в полной темноте

      Каждое утро затекало Скэриэлу в глаза чернильной смолой.              Во снах он видел все, как раньше наяву — тусклое темное небо, разводы алой крови на руках, блеск на острие ножа и льдисто-серые глаза Готи — но по пробуждении не было ни единой вспышки света за веками, только звуки.              Сначала — собственное сердце, глухо отстукивающее в висках больше сотни ударов в минуту, потом — скрип половиц на первом этаже и отдаленный уличный гул за окном, напоминающий о той, другой жизни, которая проходила где-то там без него, словно ничего не произошло. Ничего и не произошла в масштабе вселенной, даже в масштабе Октавии, если посудить совсем уж честно. Он не успел сделать многого, разве что избавил запретные земли от гнилого человека в лице Тони, но и тут помощь весьма сомнительная. Адам Шерр и те, кто будет пытаться потягаться с ним за власть, были немногим лучше мистера Эна, просто не успели еще накопить столь солидный послужной список, шестеря у бывшего босса.       Скэриэл лежал, не двигаясь, погруженный в свою маленькую звуковую капсулу, которая стала его вселенной. Звуки должны были стать его проводниками, если он не хотел быстро сдохнуть, и неимоверно злило, что времени было недостаточно. Оно неслось вперед, разрываясь, скручиваясь, словно перепрыгивая целые недели. Управлять им стало просто невозможно, и Скэриэлу казалось, что оно выскальзывает из пальцев, неуловимое и больше ему неподконтрольное.              Окружающий мир стал напоминать неприятную сатирическую постановку, главными героями в которой помимо него были Джером с Эдвардом, которые все чаще стали перешептываться за его спиной или пропадать где-то вдвоем — а может, так было всегда, но раньше Скэриэл, занятый делами Союза, этого попросту не замечал? — и Готье, чьи визиты, некогда бывшие глотком свежего воздуха, а теперь ощущались удавкой на шее, затягивающейся все плотнее с каждым разом.       Сузившаяся до этих троих жизнь душила Скэриэла, жадного до новых впечатлений и эмоций, а осознание зависмости порождало только желание вышибить себе мозги, чтобы не чувствовать больше себя снова слабым, как в той, другой жизни, где Ноэль зажимал его в углу, валил на пол и охаживал Скэриэла пинками, пока тот использовал самую выигрышную стратегию — перетерпеть и сбежать.       От слепоты сбежать было некуда, как и от собственных мыслей. Они хаотично метались в разуме назойливым роем.              Зачем вставать, чтобы снова натыкаться на мебель, слышать жалостливый голос Джерома с предложениями помочь ему спуститься по лестнице? Зачем спускаться к ужину, если процесс превратился в унизительный квест, в которой ему приходилось сидеть за столом чинно и есть не торопясь, чтобы не промахнуться вилкой мимо тарелки? Зачем планировать, строить хитроумные комбинации, если он не мог своими глазами оценить расстановку сил?              Все, ради чего он жил, все, что делало его Скэриэлом Лоу — стратегом, манипулятором, пауком, контролирующим хитросплетения паутины, — рассыпалось в прах, оставив после себя лишь беспомощного жалкого мальчишку, который был обузой для своих же союзников.              В иные дни апатия сменялась вспышками агрессии, и под руку попали все: и Эдвард, и Джером. После очередной брошенной в пустоту чашки Эдвард сгреб его за шиворот, как котенка, и с силой встряхнул.              — Еще одна твоя истеричная выходка, и ты сам пойдешь собирать за собой свой беспорядок. Или ходи по нему, если так нравится все крушить, — сердито сказал он, и Скэриэл вывернулся из его хватки, вылетел с кухни стремительно, благо что в доме он начал ориентироваться сносно.              Десять шагов от лестницы до спальни — четырнадцать, если что-то внутри скручивает болезненно от старых травм, — и четыре от спальни до ванной. Десять ступенек на лестнице и два средних шага от входной двери до порога крыльца. Все, что можно было сосчитать в шагах, было посчитано и выучено наизусть, исхожено часами, а каждая шишка и каждый недосчитанный шаг были наказанием для себя же.              Эдвард позже извинился — проворчал что-то про нервы и ушел к себе, а Джером тихо рассказал Скэриэлу, что Эдвард собрал все осколки голыми руками сразу, лишь бы Скэриэл назло не шагнул на них, вернувшись.              Они опекали его словно ребенка и одновременно исчезали постоянно, словно им не было до Скэриэла никакого дела.              Вслух они говорили одно — мы будем рядом, разве ты не можешь всегда до нас дозвониться, не глупи, Скэриэл, не выдумывай себе ничего. Мастера газлайтинга — его достойные ученики. Раньше ждали всегда его, раньше он управлял ситуацией и мог рассмеяться в лицо Джерому, когда тот поднимал сонные глаза на Скэриэла, вернувшегося глубоко за полночь.              Ждать их так откровенно Скэриэлу не позволяла гордость, но самому себе он был вынужден признаться — засыпал он крепче, когда в его постель забирался влажный после душа Джером и шептал на ухо: «Спишь?», а после того, как Скэриэл игнорировал вопрос, притискивал его к себе, как плюшевую игрушку, и они оба проваливались в сон.              Такие ночи становились реже, как и визиты Готье — как и в этот день, он приходил обычно без приглашения. В будни мог заглянуть изредка после лицея, а по выходным и вовсе не приходил, стоило бы уточнить, все ли у него было в порядке, пусть теперь эта правда могла лишь пролить свет на жизнь Готье, но никак не поспособствовать дальнейшим — весьма смутным — планам Скэриэла.              Скэриэл узнал его по шагам — Готье ступал мягко, почти бесшумно, не топал, как Джером, но и не рассекал пространство уверенно и тяжело, как Эдвард.              Скэриэл спешно приподнялся на кровати, приглаживая волосы пальцами и тут же безжалостно ероша их. Полночи перед этим он провел под холодным душем, сперва бичуя себя за глупость и в миллионный раз прогоняя в голове события того дня, а после от скуки начал открывать все стоящие на бортике баночки, пробовать средства наощупь, как советовал какой-то слепой придурок в своем подкасте о том, как начать новую жизнь после потери зрения.              Все было склизкое и липкое, и Скэриэл до сих пор пропах какими-то дурацкими цветами и выпечкой. Как Джерому пришло в голову купить в их ванну что-то столь приторное, он не понимал, но запах был настолько съедобный, что Скэриэл не удержался, попробовал жидкость языком, а после — минут десять пытался изгнать ментоловой пастой изо рта мыльный вкус.              Возможно, в той схватке пострадали не только его глаза, но и мозг, иначе себе объяснить причины некоторых своих поступков и состояний Скэриэл не мог.              — Скэр? — голос Готье за дверью прозвучал приглушенно, словно он боялся спугнуть тишину. — Ты не спишь? Эдвард впустил меня, но сказал, что ты подно лег…              Скэриэл не ответил, рухнул на кровать, притворившись, что дремлет. Готье, судя по скрипу двери и мягкому шуршанию одежды, зашел внутрь и сел на край кровати недалеко от его ног.              — Я принес тебе книги, — продолжил Готье, и Скэриэл услышал, как тот кладет что-то тяжелое на пол. — Там стихи, которые ты любишь. И несколько романов. Я думал, может, Джером или Эдвард…              — Будут их мне читать с выражением? — сорвался с губ Скэриэла язвительный вопрос. Притворяться дальше спящим смысла не было, и он повернулся на бок, уставившись в ту сторону, где, как ему казалось, было лицо Готье. — Или ты надеешься, что я волшебным образом прозрею от одного прикосновения к корешку томика Рембо?              Готье вздохнул, но не поддался на провокацию. Это было самым раздражающим.              — Нет. Просто я хотел как-то помочь. Сделать что-то для тебя. Ты не выходишь на связь, не отвечаешь на звонки… Я волновался.              Скэриэл вздохнул. Готье по обыкновению просто пытался помочь — слегка нелепо, неловко, в его стиле, но искренне и не со зла.              — Прости, — Скэриэл улыбнулся натянуто и похлопал рукой рядом с собой. — Садись ближе. Я, конечно, ослеп, а не оглох, но мне было бы приятно слышать тебя рядом.              Готье вздохнул, но послушался, пересел ближе, и Скэриэл, не удержавшись, нашел его руку, потянул на себя, роняя в свои объятия.              Это был первый раз, когда в ответ на такое Готье не сказал ни слова, только задеревенел как-то в его руках, не шевелясь.              — Где возмущенные крики, чтобы я тебя отпустил? — тихо спросил Скэриэл, и Готье ощутимо вздрогнул. Он поерзал слегка, словно пытаясь найти удобное положение, но оставался по-прежнему напряженным.              — Все в порядке, — пробормотал он неуверенно. — Скэр, ты…              — Не надо, — резко оборвал его Скэриэл, резко отстраняясь. — Ты душишь меня своей жалостью. Не нужно позволять мне большее из-за того, что я слегка приболел. Будь выше этого, Готи.              Он почувствовал, как Готье замер.              — Это не жалость, — тихо возразил он. — Я просто не знаю, как еще быть. Что можно или нельзя говорить. Ты исчез, Скэр, а когда вернулся, то стал другим. И я сейчас не про твои глава. Ты стал замкнутым, и я вижу, как тебе тяжело.       Захотелось сбросить Готье с кровати. Скэриэл сжал зубы, пытаясь удержать в себе раздражение.              — Здорово, что ты в состоянии что-то увидеть, — язвительно заметил Скэриэл, садясь на кровати. Слепая ярость, горячая и беспомощная, заполнила его разум. — И как плохо, что тебе не даются выводы из увиденного, Готье.              Голос сорвался, в горле встал ком, и Скэриэл с ненавистью осознал, что близко к тому, чтобы сорваться от бессилия перед Готье, перед этим чистокровным из его прежней жизни, который не понимал никогда его в полной мере, да и понимать не хотел. Он был таким славным и хорошим, пока ему было это удобно, и Скэриэл был для него той самой точкой опоры — вечно смеющийся, вечно спокойный и надежный, пока все не разладилось при попытках начать говорить правду.       Их проблема ощущалась слоном в комнате, которого игнорируют, и состояние Скэриэла не способствовало новым откровениям, хотя порой их разоворы возвращались к тому, как это могло произойти.       Врать было утомительно. Врать человеку, который стал случайно ближе, чем стоило, было раздражающе неприятно — каждое новое слово было вкладом в оружие, которое позже непременно уничтожило бы все хорошее, что было между ними, и Скэриэл потерял ориентир, который бы дал ему однозначный ответ, чего ради он продолжает копать себе же могилу.              Готье сел рядом с ним, прерывая наступившую тишину.              — Хорошо, — произнес он, и его голос дрогнул. — Я понял, что ты не в настроении. Сейчас я уйду, чтобы ты не злился из-за моей так называемой жалости, но мы еще вернемся к этому разговору, хорошо?              Скэриэл почувствовал движение воздуха. Готье поднялся с кровати, но не уходил. Он стоял над ним, и Скэриэл уловил его нервное прерывистое дыхание совсем близко.              — Скэр… — его имя прозвучало, полное какой-то невыносимой тоски.              И прежде чем Скэриэл успел среагировать, он почувствовал прикосновение. Губы Готье коснулись его губ нежно, несмело. Это была высшая форма той самой жалости, которую Скэриэл презирал всеми фибрами души.              На миг все внутри него застыло. Тело, изголодавшееся по желанным прикосновениям, откликнулось предательским расслаблением. Он почувствовал тепло Готье, знакомый запах его одеколона, мягкость волос, коснувшихся его лба. Разум на секунду отключился, утонув в этой сладкой лжи, и Скэриэл склонил голову набок, подставляя губы поцелую, расплавился от того, как язык Готье несмело коснулся его языка, мазнул по губам.       Скэриэл потянулся к Готье, сжал его плечо, позволяя ему продолжить.              А потом ярость, вся та ярость, что копилась неделями, вырвалась наружу. Скэриэл рванулся назад сам и оттолкнул Готье.              — Нет, — его голос был полон неподдельного отвращения, накатившего вдруг резким осозанием. — Не смей меня жалеть! Не смей прикасаться ко мне, как к какому-то убогому!              Он тяжело дышал, сердце колотилось так, что казалось — вот-вот и оно выпрыгнет из груди.              Готье молчал. Секунду, другую, потом Скэриэл услышал его вздох.              — Прости, — прошептал Готье. Его голос был разбитым, а еще — отвратительно стыдливым, каким был каждый раз, когда Скэриэл пытался поцеловать или коснуться его. — Я не хотел. Ты не так все понял.              Хлопок двери, который отозвался в доме гулким эхом, прозвучал захлопнувшейся крышкой гроба.              Скэриэл сидел неподвижно, дрожа от ярости и унижения. Он прогнал его, уверенный, что тот больше не вернется. Казалось, эта дверь закрылась навсегда.              С того дня Готье больше не приходил, и одиночество стало постоянным спутником Скэриэла.       Джером появлялся дома совсем редко, и его присутствие было призрачным. Он влетал в дом то под утро, то вечером, пропахший табаком, потом и алкоголем, торопливо бормотал что-то Скэриэлу и падал спать без сил, а после снова исчезал. Сколь ни пытался Скэриэл допроситься у него подробностей, Джером лишь бормотал что-то невнятное, то ли боясь его гнева, то ли огорчения, а может, сговорился с чертовым Шерром и не успел придумать убедительной лжи.              От расправы материей Джерома спасали лишь апатия Скэриэла, которая зачастую владела им теперь, а еще совершенно омерзительное чувство. Его Скэриэл испытал впервые, когда уже занес руку с гуляющей по ладони материей, чтобы врезать Джерому, который не мог внятно объясниться, где провел двое суток, как следует, а в следующую секунду Скэриэла вдруг затопила волна необъяснимого облегчения: Джером пропадал, но ведь возвращался? Джером лгал ему, но он продолжал быть рядом. Джером почти наверняка собирался предать Скэриэла, но ведь существовало это «почти», сводящее на нет его полную уверенность в предательстве.              Скэриэл просто отпустил его, пробормотав: «Прости», и Джером ответил, что все в порядке.              Порядка никакого не было, но если Джером принимал эти правила игры, Скэриэл собирался в полной мере использовать их.              В один из вечеров, когда они с Эдвардом сидели на кухне, а Джером, судя по звукам, собирался снова уходить, Скэриэл не выдержал:              — И куда это тебя снова несет, Батлер? Кажется, ты говорил, что сегодня тебе никуда не нужно идти.              Джером замер у двери. Скэриэл услышал, как он резко выдохнул.              — Дела, Скэриэл, — ответил Джером.              — Какие, мать твою, дела? — не отступил Скэриэл, поворачиваясь в его сторону. — Какие дела могут быть у тебя, кроме как таскаться по притонам Шерра?              — Именно эти дела и есть, — вмешался спокойно Эдвард. Он сидел рядом, Скэриэл чувствовал его спокойное присутствие. — Адам и прочие деятельные уродцы активно делят то, что осталось после Энтони, пытаются разграничить власть на территориях. Джером при нем — наши уши и глаза. Притворяется своим, гасит нас перед Клебером, может, что полезное выяснит.              Скэриэл коротко и ядовито рассмеялся. Это было хорошей стратегией, он и сам хотел, чтобы Джером сдружился ради дела с додельным Кэмероном, знал побольше о делах шерровой банды, но не ожидал, что Джером и Эдвард, прежде не ступающие без его указания ни шагу, сами догадаются воплотить это в жизнь.              У всего должен был быть продуманный план, а Джером… Актерскую игру бы Скэриэл ему не доверил, кроме безвыходных ситуаций.              — Это тупо. Даже такой придурок, как Шерр, не поведется на него. Они оба его насквозь видят. Он для них — щенок, которого я когда-то подобрал, а значит — потенциально лояльный именно мне. Они его сожрут, а косточки выплюнут и бросят нам под нос, Эдвард. Вы что, оба совсем разучились думать?              — А ты разучился верить в нас? — голос Эдварда оставался ровным, но в нем появилась стальная нотка. — Или слепота лишила тебя не только глаз, но и остатков разума? Джером отлично справляется. Он не дурак.              — Он трус, — рявкнул Скэриэл, ударив кулаком по столу. Чашка рядом звякнула. — Шерр скажет ему разнести кому-нибудь голову битой, и Джером напустит в штаны от страха прямо перед ним!              Джером, прежде не вмешивавшийся, возмущенно что-то возразил, но его возвражение потонуло в голосе Эдварда.              — Я не дам ему оступиться, — холодно парировал Эдвард. — У нас все продумано.              — У вас? С каких пор ты принимаешь решения? — также холодно уточнил Скэриэл.              Эдвард тяжело вздохнул, тут же капитулируя.              — Я расскажу тебе все в подробностях, и если я солгу, ты без труда поймаешь меня на лжи, — предложил он, точно зная, что может немного утихомирить Скэриэла. — Ты сейчас не в форме, а у нас нет времени, чтобы ждать, пока ты восстановишься. Ты же сам знаешь, мир не стоит на месте, и мы просто решили немного тебе помочь, чтобы ты вернулся к делам, не застрявшим в прошлом.              Скэриэл услышал, как Джером что-то сердито пробормотал себе под нос, как хлопнула дверь. Спор иссяк, оставив после себя горький осадок и еще более глубокую пропасть между ними. Кажется, Джером был обижен — он упорно игнорировал Скэриэла при попытках заговорить, а если и говорил, то делал это так, словно его заставляли делать это.              После того разговора Эдвард вновь, как и когда-то, стал для Скэриэла единственным якорем в этом океане тьмы. Он не осторожничал слишком сильно, не лез с расспросами, не пытался его жалеть. Он говорил с ним прямо, порой даже жестко, и в этой знакомой нормальности было единственное утешение — так Скэриэлу казалось, что ничего не изменилось между ними.              И именно поэтому такой мучительной оказалась новая потребность, которая в нем проснулась.              Потребность в тактильном контакте. В подтверждении, что он все еще здесь, все еще жив, все еще может что-то чувствовать, кроме боли и ярости.              Поначалу это были случайные, почти невинные прикосновения. Когда Эдвард передавал ему кружку с кофе, Скэриэл намеренно задерживал пальцы, скользя ими по его руке, пытаясь уловить хоть каплю тепла. Вечером, сидя на диване, он постепенно, будто невзначай, смещался ближе, так что их плечи почти соприкасались, и Скэриэл чувствовал тепло тела Эдварда через одежду.              Эдвард отстранялся не резко, но все же делал это каждый раз.              Он мягко убирал руку, вставая под предлогом налить кофе и себе. Слегка смещался в сторону или отсаживался в кресло, мотивируя это затекшей спиной, когда Скэриэл придвигался слишком близко.              Однажды Скэриэл, измученный бессонницей, провалился в тяжелый беспокойный сон прямо за прослушиванием документалки, а проснувшись, понял, что его голова склонилась на плечо Эдварда. Скэриэл замер, притворяясь спящим, надеясь, что Эдвард позволит этому продлиться еще хоть минутку, но тот заметил, что Скэриэл не спит, аккуратно отодвинулся, а после и вовсе встал, бормоча что-то про то, что Скэриэлу лучше подняться в спальню, и подложил под его голову, опустившуюся на подлокотник, свернутый плед.              Стыд и унижение жгли Скэриэла изнутри. Он чувствовал себя назойливым требующим внимания котенком, которого отталкивают ногой.              В один из дней, когда отчаяние стало невыносимым, а одиночество — физически болезненным, Скэриэл, сидя рядом с Эдвардом на диване, снова потянулся к нему. Его рука, дрогнув, легла на рукав его рубашки, пальцы слабо сжали ткань.              Эдвард замер. Затем его ладонь накрыла руку Скэриэла — не чтобы сжать в ответ, а чтобы мягко, но недвусмысленно убрать ее.              — Угомонись, — тихо сказал Эдвард, и после небольшой паузы добавил с легкой усмешкой, которая ранила больнее, чем прямая грубость. — Ты мне напоминаешь звереныша, который ищет тепла. Мы это уже проходили раньше, и ты знаешь…              Скэриэл враждебно сложил руки на груди.              — Даже тогда ты не шарахался от меня, как ненормальный. Или это я ненормальный в твоих глазах? Ну, скажи же! — выплюнул он со злобой.              Эдвард промолчал. Наверняка закатил глаза, как любил это делать, а после все же ответил:              — Ты помнишь, чем это закончилось.              Скэриэл вспыхнул. Собирался ли Эдвард припоминать ему вечно о той грани, которую Скэриэл лет в пятнадцать по глупости и неопытности проверял с каждым встречным человеком? Собирался ли натыкать его носом в это, словно сделавшего лужу в неположенном месте щенка?              Слова Эдварда впились в сознание Скэриэла, как раскаленные иглы. Его попытка найти утешение, выстроить хоть какую-то связь, была сведена к жалкой инфантильной потребности и чему-то извращенному, чего он уж точно не имел в виду.              Он почувствовал себя грязным, глупым, а еще — униженным до мозга костей.       Скэриэл резко отодвинулся как можно дальше, не находя в себе сил на полноценное бегство, сжался в комок, стараясь подавить подступающие к горлу рыдания, чтобы Эдвард ни в коем случае не смел себе воображать, что его отказ хоть что-то задел внутри Скэриэла, хотя задел, конечно, еще как задел, и Скэриэл не собирался даже обманывать сам себя. Отказов он не переносил, особенно таких, которые напоминали ему о том, что он был лишь мусором, выкинутым на обочину жизни и лишь по счастливой случайности и ценой чужой и своей крови оказавшимся от той обочины чуть ближе к чему-то хорошему.              Это было дерьмовой идеей с самого начала — все это, кроме самой идеи, которая все еще наивно теплилась внутри, слишком слабая теперь, чтобы согреть. Гребаный Союз Предателей, сраный домик со ставнями и ящичком для почты, которую ему никто не шлет и, в первую очередь, попытка поиграть в семью, представить, что у него есть не только запуганные клятвой союзники, но и кто-то… Кто-то.              Эдвард в ответ на его молчание промолчал тоже, и лучше бы он наорал на него. От этого молчания сделалось только гаже.       Ночью Скэриэл закрылся в своей комнате.              Лежал на кровати, уставившись в потолок, который был для него такой же черной бездной, как и все остальное. Мысли, которые он так долго отгонял, теперь набросились на него, не оставляя шанса на пощаду.              Вечная темнота, вечная зависимость, вечное бремя для тех, кто по какой-то нелепой причине еще оставался рядом. Он был сломанным инструментом, который не годился ни для чего, кроме как валяться на свалке.              Эдвард нашел его там, вошел без стука, но его шаги были узнаваемы.              — Скэриэл, — его голос прозвучал ровно. — Ты не ел весь день.              Скэриэл не ответил. Он прикрыл глаза, притворяясь спящим — теперь это была его любимая тактика, а всеобъемлющая чернота позволяла обманываться, что пока не видит он, то он и сам невидимка. К сожалению, на Эдварде это не срабатывало.              Он услышал, как Эдвард подошел, и почувствовал, как тот сел на край кровати. Пружины слабо заскрипели под его весом.              — Что-то не так? — спросил Эдвард.              Скэриэл сглотнул, чувствуя, как ком в горле становится все больше. Слова, которые он боялся произнести даже самому себе, просились наружу. Хотелось поскандалить, взорваться, вывести Эдварда на эмоции, чтобы не трахал ему мозги и не притворялся его психоаналитиком.              Но внезапное легкое прикосновение к плечу потушило его и открыло совершенно новое направление разговора, о котором Скэриэл собирался пожалеть уже к утру.              — Я не представляю, — признался он шепотом, — как и зачем мне дальше жить.              Он повернул лицо в ту сторону, где сидел Эдвард. Темнота перед глазами казалась особенно пустой и безнадежной.              — Я серьезно, Эдвард. Я не вижу… не вижу причин, понимаешь?              Он тихо засмеялся от абсурдности каламбура и сделал паузу, собираясь с духом, чтобы произнести самое страшное.              — И я думаю о том, чтобы все закончить. Не ради позы или драмы. Меня просто с ума сводит это все, и я не хочу вечность провести так, притворяясь, что все в порядке. Мотивации… Нет. Понимаешь?              Если кто-то и мог понять его, то это Эдвард. Только ему Скэриэл мог сказать что-то такое и не ждать, что тот начнет его жалеть, хотя, конечно, немного эмпатии получить было бы здорово, хоть и достаточно бесполезно.       Эдвард не ответил сразу. Скэриэл услышал, как он медленно выдохнул, рука на его плече сжалась крепче.              — Брось, — наконец сказал Эдвард. В его голосе появились знакомые шутливые нотки, но на этот раз они звучали натянуто. — Ты не отделаешься так легко.              Скэриэл молчал, и его молчание было красноречивее любых слов. Голос Эдварда снова стал твердым и серьезным.              — Я не позволю тебе умереть.              — А что ты можешь сделать? — с вызовом спросил Скэриэл. — Приковать меня к кровати? Отобрать все острые предметы? Дежурить у моей двери? Это не жизнь, Эдвард. Это тюрьма и для меня, и для вас. Решил вспомнить прошлое надзирателя?              — Есть врачи, — начал Эдвард, переходя на рациональный тон. — Не здесь, в других странах. Мы можем попробовать найти способ выехать или хотя бы отправить тебя к каким-то волонтерам. И есть способы жить с этим, адаптироваться. Нужно сначала попробовать, пройти через это, а уже потом…              — Потом что? — перебил его Скэриэл, и горькая усмешка прозвучала в его голосе. — Потом, если не получится, ты сам дашь мне пистолет, чтобы я закончил это все? Не верю.              Он сел на кровати, его лицо было обращено к Эдварду, но взгляд утопал в пустоте. Продолжать этот разговор не хотелось, зря он его затеял. Нужно было сказать что-то, что одновременно Эдварда убедит, но и не позволит его требовать от Скэриэла что-то.              — Пообещай мне кое-что. Одно-единственное обещание, — мягко, заискивающе попросил Скэриэл своим самым послушным тоном.              — Что? — голос Эдварда стал настороженным.              — Пообещай, что не будешь меня спасать. Если я все же решусь, если найду в себе силы это сделать… Оставь меня в покое, — Скэриэл произнес это почти без эмоций, с ледяным, отстраненным спокойствием, которое было страшнее любой истерики.              В комнате воцарилась гнетущая тишина. Она длилась так долго, что Скэриэл начал думать, что Эдвард вот-вот встанет и уйдет, не сказав ни слова. Но Эдвард был рядом, только молчал.              И вдруг мир покачнулся.              Руки Эдварда схватили Скэриэла не грубо, но с такой неожиданной и непререкаемой силой, что Скэриэл, ослепленный и ослабленный, не успел даже понять, что происходит. Он потерял равновесие, слабо вскрикнул, попытался вырваться, бормоча что-то невнятное, полное протеста.              Эдвард был настойчив.              Он не причинял боли, но его хватка не позволяла сопротивляться. Скэриэл почувствовал, как его плавно, но неумолимо тянут вниз. Он беспомощно рухнул, и через мгновение его голова оказалась на коленях Эдварда. Щекой он уперся в шершавую ткань его джинсов, а после почувствовал что-то мягкое — Эдвард слегка приподнял его голову и положил на колени подушку.              Скэриэл замер, его дыхание перехватило.              И тогда тяжелая, теплая ладонь легла на его голову.              Она не была грубой. Она была решительной и… заземляющей. Пальцы медленно погрузились в его волосы и начали их перебирать.              Сначала Эдвард просто гладил его по голове, затем — коснулся виска, провел пальцами по щеке, коснулся шеи. Это были неожиданно нежные, почти гипнотические прикосновения. В них не было ни чего-то неправильного, ни жалости, чего так боялся Скэриэл.              — Нет, — тихо, но очень четко произнес Эдвард, и его ровный тон грел едва ли не сильнее, чем прикосновения, — я не могу тебе этого обещать. Я всегда буду тебя вытаскивать из задницы, потому что, несмотря ни на что, ты — это ты. И ты имеешь значение. Для Союза. И для нас с Джеромом. Не глупи, Скэриэл. Запретные земли тебя и ненавидят, и обожают. Ты просто не представляешь себе, как тебя ждут дети из Дома, Джером рассказал им, что ты победил очень злого дракона, и кажется, те, что постарше, уловили даже, о каком драконе речь.              Слова проникли сквозь броню отчаяния, ледяную скорлупу, в которую Скэриэл заключил себя. Скэриэл почувствовал, как что-то внутри него сжимается, тает, и на глаза навернулись предательские слезы. Он зажмурился, пытаясь их сдержать и чувствуя себя ужасно — слабым, маленьким, беспомощным ребенком.       — Нашел дракона, тоже мне, — фыркнул он охрипшим голосом. — Так, жирная жаба.       — Ты сам учил нас впечатлять потенциальных союзников, — тихо засмеялся Эдвард, и Скэриэл на секунду уткнулся в подушку горящим от неловкости за происходящее и собственную слабость лицом.              Он порывисто попытался подняться, но рука Эдварда слегка усилила давление на его голову, не позволяя ему уйти. Это был не агрессивный жест, а скорее принятие ответственности. Эдвард брал на себя ответственность за его слабость в этот миг, позволял ему быть уязвимым.              Скэриэл сдался.              Шумный выдох вырвался из его груди. Он повозился, устроившись поудобнее, но его голова так и осталась на коленях Эдварда. Гордость, которую он так лелеял, была отброшена. Он чувствовал себя таким, каким едва помнил — словно ему было лет пять, когда он еще не знал, что никто из заглядывающих в интернат взрослых совершенно точно ему не будущий отец или мать.              Он чувствовал себя ребенком, которого наконец-то обняли и сказали, что все будет хорошо, даже если это была ложь. Ему хотелось плакать, но он не плакал, просто позволил себе быть тем самым жаждущим внимания котенком и знать, что его не оттолкнут.              Эдвард продолжал гладить его по волосам. Его пальцы изредка сползали на кожу, и это прикосновение было глубоко интимным, но интимным по-семейному в том самом смысле семейной близости, которой в жизни Скэриэла никогда не было и быть не могло, разве что в рамках их странной игры, которую Скэриэл не готов был открыть никому за пределами их дома.              Постепенно дыхание Скэриэла выровнялось, напряжение стало покидать тело. Он проваливался в сон, обещающий забытье.              Сквозь дрему он уловил приглушенные голоса — наверное, вернулся Джером и о чем-то тихо говорил с Эдвардом. Потом Скэриэл почувствовал, как его накрывают тяжелым одеялом. Стало тепло, и вовсе не от придавившей его тяжести.              Последняя мысль, настигшая его перед тем, как сознание полностью отключилось, была простой и ясной.              Возможно, оно того не стоило. Возможно, завтра все будет так же безнадежно, а еще — стыдно до тошноты за свою слабость. Придется придумывать, как объяснить происходящее Джерому, придется игнорировать Эдварда пару дней, чтобы не решил, что Скэриэл так уж сильно нуждается в нем. Но сегодня эта проклятая тьма позволила ему отпустить свою гордость и побыть просто ребенком, которого есть кому защитить.       Это не исцеляло, но давало опору. И капельку веры в то, что будущее все же туманно, а не непроглядно черно.