохладный ветер шевельнул прядь темных волос на лбу Скэриэла. Тот вздрогнул, возвращаясь из глубин своих мыслей. Его глаза метнулись к Джерому — пустые, потухшие.              — Мы дома, — мягко сказал Джером и подал ему руку, предлагая опереться.              Спустя несколько десятков секунд до него дошло — Скэриэл не может увидеть протянутой руки. Джером отругал себя и произнес:              — Я помогу тебе выйти из машины. Дай руку, Скэриэл.              Тот не принял помощи. Стиснув зубы, он выпрямился и самостоятельно выбрался из машины. На мгновение пошатнулся, и Джером инстинктивно метнулся к нему, готовый поддержать, но Скэриэл тут же отстранился, стоило ему почувствовать Джерома рядом.              — Не надо, — холодно бросил он, опираясь на дверцу.              Джером почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок — это были первые слова Скэриэла с тех пор, как они выехали из больницы. Всю дорогу он молчал, отвернувшись к окну. И вот теперь — только это ледяное «не надо».              — Как скажешь, — быстро сказал Джером, стараясь скрыть смятение. Он отступил на шаг, позволяя Скэриэлу почувствовать себя самостоятельным, но не удержался, когда тот направился по дорожке к дому и приблизился к первому препятствию. — Осторожно, тут порог…              Он следовал в полушаге позади — не рядом, нет, чтобы не раздражать, но достаточно близко, чтобы подхватить, если Скэриэл запнется. Пока Скэриэл поднимался по ступенькам, опираясь на перила, Джером незаметно подставил руку, чтобы тот не ударился плечом о косяк. Скэриэл, уловив этот жест, остановился как вкопанный.              — Я сам, — выплюнул он раздраженно, не поворачиваясь к Джерому. — Не ходи за мной хвостом. И перестань трогать без конца, я тебе не какой-то беспомощный инвалид.              Джером ощутил жгучий стыд, будто его поймали за чем-то отвратительным. Он опустил глаза: носки своих пыльных ботинок на выбитой плитке крыльца показались ему вдруг чрезвычайно интересными.       Он хотел возразить, хотел сказать, что Скэриэл неправ и зря кидается на него, но в памяти всплыли слова больничного психолога: «Ему нужно будет время, чтобы это принять. Не давите на него, просто будьте рядом.»       Эдвард тогда покивал задумчиво, а Джером… Он просто готов был на все, чтобы Скэриэлу не было так погано и чтобы тот снова стал собой.              — Прости, — прошептал он и отступил, повторяя. — Конечно, как скажешь. Я только открою дверь, хорошо? Ключи все равно у меня…              Скэриэл молча кивнул и, дождавшись пока Джером распахнет перед ним дверь, тяжело переступил через порог. Джером выждал пару ударов сердца и шагнул следом.              Дом встретил их тишиной и мраком.              Джером на ощупь нашел выключатель в прихожей, и под потолком вспыхнула тусклая лампочка.              Джером прошелся беглым взглядом по помещению. На низком столике стояла кружка — Скэриэл так и не допил свой чай в тот день. На спинке кресла по-прежнему висела брошенная наспех куртка, на диване — раскрытая книга, которую Скэриэл бросил небрежно страницами вниз. Вещи ждали хозяина, но теперь эти обычные детали казались неживыми, чуждыми. Комната была полна призраков прежней жизни, в которой Скэриэл мог выйти из дома в любой момент или завалиться с книжкой на диван.              Дома было пыльно, Джером прошелся по первому этажу, открывая окна. Почти все время он ночевал в больнице со Скэриэлом — Эдвард отвалил немалые деньги за частную палату на двоих и отдельно врачу, чтобы тот позволил Джерому оставаться рядом, а сам разбирался с Шерром и Кэмероном, проводя все время в Запретных землях, не успев даже восстановиться от собственного ранения. Было немного не до уборки дома в Центре, но Джером планировал исправить это в ближайшее время.              Скэриэл опустился на край дивана, очевидно вымотанный даже этой короткой дорогой от больницы до дома. Джером заметил, как он держится за левое бедро — там, под тканью брюк, скрывался не снятый шов после операции по извлечению пули. Рана, которую ему нанес кто-то из охраны мистера Эна, заживала, но все еще причиняла боль. Скэриэл прикрыл глаза и откинул голову на спинку.              Джером осторожно, почти бесшумно, прошел в комнату. Сердце щемило от жалости и беспомощности. Хотелось помочь — принести подушку, предложить воды, укрыть пледом, но стоило ему только приблизиться, как Скэриэл, не открывая глаз, произнес хрипло:              — Сядь. И не суетись вокруг меня.              Джером остановился, сжал руки в кулаки и опустил их по швам. Его будто одернули, как нашкодившего мальчишку.              — Я просто хотел… — начал он, но Скэриэл поднял ладонь, обрывая оправдания.              — Не надо ничего, — устало сказал Скэриэл. — Просто дай мне побыть немного… без твоей опеки. Ладно? Если не хочешь быть здесь, займись своими делами, только не беси меня своей суетой.              В комнате повисла пауза. Джером сглотнул. Он ощущал себя лишним в их доме — чужим, непрошеным. Пальцы ныли от желания что-то сделать, чем-то занять их, лишь бы не стоять столбом посреди комнаты.              — Ладно, — вздохнул он. — Конечно.              И отступил на пару шагов, садясь в самое дальнее кресло, чтобы не раздражать Скэриэла. Он подумал об уборке, но уборка была той самой суетой, а раздражать Скэриэла и нарываться на ссору сейчас не хотелось — с того сталось бы попытаться призвать материю и разнести все вокруг на эмоциях.              Скэриэл скинул ботинки прямо на ковер, подтянул под себя ноги и устроился на диване, повернувшись к Джерому спиной. Казалось, даже такой короткий разговор высосал из него последние силы.              Джером украдкой наблюдал за ним из угла.              Еще никогда их дом не был таким безмолвным. Раньше здесь всегда что-то происходило — звучала музыка или шуршали переворачиваемые Скэриэлом страницы книг, из кухни доносился звон посуды, иногда смех… Теперь же дом словно вымер.              Джером провел ладонью по обивке кресла, изводя себя вопросом, что ему делать, и тихо вздохнул. Сколько это будет продолжаться? Что, если никогда не станет по-прежнему? Он пытался прогнать от себя эту мысль, но она угрожающе нависла над его разумом, как грозовая туча.              Через несколько минут Скэриэл пошевелился, возвращая Джерома к реальности. Он повернулся к нему и уставился в угол, словно бы уловил, где Джером сидит. Незрячий взгляд выдержать было непросто.              — Ты же не уйдешь, да? — внезапно спросил Скэриэл. В его голосе сквозила горькая усмешка. — Будешь тут сидеть и стеречь меня?              Джером прикусил язык. Он не ожидал этого вопроса и не знал, что ответить. Правда заключалась в том, что именно это он и собирался делать. Но признаться — значило разозлить Скэриэла еще больше.              — Я… — он замялся. — Я просто волновался, что тебе может понадобиться помощь.              Скэриэл усмехнулся — сухо, без тени веселья.              — Помощь… — повторил он тихо. — Конечно. Ты в спасители теперь заделался, да? Не удалось спасти Райли, так решил найти себе новую цель для защиты?              Джером почувствовал, как внутри все сжалось от этих слов. Скэриэл знал каждое его больное место и словно пытался вывести Джерома из себя.              — Скэр… — попытался он возразить, но язык словно нехотя ворочался во рту. — Я не… Я просто хочу, чтобы тебе было легче. Зачем ты так…              — Легче? — Скэриэл приподнял бровь, его глаза блеснули злым огоньком. — Тебе правда кажется, что ты хоть что-то можешь исправить, ходя за мной по пятам?              Джером покраснел: Скэриэл все заметил — и его нелепую заботу, и то, что он старается быть всегда рядом.              — Мне не сидится на месте, — признался он глухо. — Прости.              — Да брось, — отмахнулся Скэриэл. Он попробовал встать, но тут же поморщился от боли. Выругавшись себе под нос, он опустился обратно. — Отлично, теперь еще и это… Как же задолбало!              Он бессильно ударил кулаком по дивану рядом с собой, зашипел от боли — рука угодила не по мягкой подушке, а по деревянному подлокотнику. Джером вскочил, но Скэриэл повернул голову на звук.              — Не подходи. Слышишь? Не надо! Я сказал, мне не нужна помощь, ни твоя, ни чья-либо еще, — отрезал Скэриэл, горечь слышалась в каждом слове. — И хватит смотреть на меня так, будто я… Терпеть не могу эту жалость на твоем лице, не вижу его, но знаю, как ты смотришь!              Скэриэл произнес это резко, но голос его дрогнул. Джером заметил, как он стиснул зубы, явно сдерживая боль, а может быть, и что-то еще. Что-то хрупкое, готовое вырваться наружу.              — Хорошо, — прошептал Джером, медленно опускаясь обратно в кресло. Он поднял руки ладонями вперед — мол, я тебя не трогаю, все нормально — хоть и понимал, что Скэриэл этого не увидит. — Хорошо. Извини.              Они сидели молча. Скэриэл снова откинулся на спинку дивана, закрыв лицо ладонью. Джером не сводил с него взгляда, не зная, что делать дальше. Сердце колотилось где-то в горле.              Так началось их возвращение домой, и ощущалось это как будто они стояли на краю пропасти.              Вечером Джером стоял у кухонного стола, бессильно опершись руками о край. Его ладони дрожали — от злости на себя и от беспомощности. Несколько минут назад он едва сдержался, чтобы не закричать в ответ на колкие слова Скэриэла. В горле до сих пор стоял ком.              На другом конце кухни Эдвард неторопливо нарезал хлеб, рассеянно собирая бутерброды. Казалось, эта мирная домашняя сцена происходила где-то в параллельной вселенной, не имеющей ничего общего с тем напряжением, что только утром витало в гостиной.              Эдвард выглядел спокойным, даже слишком спокойным, словно ничего необычного не происходило. Но Джером знал его слишком хорошо: по тому, как были чуть сгорблены его обычно прямые плечи, как сжат рот в тонкую линию, можно было понять — Эдварду тоже больно. Он просто лучше них обоих справлялся с тем, чтобы свою боль спрятать.              Джером провел трясущейся рукой по лицу и вздохнул. Он чувствовал себя опустошенным из-за произошедшего, а обстановка в доме только накаляла это ощущение.              Самым мерзким было чувство внутри, которое говорило ему: теперь он будет навсегда твоим, только твоим. Это было неправильно и эгоистично, но Джером не мог избавиться от крошечной ликующей мысли, которая говорила ему — Скэриэл больше не будет нужен этим чистокровкам. Кому нужен слепой полукровка, друг-обуза с испортившимся характером и в депрессии?              Хитклиф — этот правильный мальчик — первым сбежит от него, не будет даже разбираться, может ли чем-то помочь. Да и другие исчезнут вслед на ним, это не подлежало сомнению.              А Джером… Он останется рядом навсегда. Скэриэлу станет лучше, он привыкнет, и они будут вместе. Джером никогда не оставит его, как эти предатели.              Эта мысль одновременно грела его и заставляла испытывать от себя неимоверную тошноту. Он был отвратительным собственником, это было неправильно, но жалкий, жадный червь точил его разум, шептал: «Он будет так в безопасности, не приведет в ваш дом убийц, не будет больше вредить себе. Он будет рядом, а ты позаботишься о нем, правда, Джером?»              Джером потер висок, в который словно жалом впилась боль, и помотал головой.              — Я все делаю неправильно, — вдруг сорвалось с его губ шепотом. Он сам не ожидал, что скажет это вслух, но слова вырвались помимо воли. — Что бы я ни сказал — только хуже выходит.              Эдвард перестал отвлекся от хлеба и взглянул на Джерома. В глазах его отразилось сострадание, смешанное с усталостью.              — Ты стараешься, как умеешь, — ответил он рассудительно. — Ситуация непростая. Не винить себя — уже половина дела.              Джером горько усмехнулся и выпрямился. Плечи ломило от напряжения.              — Скажи это Скэриэлу, — пробормотал он. — Он думает, что от меня один вред. Я…              Голос его дрогнул, пришлось замолчать, прежде чем он снова заговорил.              — Я захожу к нему, а он… ты бы слышал, что он говорит! Будто я враг ему. Будто… — он оборвал себя, покачав головой. — Я не знаю, как с ним теперь разговаривать. Любое слово — как шаг босиком по стеклу.              Эдвард отложил нож, затем подошел ближе и остановился напротив Джерома, прислонившись бедром к столу. Он вытер руки, медля с ответом, но все же сказал:              — Ему нужно дать немного воздуха. Ты душишь его своими попытками помочь.              Джером поднял глаза. На миг в нем вспыхнуло возмущение — как Эдвард может просить дать воздуха, когда Скэриэл едва стоит на ногах, когда с ним каждую минуту может что-то случиться? Но Эдвард смотрел серьезно и спокойно.              — Мне страшно его отпустить, — сказал Джером после паузы. — Вдруг… вдруг он опять…              Эдвард вздохнул и слегка сжал плечо Джерома теплой рукой.              — Я понимаю, — ответил он мягко. — Но если ты будешь постоянно над ним стоять, как надзиратель, он никогда не почувствует себя нормально. Он задохнется от твоей заботы. Лучше займись пока собой, ты тоже должен быть в порядке.              Джером опустил взгляд. Сам он, наверное, и правда выглядел не лучшим образом — взъерошенный, с красными от недосыпа глазами. Какой из него помощник, если на него страшно глядеть?              — Ему и так плохо, — тихо сказал он, подбирая слова. — А я… я боюсь, что делаю недостаточно.              Эдвард покачал головой:              — Ты дорожишь им, и он это знает. Но сейчас он ранен — не только снаружи, но и в душе. Когда в рану тыкаешь постоянно, она болит. А ты тыкаешь еще как, потому что иначе не умеешь показывать, что тебе не все равно. Вот он и огрызается. Представь себя на его месте…              Джером грустно усмехнулся. Если бы он был на месте Скэриэла, он бы держался во сто крат хуже: давно бы впал в истерику и черную депрессию. Стал бы Скэриэл тогда заботиться о нем или скинул бы его, как Ноэля, на Эдварда или мелких из Союза?              Эдвард продолжил, стараясь подобрать слова помягче:              — Дай ему прийти в себя. Просто будь рядом, но не навязывайся каждую секунду.              Джером молчал. Отчаяться хотелось все больше. Он поднял глаза на Эдварда:              — А что, если он сделает что-то с собой? — спросил он вдруг прямо. — Ты же знаешь… Что, если он сделает что-то…              Он осекся, не желая произносить вслух очевидное — что, если Скэриэл не выдержит и захочет умереть?              Эдвард понимающе кивнул, его лицо помрачнело.              — Мы будем оба за ним осторожно наблюдать, — предложил он спокойно. — Будем давать ему пространство, но не оставлять совсем одного. Хорошо?              Джером сжал челюсти. Он прекрасно понял логику Эдварда, но тревога не отпускала. Тем не менее, он кивнул, потому что возражать уже не было сил.              Эдвард положил руку ему на спину и слегка похлопал, стараясь подбодрить:              — И еще, Джером… Не обсуждай Скэриэла при нем в третьем лице. Даже если тебе кажется, что он не слышит.              Джером виновато потупился. Он вспомнил, как еще в больнице жаловался Эдварду в палате, думая, что Скэриэл спит. Скэриэл тогда не подал виду, но, наверное, слышал все о том, как Джером в сердцах сказал, что эта сраная революция погубит их всех, а Скэриэл просто стал ее ожидаемой жертвой.              — Ты прав, — признал Джером. — Спасибо. За все.              Эдвард кивнул и вернулся к столу. Некоторое время они готовили молча: Эдвард намазывал маслом нарезанный хлеб, Джером, чтобы не стоять без дела, вытащил из холодильника ветчину и сыр.              Рутинное занятие чуть отвлекло его от тяжких мыслей, но в глубине души буря не утихала. Эдвард говорил — Скэриэлу нужен воздух. Нужно отпустить его, дать пространство. Как будто это могло что-то исправить.              Он чувствовал: стоит ему отстраниться — и случится непоправимое. Если он отпустит Скэриэла хоть на секунду, тот исчезнет. И никакой воздух его не спасет.              Когда поздняя ночь окутала дом. Джером бесшумно вышел из своей спальни в темный коридор: сон не шел, да и как уснешь, когда тревога точит изнутри? Он собирался тихонько проверить, как там Скэриэл, не требуется ли ему что-нибудь. Но, приблизившись к приоткрытой двери, замер.              Из комнаты доносился тихий, хрипловатый голос Скэриэла. Он что-то негромко читал — монотонно, словно молитву. Джером узнал ритм и звучание — стихи.              Слова прерывались паузами, временами голос стихал совсем, словно он уставал или забывал слова. Потом снова всплывали отрывистые фразы, наполненные болезненной тоской:              …юность ушла без возврата…              …прощай, свет дневной и закат золотой…              …во тьме утонули мечты и утраты…              Каждое слово отдавало горечью, мрачным смирением перед судьбой. Джером затаил дыхание, по спине пробежал холодок.              Он никогда раньше не слышал, чтобы Скэриэл так читал стихи.              Раньше — да, бывало, декламировал что-нибудь из Верлена или Рембо в кругу чистокровок или для них с Эдвардом, с искрой в глазах, с улыбкой, придавая намеренный пафос строкам. Он любил поэзию, но всегда читал ее живо, азартно. Сейчас же каждое слово падало, как камень в воду — тяжело, отдаваясь едва слышымым эхом в тишине.              Джером осторожно заглянул в щель.              В полумраке он увидел Скэриэла, сидящего на краю кровати. На коленях у него лежала раскрытая книга, словно бы он мог что-то в ней прочесть. Голова Скэриэла была опущена, длинные пряди падали на лицо, скрывая глаза. Лампа на тумбочке, зажженная им то ли по привычке, то ли в отрицании, дрожащим светом выхватывала из тьмы лишь резкий профиль да пальцы, сжимающие страницы.              Скэриэл бормотал стихотворение себе под нос, а после пальцы его сжались на книге сильнее, он подскочил и запустил ею в стену. Книга врезалась в нее, упала, несколько страниц вылетели и разлетелелись по комнате. Джером мысленно отметил себе, что стоит утром убрать их — на странице легко было поскользнуться, а ему не хотелось, чтобы Скэриэл упал, и швы на его ранах разошлись снова.              Он не посмел войти, прислонился плечом к дверному косяку, оставаясь в тени.              Наступила тишина. Джером услышал, как Скэриэл тяжело вздохнул. Джером поспешно отступил на шаг, опасаясь, что его услышат. Сердце колотилось о ребра. Он тихо сделал несколько шагов назад по коридору, стараясь не скрипнуть половицами.              У себя в комнате Джером опустился на край кровати, чувствуя странную смесь облегчения и еще большей боли, от того, что Скэриэл вспомнил о поэзии, а не погрузился в безмолвное оцепенение, но говорил чужими словами о своей боли так пронзительно, что Джером был готов хоть навсегда отдать его этим чертовым чистокровкам, лишь бы он был в порядке. Что там говорить… Он бы отдал ему свои глаза, если бы это могло хоть чем-то помочь.              Джером закрыл лицо руками. Комната плыла перед взором в тусклом полумраке ночника, глаза наполнились влагой. Хотелось плакать и выть, но он лишь провел ладонями по лицу, пытаясь взять себя в руки.              Стоило отдохнуть — завтра их ждал очередной дерьмовый день, в котором они будут пытаться научиться жить в этой новой реальности.              В доме стояла глубокая предрассветная тишина, когда Джером проснулся от странного шума. Не сразу сообразив, что это за звук, он поднялся с постели и пригляделся: полоска света пробивалась из-под двери ванной комнаты на другом конце коридора. За дверью не прекращался звук льющейся воды.              Джером взглянул на электронные часы на прикроватной тумбочке — было около пяти утра. Сердце екнуло: в такую рань Скэриэл вряд ли решил принять душ просто так. Что-то было не в порядке.              Он выскочил в коридор, босиком бросившись к ванной. Дверь оказалась заперта изнутри. За тонкой деревянной перегородкой шум воды казался оглушающим в ночной тиши. Джером ощутил, как к горлу подступает паника.              — Скэр! — он забарабанил кулаком в дверь. — Скэриэл, ты меня слышишь?!              Ответа не было.              Джером дернул холодную металлическую ручку — без толку. Наклонился, пытаясь заглянуть в щель. Сердце заколотилось о ребра, вспыхнули худшие картины в воображении.              — Черт… Скэриэл! Ответь мне! — крикнул он отчаянно. Стоило позвать Эдварда, но Джером вспомнил, что тот отправился на ночь снова в Запретные Земли, и в доме они теперь одни.              Джером заметил, что на полу под его ногами растекается вода — она просачивалась наружу. Заметив эту лужицу, он больше не колебался ни секунды. Разбежался и всем телом ударил в дверь плечом. Дверь дернулась, но не поддалась. Джером отступил и ударил снова, сильнее, с яростью. Раздался треск дерева, и замок вылетел.              Джером ввалился внутрь, чуть не поскользнувшись на мокром полу. Ледяная вода коснулась его босых ног — пол был покрыт ею полностью.              Зрелище, открывшееся его глазам, заставило его сердце сжаться.              В ванне сидел Скэриэл. Он был без одежды — только бледное обнаженное тело, съежившееся в воде. Колени были подтянуты к груди, руки обхватывали их.              Из крана хлестала ледяная вода, переливаясь через край ванны на пол. Губы Скэриэла посинели, зубы мелко стучали. Его била крупная лихорадочная дрожь, словно в лютый мороз.              — Господи… — прошептал Джером, на миг остолбенев.              Но тут же опомнился и бросился к крану. Резко крутанул ручку переключения на душ и повернул вентиль горячей воды. Мгновенно из душевой лейки хлынул теплый поток. Джером схватил ее и направил на Скэриэла. Теплая вода обдала того по плечам, по голове.              Скэриэл никак не отреагировал. Он продолжал сидеть, уткнув лицо в колени. Даже когда горячая струя обожгла его спину, он лишь дернулся едва заметно и снова застыл.              Джером в панике отбросил душ в сторону — шланг упал в ванну — и обеими руками схватил Скэриэла за плечи.              — Ты что, совсем рехнулся?! — выкрикнул он, сам не слыша собственного голоса. — Замерзнуть решил?! Чтобы я тебя потом полуживого отсюда вытаскивал?! Придурок!              Он тряс Скэриэла за плечи, не сознавая, что может причинить боль. Его собственное сердце колотилось от ужаса и ярости.              — Зачем… зачем ты… — хрипел Джером, захлебываясь словами, не понимая, что уже плачет от страха. — Ты что, снова себя наказываешь?..              Скэриэл молчал. Его худые плечи мелко подрагивали под пальцами Джерома. Вода продолжала литься на пол.              Джером всмотрелся в лицо Скэриэла, ту его часть, что мог видеть в такой позе, и внезапно понял, что тот дрожит не только от холода.              Скэриэл тихо плакал. Лицо его по-прежнему было спрятано, но в содроганиях тела угадывались не только озноб, но и беззвучные рыдания. Плечи вздрагивали хаотично — совсем иначе, чем когда знобит.              Ярость Джерома мгновенно испарилась. Остались только леденящий ужас и боль от увиденного.              Джером ослабил хватку и осторожно помог Скэриэлу подняться на ноги. Тот был безвольным, подчинялся движениям Джерома, как тряпичная кукла. Дрожь не отпускала его.              Вытаскивая его из воды, Джером сам промок — футболка прилипла к телу, ноги и подавно были все мокрые, но он не обращал на себя никакого внимания. Все, что было важно сейчас — это Скэриэл.              Усадив его на край ванны, Джером мгновенно схватил большое полотенце с крючка и закутал Скэриэла в него. Затем догадался наконец выключить воду. В наступившей тишине слышалось только тяжелое дыхание обоих.              Скэриэл сидел, сутулясь, взгляд его был направлен в пол. Губы едва заметно шевелились — то ли он что-то пытался сказать, то ли у него стучали зубы.              Джером быстро вышел, но через минуту вернулся с мягкой толстовкой в руках. Это была его старая толстовка — теплая, с подкладкой, одна из так любимых Скэриэлом. Джером снял с него полотенце и осторожно просунул поочередно его непослушные руки в рукава. Ткань тут же намокла от воды, стекавшей с волос Скэриэла, но это было лучше, чем оставить его замерзать.              На мгновение повисла пауза. Джером держал Скэриэла за плечо — боялся отпустить, вдруг тот начнет заваливаться набок. Сам Скэриэл будто выгорел: сидел молча, мокрые пряди липли к его лицу, словно извивающиеся змеи. Ни сарказма, ни злости — ничего не осталось, лишь пустота и страшная усталость.              Джером медленно опустился рядом, на край ванны. Несколько секунд он просто сидел так, переводя дыхание и собираясь с духом. Грудь болезненно сдавило не то от пережитого ужаса, не то от жалости, разрывающей сердце.              — Можешь ненавидеть меня… — прошептал он наконец хрипло. — Можешь кричать, говорить мне что угодно. Но вот так… вот так я тебя не оставлю.              Голос сорвался на последнем слове. Джером замолк. Он ждал хоть какой-то реакции, хоть слова, хоть взгляда. Сердце его стучало где-то в горле.              Скэриэл сначала не шелохнулся, но через пару мгновений Джером почувствовал, как тот медленно склоняется к нему. Лоб Скэриэла осторожно уткнулся в плечо Джерома, затем скользнул ниже — к груди. Скэриэл так и замер в этом положении, позволив себе опереться всем весом о Джерома. Его лицо осталось скрытым, но Джером чувствовал через влажную ткань футболки его горячее неровное дыхание.              Джером обнял его, сперва нерешительно, одной рукой, боясь причинить боль. Но спустя секунду прижал к себе крепко обеими руками, словно стараясь удержать на краю обрыва. Скэриэл отдался этому объятию без сопротивления — казалось, силы и воля оставили его окончательно.              Скэриэл не шевелился больше, Джером лишь услышал глухое рыдание, которое вырвалось, казалось, из глубин самой сути Скэриэла, жалобное и сломленное. Так звучала душа человека, который в один миг потерял все, что делало его собой. Он прижался к Джерому слабым порывом, и Джером почувствовал, как тот горько плачет, не издавая больше звуков, словно не мог себе позволить горевать по себе слишком откровенно даже при нем.              Джером дрожал от холода и напряжения, но не отпускал Скэриэла, держал, как будто только этим мог уберечь его от падения в бездну.              А тьма оставалась такой же бесконечной.