Разделение

Генри

ночь, дома, на диване перед телевизором, вечер пятницы

      

      Генри закрывает глаза, укутываясь одеялом и пытается уснуть под шум телевизора, пока темнота не начинает превращаться в обгоревшие стены. Телефон звенит под подушкой, проходит около тридцати секунд, пока он вылавливает его наконец. На экране имя: «Тереза».       — Тереза, всё хорошо? — Генри спрашивает сразу.       — Забери его к чертовой матери отсюда.       — Что? — Генри не может понять сходу, о чем речь. — Кого?.. Откуда?..       — Догадайся.        Её голос уставший, но не напуганный, значит всё в порядке — это главное. Генри даёт себе время, чтобы собрать мысли в кучу. И он не хочет верить варианту, который тут же приходит ему на ум.       — Не говори мне, что Ганс снова у вас.       — Мне и говорить не надо, ты можешь сам послушать.       — Нет! Нет, Тереза… — он слышит в трубку шуршание и шаги, а значит уже поздно. — Я и так тебе верю, — договаривает он в пустоту.       На заднем фоне слышна музыка и душераздирающий рёв, который должен походить на пение.       — Как тебе этот концерт? — наконец-то он слышит только голос Терезы.       — Кто мешает вам выкинуть его на улицу, как в прошлый раз?       — Я подумала, что тебе приятнее будет тянуть его на себе без налипшей грязи, — она улыбается в трубку. — Так что ты приедешь? Пока мы все не сошли с ума?       — Он за рулём?       — Дай мне посмотреть, — шаги, звук металлических дверей. — Белый мерс с уродливым радиатором?       — Да.       — Стоит на парковке.       — Двадцать минут, и я буду на месте.       

Генри

глубокая ночь, внутри стрип клуба им. Святой Маргарет

      Атмосфера в главном зале ничем не отличается от обычной. Громкая музыка, приглушенный свет, несколько пилонов, на которых вертятся девчонки. Посетителей, как для понедельника с лихвой. Хотя лица он не узнаёт. Оно и не странно единственный стрипушник на всю округу, поэтому всегда полон приезжими.       Тереза занята, но другая девочка из новеньких узнаёт, что он «тот самый Генри» и быстро проводит его тёмным лабиринтом коридора, пока они не останавливаются у нужной двери.       — Ты не хочешь… — она кивает в сторону свободного номера. — Перед уходом, — она чертит пальцем по его груди. — Твой друг уже выложился сегодня, но ты ещё полон сил.       Генри улыбается невинно.       — Нет, не сегодня. Мне завтра рано на работу.       — Тебе бы лучше спалось, — девушка замечает, что Генри посматривает на дверь, но настаивает. — Та брось он уже давно никому не мешает, он даже двух слов связать не может. Ну так что?       — Мне надо помочь моему другу, ему завтра тоже на работу, — Генри кладёт ладонь на ручку. — Как нибудь в другой раз.       — Он плакал сегодня, кстати. Тереза попросила тебя приехать, потому что в какой-то из истерик он постоянно повторял твоё имя. Устроил целую драму, жалко было смотреть. Должно быть хорошо дружите.       — Это всё?       — Даже двадцатку не дашь? Я между прочим время потеряла, пока тебя сюда вела.              Генри впихивает ей двадцатку из кошелька и толкает дверь. Ганс лежит на полу, спиной к небольшому диванчику с расстегнутой ширинкой и красными глазами. Перед ним открытая бутылка дешёвого виски и перевернутый пустой стакан. Генри закрывает за собой дверь, чувствуя запах перегара и сладких духов, въевшихся в дешевый велюр на стенах.       Ганс поднимает голову, моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Генри опускается на корточки рядом, отодвигает ногой пустой стакан, рассматривая чудовищное состояние, до которого Ганс себя довёл.       — Генри… — выдыхает он, и голос хриплый, поломанный. — Что тебе тут нужно?       — Приехал забрать тебя.       Ганс роняет голову обратно на пол и перекатывается на спину, раскидывая руки.       — Ага.       — Тебе придется встать для начала.       — Я не сказал, что хочу уходить, — Ганс говорит тихо. — Дома стены, они давят. Знаешь, становятся ближе, пока совсем не остаётся места.       — Ты сейчас серьезно? Этот вип-номер больше похож на чулан. Тут на тебя стены не давят?       — Рядом люди. Когда кто-то рядом, то стены ползут медленнее.       Генри на секунду задумывается о собственных чернеющих стенах. Он понимает, что Ганс имеет в виду, но это разговор для другого места и времени. Генри выдыхает, поднимается и протягивает руку.       — Вставай.       Ганс какое-то время смотрит на него снизу вверх, будто оценивает: тянуться ли к этой руке или снова спрятаться за смехом и упрямством. Потом всё же цепляется пальцами, поднимается, шатаясь, и почти падает грудью ему на плечо.       Они выходят в коридор. Музыка гремит сильнее, чем в закрытом номере. Пара девчонок у стены улыбаются им слишком уж понимающими улыбками, и Генри чувствует, как напрягается, будто они знают слишком много.       На улице воздух холодный и сухой. Машина стоит там, где Тереза и сказала, на парковке прямо под фонарём. Генри быстро находит в карманах Ганса ключи. Мерседес мигает фарами в ответ. Ганс зажмуривается от света и прижимается к Генри сильнее.       — Холодно.       — Садись в машину, я включу нам печку.       Генри открывает дверь и помогает ему устроиться на пассажирском сиденьи. Потом сам садится за руль, включает обогрев и ждёт, пока стекло очистится от запотевших пятен. Машина трогается с места. Какое-то время они едут молча. За окнами редкие витрины, пустые перекрёстки, сонные фонари. Шины шуршат по асфальту, внутри только ровное едва слышное гудение электроники.       Ганс откидывается на спинку сиденья, прикрыв глаза.       — Спасибо, что приехал, — вдруг произносит он тихо.       Красный свет на перекрёстке. Генри жмёт на тормоз, машина мягко останавливается. В этот момент Ганс тянется и кладёт ладонь на его колено.       — Ты был прав, — произносит он. — Насчёт того, что это плохо закончится.       Свет меняется на зелёный, и Генри снова трогается, будто это единственный способ не отвечать. Он не смотрит на Ганса, только держит руль так крепко, что костяшки пальцев белеют.       — Что произошло? — выдавливает он из себя.       Капон не отвечает. Они проезжают ещё квартал в полной тишине. Город пуст, словно мертвые декорации.       — Прости, — говорит Генри глухо, сдаваясь. — Это моя ошибка. Я не должен был…       — Нет, — Ганс перебивает мягко. — План был дурацкий, я не довёл его до конца… и результат был очевиден.       — Ганс, — Генри старается быть аккуратнее. — О каком результате ты говоришь?.. Ты можешь сказать мне. Ты же знаешь, я… Мы вместе в этом.       Ганс прикусывает губы, а потом его лицо кривится в гримасе, словно ему трудно сдержать слёзы от обиды. Он закидывает голову назад, упираясь затылком о подголовник.       — Ты ведь влюблен в меня, да? — Ганс спрашивает тихо.       — Это не то, о чем тебе стоит беспокоиться, — ком застревает в горле, и он едва сдерживается, чтобы не попробовать сместить его, сжав собственную глотку пальцами.       — Как давно?       — Как только ты переехал.       — Полагаю, что виной был не глубокий внутренний мир.       — Ты знаешь, как ты выглядишь.       — Ну я выгляжу на твой вкус. Это мы знаем точно, — он улыбается мягко.       Генри не знает, что ответить на это. Ганс отворачивается к окну. Фонарный свет скользит по его скуле; тень от ресниц ложится длинной, чёткой штриховкой, и от этого лицо кажется чуть старше, чем днём.       Они подъезжают к дому. Двор дышит холодом. Генри паркуется ровно, глушит мотор. Несколько секунд они сидят в темноте.       — Пойдём, — говорит Ганс, не дожидаясь, пока Генри найдёт правильную фразу.       Ганс кладёт ключи в керамическое блюдце на тумбе у входа. Снимает пальто и сразу мнёт манжету рубашки как раз там, где под тканью прячется тонкий эластичный бинт. Пальцы проходят по краю, проверяют, не сдвинулся ли повязки. Какое-то время он молчит не из-за отсутствия слов — из-за попытки договориться с самим собой.       — Насчёт «симметрии», — произносит он, не поднимая глаз. Голос чистый, но тише обычного. — Если ты всё ещё согласен, — Ганс поднимает взгляд. — Я хочу сделать это.       Генри выдыхает так громко, насколько можно, стараясь не закатить глаза. Он берёт его за плечи и садит на диван, помогая снять ботинки и пальто. Он не мог не заметить повязки на руках. Ганс хочет отдёрнуть руки, но уже поздно. Бинты спадают. Генри закатывает рукава и на них ярко видны следы от связывания. Волна холода тут же проходит по телу, оставляя болезненное ощущение на кончиках пальцев.       — Тебе не надо ничего делать, гематому, похожую на засос можно оставить тысячами способов, — Генри отнимает руки от его запястий, словно одно это прикосновение способно причинить ему дополнительную боль.       — Я не думал об этом.              — Я знаю, — Генри улыбается грустно. — Я тоже. Но судя по всему нам стоит начать, как считаешь?       — Да, — кивает Ганс, немного успокоившись.       — Да? — Генри старается проверить точно ли всё в порядке.       — Угу, — только тихий ответ.       — Ганс, кроме синяков на руках, больше… ничего? — Генри надеется, что только это, он действительно надеется.       Ганс смеется, но смех его больше похож на плач. Он встаёт и начинает стягивать с себя одежду, комкая и скидывая её на пол. Генри по началу пытается остановить его, но потом когда всё больше и больше картина начинает складываться, тем сложнее ему думать. Каким-то образом отпечатки пальцев, словно вмяты внутрь кожи уродливым узором. Кровоподтёки, засосы, укусы — он изуродован им же самим.       Выражение лица Генри настолько говорящее, что Ганс, понимая насколько всё плохо, даже не старается отшутиться.       — Мы разберемся с этим всем потом, сейчас тебе нужно наложить мазь на гематомы и выспаться, — Генри аккуратно массирует его ладонь в своих руках, не отдавая себе отчета. — Где твоя аптечка?       — В спальне у прикроватной тумбы.       Он помогает ему подняться.       — Идём, — Генри тянет их в спальню. — Я помогу тебе.       Когда они садятся на кровать, то аптечка уже в руках. Генри растирает мазь в руках, чтобы согреть её. Аккуратными прикосновениями он размазывает лекарство по коже, очерчивая узоры от вжатых в тело отпечатков и укусов. Ганс дрожит от прикосновений, отвернувшись в сторону, крепко сжимая ткань пододеяльника в кулаке. Его щеки горят пламенем и Генри не может не заметить формирующийся бугорок в его штанах.       — Если ты беспокоишься об этом, то не стоит, — Генри продолжает свою работу в медицинской манере. — Ты не виноват, что твоё тело реагирует, — он выдаёт легкий смешок. — Мы это уже успели выяснить.       Ганс оборачивается к нему со странным раздражённым выражением лица смешанным со смущением и опаской. Он снова вздрагивает, когда новая порция мази ложится поверх синяка на его груди. Он прикусывает губу, но Генри видит, что его слова прозвучали убедительно. Вскоре кулаки разжимаются, но его рукам некуда деться и он хватается за плечи Генри, выдыхая с шипением.       — Я знаю, что это не моё желание, но это не помогает мне почувствовать себя спокойнее… — Ганс проговаривает тихо. — Я чувствую только страх и тревогу, словно снова ничего не зависит от моего решения. Никогда... Ничего...       — Ганс… — дыхание Генри застревает вокруг кома в горле, который он так и не сумел проглотить. — Я даю тебе слово, что для меня нет ничего важнее, чем твоё решение, каким бы оно ни было.       Голубые глаза совсем рядом, они смотрят со странной интенсивностью, испытывая на прочность правдивость провозглашённого.       — Я бы никогда не зашел так далеко, если бы не твоё согласие…       — Ты не должен объясняться, Генри, — он улыбается почти виновато. — Хоть я и жалею о произошедшем, но это ощущалось хорошо.       Генри чувствует, как краска разливается по его щекам.       — Я хочу обработать твою спину перед тем, как нанести мазь на руки, — Генри объясняет тихим голосом. — Тебе необязательно вставать, я могу обойти кровать.       Ганс кивает соглашаясь. Уже через минуту матрас проседает под его весом. И руки возвращаются к своему занятию. Он забывает разогреть мазь и прикосновение холодного геля у шеи заставляет блондина содрогнуться от ощущения, словно от удара током.       — Ох прости, я буду внимательнее…       — Да… Ничего страшного, — Ганс шепчет. — Просто давай закончим с этим, не обращай на меня внимания.       Они продолжают, пока дрожь не становится постоянной и настойчивой, словно замкнутое внутри тела напряжение. В какой-то момент всё заваливается набекрень. Воздух в комнате становится густым и тяжелым. И те самые стены, которых опасался Ганс, начинают сдвигаться вокруг них. Ганс дышит часто и сбито, всё его тело словно оголенный провод. Ногти Ганса впиваются в собственные бёдра. Генри замечает, что теперь возбуждение оттягивает ткань плотных брюк почти ровной линией.       — Ганс… — Генри шепчет.       — Это слишком, Генри… — слова звучат почти на грани слез. — Слишком нечестно… Всё это…       — Мне уйти?       Он оборачивается слишком резко, захватывая Генри врасплох. Взгляд Ганса тут же скользит, оценивая происходящее. Отсутствие схожих симптомов страсти у Генри немного успокаивает его.       — Спроси меня… — он смотрит вниз, впиваясь пальцами в мышцы. — Я не решусь попросить.       Генри не готов сделать это. Не после всего.       — Спроси меня, Генри! — он повторяет громче, на грани срыва.       — Черт… Ганс, — он чувствует холодный пот, что накапливается под собственными ладонями. — Ты… — он прочищает горло. — Ты хочешь чтобы я помог тебе?       Он молча кивает.       — Ртом или руками? — Генри спрашивает самой ровной интонацией, которую способен выдать.       Ганс тут же смотрит на него, почти оскорбленный отсутствием такта. Он буквально просверливает внутрь его глупой головы фразу: «Неужели ты не можешь прочитать между строк, что именно я хочу от тебя».       — Лучше договорится на берегу, я не хочу переступать твои границы… второй раз.       — Перестань, просто сделай уже что-нибудь…       — Тогда я сделаю это рукой, — он говорит аккуратно. — Ты можешь повернуться ко мне спиной и попробовать подумать о чем-то другом.       Он раздумывает несколько минут и принимает предложение. Вскоре Генри оказывается прижатым к изголовью кровати, помогая Гансу стянуть брюки и белье. Когда он оказывается обнажённым, то дрожь снова проходит по всему телу, и чтобы справится с ней он сжимает, вместо своего, бедро Генри.       Вскоре рука аккуратно проскальзывает между ног, обрамляя измученное возбуждение теплом шершавой ладони. Ганс прикусывает нижнюю губу, чтобы сдержать стон. Крохотное движение вдоль ствола, но Ганс поддаётся вслед за рукой инстинктивно преследуя ключ к удовольствию. Хватка становится увереннее, и Генри начинает работать. Уже через несколько секунд Ганс становится расслабленным весом на его груди, полностью погруженный в другую реальность. Его руки скользят по ткани джинс, щека прижимается к ткани футболки на плече. Он вздыхает и ёрзает, стонет и вбивается навстречу.       Генри никогда не видел ничего более прекрасного. Это абсолютно несправедливо, что даже в такие щедрые минуты счастья, он бредит о большем. Особенно, когда теперь он тоже возбужден и ёрзанья Ганса между его ног не облегчает ему задачу. Ему приходится силой напрягать бёдра, чтобы самому не толкнутся навстречу собственной разрядке.       Проходит ещё несколько минут, когда голодные голубые глаза находят его снова. В темных колодцах плещется что-то иное, опасное и пронзительное. Рука Генри соскальзывает, когда Ганс оборачивается к нему. Он движется словно в тумане, до конца не отдавая себе отчет, и Генри не уверен, что ему хватит силы воли остановить его.       Футболка сдёрнута с его груди, и Ганс оценивает полотно кожи перед собой со странной для его состояния сосредоточенностью. Его укусы полны злости и мести, но Генри все равно чувствует какую-то дурацкую упрямую уверенность, что ничего правильнее для сложившейся ситуации не придумать. Боль пятнами покрывает его торс, покуда руки Ганса наконец-то не соскальзывают к ремню джинс. Генри не сопротивляется и поднимает бёдра, помогая ему.       Мужчина смотрит на зрелище перед собой без особой реакции. Генри обеспокоен, рука тянется к лицу Ганса, он хочет спросить его, что происходит, но не успевает. Зубы острой болью врезаются во внутреннюю сторону бедра. Генри вскрикивает от боли и неожиданности, сжимая пальцы в кулаки.       — Блядь, ах… — он шипит сквозь боль. — Твою же…       Ганс смотрит на него снизу вверх растерянный. Генри снова не успевает ничего сказать, потому что следующее решение блондина почти молниеносное. Он проводит языком, слизывая кровь с раны, заглаживая свою вину. Зрелище настолько безумное в своей эротичности, что Генри бездумно проводит рукой по собственному члену, пытаясь хотя бы немного отдать своему измученному телу давно заслуженную награду.       К его удивлению Ганс не отстраняется, он ложится щекой на его бедро и наблюдает за движением перед своим носом, словно перед ним странная загадка, которую ему предстоит решить. Генри закрывает глаза и бубнит под нос какие-то ругательства, его рука просто не способна остановится. Особенно, когда он чувствует вес на своём бедре и тихое дыхание вокруг костяшек пальцев. Наконец-то он находит в себе силы, сдавливая ствол грубо у основания, не смотря на то, что легче было бы просто отрезать себе руку.       Он боится открывать глаза, боится смотреть вниз. Ситуация снова вышла из-под контроля и всё валится в бездну. Он чертыхается тихо, когда ладони Ганса скользят вдоль его тела. Он хмурится и клянется Богу, если он есть на небесах, что он пытался всеми силами этого избежать, но он всего лишь человек и человеческое в нём сильнее.       Он открывает глаза, и не давая себе секунды на оценку ситуации, опускается к лицу Ганса, впечатывая их губы в друг друга. Перед глазами только темнота, которая лживо отрезает его от ответственности. Он целует его рот с той безграничной отчаянностью, которую испытывают люди, стоя на краю пропасти. Руки Ганса находят его лицо, он обволакивает его щеки с нежностью и поддается навстречу, слегка останавливая его панику.       Минута длится, пока гладкие подушечки пальцы аккуратно разглаживают последние опасения, его губы возвращаются глубоким тёплым поцелуем. Генри выдыхает словно с него сняли тонну тяжелого веса. Он не способен думать или действовать. Весь его мир теперь на кончике чужого языка. Внутри тепла и сладкого покорного самообмана. Тело, словно мягкая сахарная вата, которая тает по солнечным лучом. Он слизывает капли своего счастья, впивается с нежностью в минуты забытья. Если бы он умер сейчас, то ни о чем бы не жалел.       Рука Ганса скользит между ними, и вскоре ему приходится разорвать поцелуй из-за яркого громкого стона, когда две скользкие головки соприкасаются под тёплой ладонью. Он накрывает своей рукой место, где они соединены, пока губы снова ловят смесь глубоких поцелуев, покусываний и легких прикосновений губами. Вскоре мир начинает размываться по краям. Чужое тепло, желание, легкость и перекаты удовольствия смешиваются в лучистый сложный узор, который последними толчками взрывается белым облаком света. Оргазм накрывает их почти одинаково сильно с разницей в несколько секунд.       Дыхания по-прежнему сбитые, но Генри не чувствует никакой отрезвляющей ясности, только ровное гладкое умиротворение и чувство безопасности. Будто он впервые в жизни оказался там, где должен был.       Он медленно открывает глаз, Ганс не смотрит на него, его веки по-прежнему прикрыты, но тот чувствует чужой взгляд на себе и говорит тихо:       — Не оставляй меня со стенами наедине.       Генри наклоняется и нежно целует его в щеку, тут же проводя носом и улыбаясь. Если нужно он разрушит все стены в мире только, чтобы Ганс мог крепко спать.