Разделение

Ганс

утром, у себя в кровати

      Как же приятно просыпаться в своей кровати по утрам и знать, что не нужно никуда идти. Мягкие простыни, тяжелое тёплое одеяло, удобная подушка. Можно закопаться носом поглубже и придумать, как интереснее всего продолжить сюжет сна, который недавно преследовал тебя. Можно натянуть одеяло ещё больше на себя и укутаться в нём, как в коконе. Можно повернутся на спину, раскинув руки и вспомнить, что твоя спина один огромный сраный синяк. Можно к тому же вспомнить, что ты не один в постели.       Ганс медленно открывает глаза. Генри спит на соседней подушке и это только удача, что он повернут к нему спиной, на которой почти не осталось следов от ногтей, только один уродливый, но давно заживший на плече. Ганс медленно переворачивается и оказывается на другой стороне кровати, аккуратно выбираясь из тепла постели в холодное пространство комнаты. Он тихо вытаскивает из комода домашнюю одежду и на цыпочках проскальзывает в ванную комнату.       Только, стоя за закрытой дверью он выпускает воздух из легких, который держал всё это время и улыбается отражению напротив себя. О, он абсолютно в том положении духа, в котором должен быть человек после хорошей двойной дрочки со своим другом — радостен и доволен жизнью.       — Черт… — он улыбается сам себе и говорит самым тихим шепотом из всех возможных. — Ганс, ты проебался, как никогда прежде.       Он включает воду и пока холодная вода стекает, пытается собрать мозги в кучу. Ему нравились женщины. Они заводили его. С некоторыми были тревожно, но интересно. С другими легко и весело. Третьи будто жили ради того, чтобы показать ему, что они видят его насквозь. Ему бы жизни не хватило перелюбоваться ими всеми, придумать все позы, в которых он хотел бы их отыметь.       Ганс становится под горячие струи. В мысли возвращаются десятки кинк-вечеринок; девчонок, которые шутили про то, что они могли бы отжарить его; парни, которые подкатывали к нему. Поцелуи от каких-то жлобов, нервные подростки, которые сразу опускали руки к его паху. Сколько среди всех тех пьянок было неловких подкатов от разных сортов педиков. И ему приходилось из раза в раз талантливо выкручиваться, испытывая при этом только раздражение и недоумение.       Когда он сказал Генри, что ему не нужны эксперименты, то он не врал. Он заебался от мужского внимания.       Но чем дальше в лес, тем сложнее разобрать тропу. Потому что Генри… не мужчина. Точнее, он мужчина по всем параметрам, но не такой, как все остальные мужчины в жизни Ганса. В нём словно закопано что-то. Иногда Гансу кажется, что если раскроить Генри по шву, как обычную кожаную сумку, то внутри окажется глубокая бездна, в которую можно бросится с головой и никогда не выбраться назад.       Генри что-то абсолютно инородное в Пиркштейне, в этом люмоновском районе, в жизни Ганса. Он словно огромный искривляющий пространство луч, который светит прямо на тебя и тебе ничего не остаётся, как гнуться вместе с ним.       Пена в волосах хорошенько взбита, пока он стоит, смотря в одну точку. Вода плещет горячим потоком по плечам. Какие бы философские размышления о своей ориентации и предпочтениях перед ним не стояли. Важно не то, что он думает. А то, что он собирается делать. У него не так много времени до весны и своей свадьбы. Что будет, если он проведет их вот так, подыгрывая чужим чувствам и получая взамен неплохую дрочку и крышесносный минет?       Он скажет Генри всё, как есть. Их интрижка не будет серьёзной. Они продолжат в том же духе. А потом, когда придет время, расстанутся.       Ганс откидывает голову назад. Пена в волосах тает под струями горячей воды, стекая по телу и скапливаясь у слива душевой кабины. Ганс открывает рот и позволяет душевой воде затопить рот, пока она не начинает стекать по подбородку, словно из переполненной чаши. Мысли возвращаются ко вчерашней ночи. Если бы Генри не поцеловал его, то он бы сто процентов взял бы у него в рот.       От одного факта, что эта мысль теперь может так просто жить у него в голове, по телу проходить небольшой импульс тревоги. Может, ему не стоило думать об этом, потому что теперь он стоит с полувставшим членом. Рука почти опускается, но потом вторая мысль приходит в голову. О том, что может быть стоить поберечь свой голод для настоящего блюда, а не выдуманной закуски.       Рука дергает за переключатель на кране и напор тут же обжигает ледяным потоком, оставляя трезвость в теле, но в голове по-прежнему громоздкими клешнями пробивается романтическая чепуха. Он вытирается полотенцем и снова встречается с собственным отражением, когда чистит зубы.       — И раз уж ты так знатно проебался, то почему бы тебе не попробовать поцеловать его первым для разнообразия, что скажешь, Ганс? — проговаривает он сплевывая, по-прежнему заговорческим шепотом.       Отражение в зеркале улыбается ему самой глупой улыбок из возможных. Он знает, что он жалок и его спина похожа на черничный пудинг, но сегодня он свободен и не женат. Жизнь продолжается!

***

             Когда он возвращается в гостиную, то вся прыть тут же выветривается из него, словно её и не было. Генри до сих пор спит в его кровати. Ганс смотрит на него со стороны прибитый к месту, словно ребенок, который впервые увидел вживую носорога в зоопарке. Ему ничего не мешает запрыгнуть к нему в постель и растормошить поцелуями ото сна, как это делают все эти прекрасные женщины из дешевых любовных романов, но это проще придумать на бумаге, чем сделать в реальной жизни.       Генри заставляет его нервничать не только, как объект симпатии. Внутри Генри под всеми слоями того, кем он старался быть в реальной жизни. Внутри под всем этим живёт другое существо. Та часть Генри, которая оставила на нём синяки. Который кончал в его интру, оставляя Ганса испачканным и использованным сидеть за рулём собственной машины, не зная куда себя деть и чем вымыть до конца это чувство. Все укусы, синяки и сам взгляд Генри… в тот вечер. Голодный, безумный, не способный увидеть ничего, кроме того, что распыляет его похоть ещё сильнее.       Из всех Генри, которых он собрал в свою руку из общей колоды, по-настоящему ему нравится только тот, кто был вчера. Стоя в дверях своей спальни и смотря на сонное лицо своего друга, Ганс должен признаться, что он не знает, что от него ждать. Он не может сказать, как он поведет себя или отреагирует. Генри был исключительной бездной, но любая бездна даже самая неповторимая и манящая — это опасность.              Ганс прикрывает дверь в спальню. В холодильнике нихрена нет, поэтому он нехотя натягивает на себя куртку и зимнюю обувь, стягивая ключи с тумбы у входной двери.       — Ганс, куда ты в такую рань? — голос Генри застаёт его врасплох. — Что-то случилось?       Он оборачивается.       «Госпобожетымойзачтомневсёэто» — проносится у него в голове, когда он видит Генри перед собой в один боксерах, которые ничего не оставляют фантазии. Ему приходится тут же пригвоздить свой взгляд к его лицу.       — Я… — он немного заминается, рассматривая Генри так, будто его вчера заново слепили и теперь он похорошел в сто раз. — Я…       — У тебя всё хорошо?       — Дома нет еды, я решил съездить купить что-то на завтрак, пока ты спишь.       Генри на секунду хмурится, а потом останавливает себя.       — Не уходи никуда, позавтракаем у меня дома, — он смотрит по сторонам. — Ты не против, если я забегу в твой душ, пока я тут?       — Да, конечно, — он делает шаг внутрь дома. — Я найду полотенце для тебя.

***

      Когда Генри наконец-то собран, то Ганс закрывает ноутбук и уже в более цивильной одежде встречает Генри. Они вместе пересекают заснеженную улицу, чтобы оказаться на противоположной стороне, словно им по одиннадцать и они вместе приехали на рождественские каникулы к их бабушкам. На парковке у дома стоит новое приобретение Генри — кошмар каждого ребенка, чьи родители приезжают их забирать со школы на подобной машине. Можно только порадоваться за Генри, что ему некого позорить. И это по-своему грустно, учитывая обстоятельства.       Генри не готовит на завтрак ничего особенного. Это два пышных сендвича с поджаренным беконом и сочным салатом. Кофе разлито по стаканам, на столе блюдо с фруктами, из которого Ганс лениво щипает виноград.       — У меня есть кое-какие планы на сегодня, — Генри говорит многозначительно.       — Я перестану мешать твоим планам сразу же как допью этот кофе, — Ганс покосился на него устало.       — Нет, я не об этом, — он легко выдыхает, на его щеках на секунду застывает небольшой мираж румянца. — Если у тебя нет других планов, то мы могли бы поехать вместе.       — И что это за планы, Генри. Ты должен говорить конкретнее, если предлагаешь что-то.       — В общем, я пытался решить нашу проблему, — он обводит рукой вокруг них. — И нашел одно предложение по работе, которое может оказаться не совсем безнадёжным.       — Ты искал новую работу? — Ганс вдруг почувствовал укол тревоги и одиночества.       — Я давно обещал Тесс, — он надпивает свой кофе. — Плечо уже не так плохо, как было раньше и я решил, что могу рискнуть ещё раз.       — И что ты предлагаешь, поехать мне вместе с тобой на собеседование?       — Э, — Генри улыбается уголками губ. — Не совсем собеседование. Владелец, с которым я общался, он просто предложил посетить мастерскую, присмотреться к месту и ребятам.       — Пф-ф, ты большой романтик, Генри — это точно, — протягивает Ганс. — Свиданий в шиномонтажке у меня ещё точно не было.       Когда он договаривает фразу, то встречается со странным застывшим выражением лица, словно перед Генри взорвали хороший кусок динамита.       — Что? — Ганс спрашивает тупо. — Это не свидание?       — Это было дружеское приглашение.       — То есть никаких засосов на публике? — Ганс спрашивает невинно. — Ладно, так уж и быть. Не больно то и хотелось.       Генри ничего не отвечает и смотрит на него долгую минуту со странным выражением лица, будто бы на пороге решение, которое давно должно было быть принято, но откладывалось до последнего.

      ***

      — Почему мы не могли поехать на моей машине? — он натягивает пояс безопасности через свою грудь, словно тот его личный враг. — Знаешь, с этой уродиной они точно поймут, что ты в отчаянии и предложат самую низкую зарплату из возможных.       — Эта машина мой основной пропуск на интервью, — отвечает Генри просто, выруливая с их улицы на главную дорогу. — Без неё нас не примут за своих.       — Нас примут? — Ганс не может поверить услышанному. — Не вмешивай меня в свою социалистическую повестку.       — Ну да, ну да, куда мне синему воротничку до высоких идеалов эксплуатирующего класса.       — С момента нашей первой встречи ты твердишь, что ты простой парень, Генри, — Ганс щурится. — Но каждый раз, когда ты открываешь рот оттуда выпрыгивают фразочки человека, которому очень далеко до простоты.       — Это всё твоё буржуазное восприятие низшего класса, Ганс, — он бьёт по рулю, настукивая мелодию. — Образ твоего мышления крутится вокруг клише, где любой человек из рабочего класса — простак без базовой эрудиции и способности к академическому обучению, — Генри продолжает мягким голосом. — Когда в реальности большинство людей совсем не дураки, но выбирают определенный образ жизни исходя из философии, которая чужда большому капиталу.       — Ты говоришь это человеку, который закончил Йель…       — Идеальное место, чтобы продолжать жить оторванным от действительности.       — А, вот в чем дело, — Ганс закатывает глаза. — Я оторван от действительности… — он молчит секунду. — Тем не менее, недостаточно оторван, чтобы забыть, с чего этот разговор начался. Откуда столько фразочек, Генри?       — Мой отец, — Генри отвечает наконец-то. — Он работал конструктором, проектировал новые модели, был настоящим профи в своём деле. Потом руководство сменилось, вместо того, чтобы воевать с ветряными мельницами, он купил свою мастерскую и прожил спокойную жизнь. Он научил меня всему, что знал. А знал он очень много.       — Мой отец, — Ганс подумал о своём детстве, но воспоминания о том периоде, словно провалились куда-то. — Я даже не помню его. Я не помню большую часть своей жизни. Какие-то осколки, да, но в остальном. Тебе очень повезло, Генри. Прости, что завел разговор в эту сторону.       — Нет, я только рад поговорить о па и ма, — он выдыхает. — Просто сложно привыкнуть, что я говорю о людях, которых уже нет. Я должен был привыкнуть к этому времени, но у меня никого и нет в жизни сейчас. Разве что ты и Тесс.       — В мастерских ведь много народу? Поэтому…       Ганс почувствовал укол стыда, за то, что ему хотелось оставить Генри там, где он сейчас из-за собственного эгоизма. У Генри было куда больше причин нуждаться в этой работе, чем можно было подумать на первый взгляд. Он посмотрел на него ещё раз и вдруг понял, что он не может судить всех по себе. Этому ему никогда не нужна была ничья компания или поддержка. Он привык справляться внутри себя своими историями. Но Генри… он вырос в небольшом городке, где все друг друга знали. Общаться и быть частью группы для него так же естественно, как дышать.       — Да, — Генри улыбается мягко. — Это одна из причин. Хороший рабочий коллектив дорогого стоит. Если повезет, то они могут стать второй семьей, дисфункциональной, токсичной, но всё-таки семьей.

      ***

             Сивка заезжает во двор автосервиса под всеобщий шум и хохот. Генри улыбается широко, вбивая правую руку в клаксон и махая левой из окна водительской двери. К ним тут же подходит рябой с расплывшимися от продолжительного алкоголизма чертами лица мужчина и жмёт Генри руку.       — Добро пожаловать, в нашу скромную Дьявольскую дыру, — он икает в кулак, а потом продолжает. — Жижка сказал, что нам стоит ждать гостя.       Они с Гансом наконец-то вышли из машины.       — Co to, kurwa, za młodzi? Jeszcze im mleko na cyckach nie obeschło, a to niby diagności? Totalne gówno, nie żadni diagności! — проговорил самый молодой из них.       — Не слушайте моего друга, Жижка умеет подбирать людей в команду! — поприветствовал их мужчина с черными усами в зеленой ветровке.       — Kto tam, kurwa, kogo się niby cieszy widzieć? Niech wypierdalają tam, skąd przyjechali.       — Меня зовут Генри Смит, мы договаривались с Жижкой, что я могу заехать посмотреть, как вы тут ребята обсутроились.       — А это хорошо он придумал, с именем. Что думаешь, Кубенка, может нахрен представил бы всех нас? — из-за угла подошел мужчина такой же рябой алкаш, но с рыжими волосами.       — A co tu, kurwa, przedstawiać, skoro wszyscy tu jesteśmy — czy niby nie widać, że to szanowani ludzie? — спросил самый молодой среди них и Ганс в этот раз точно убедился, что это польский.       — Вы ещё не заебались тут друг друга перекривать? — у дверей стояла женщина с длинной коричневой косой в темно-синей толстовке.       Уже через полчаса они более менее выяснили имена всех работников. Их было шестеро и каждый из них производил впечатление беглого зека, который нашел место, где можно залечь. Ганс настолько не привык к подобному сброду, что просто предпочитал отмалчиваться позади. Генри в свою очередь сиял, словно новый пятак в своём полёте на дно счастливого колодца. Он быстро продиагностировал проблему каждого автомобиля в ремонтном зале, предложил дешевый способ починить их и при этом отвесил пару шуток.       Каждый из чертей в этой проклятой дыре уже представлял, как они повесит большую часть дел на плечи новичка и продолжит дальше бухать. Кетрин, женщина на рецепции и одновременно бухгалтер в этой захудалой конторе, смотрела на Генри с тем же сортом жалости, что и сам Ганс.       Тем не менее, ближе к обеду Янош вдруг спросил не хотят ли они попробовать колбаски. И пока они переглядывались между собой, пытаясь понять, о чем этот разговор, Кубенка объяснил, что они приглашены остаться с ними на небольшое семейной барбекю.       Но одним барбекю отделаться они не могли. Уже вскоре было организовано стрельбище на заднем дворе и под абсолютно божественный аромат жареного мяса и вкус холодного пива, только что вытянутого из снежного сугроба, они устроили небольшое соревнование по стрельбе. Генри неплохо справился, как для парня, который рос в небольшом городке. Но Ганс получал профессиональные уроки, поэтому его попадания почти все пришлись ровно в цель. Комар прострелил пару банок и сказал, что-то на польском, громко смеясь. Сухой черт сказал, что если цель не двигается, то это хуйня, а не соревнование. Кубёнка залил в себя одним глотком целую банку пива и выпустил автоматную очередь прямо в мишень под всеобщее возмущение и самое громкое от Кетрин. Когда они подняли мишень с пола, то автоматная очередь прошлась ровным пучком посередине.       — А вот так сука стрелять надо, учитесь пока я жив! — проревел он и выпил ещё одну банку залпом.       Но к этому моменту вернулся Сухой Черт со стопкой белых тарелок и вручил их в руки Кетрин с ядовито-сладкой улыбкой.       — Посмотрим, как ты въебьешь по нормальным целям, — харкнул себе под ноги Черт и закурил сигарету, перезаряжая двухстволку.       — A czego oni się, kurwa, tak podniecili? Jakie niby, do chuja, nagrody są w tym konkursie, że aż chcą sobie dupy nadrywać? — удивлено спрашивал Комар, стоя рядом с Яношом и допивая своё пиво.       Сухой черт выбил каждую из поочередно подброшенных тарелок в самой высокой точке. Когда пришла очередь Кубёнки, то он раздал всем по тарелке.       — Считайте до трех и потом кидайте вверх. Только бля нормально вверх, передо мной!       Он снёс за секунду автоматной очередью четыре из пяти. И никто не мог ему ничего предъявить. Даже Комар похлопал в знак уважения. Генри с Гансом даже не пытались влезать в состязание. К моменту, когда они сели за стол большая часть группы была пьяна. В том числе и сам Генри. К этому же моменту подоспел и сам владелец заведения — тот самый Ян Жижка, которого вспоминали время от времени все работники.              Вечеринка продолжилась в том же ключе, только теперь, когда после десятой шутки и пары саркастичных польских фраз, пришло время для нового развлечения, то оно больше не касалось стрельбы.       — Проверим нашего Генри на умение гнать коней? — Кубёнка облокотился о стол, почти сбивая полные стаканы.       — Не-не-не, — Генри замахал головой. — Я пьян.       — Это только бонус, парень, — хмыкает Сухой черт.       — Taki facet jak ty na pewno da sobie radę. Popatrz tylko, jakie masz łapy — gdybym ja takie miał, to nosiłbym i dziewczyny, i auta tak samo, na sobie. Nawet odpalać by nie trzeba było.                    — У нас есть кусок дороги, который никем не используется, — Ян объясняет. — Никаких особых приколов, нужно только хорошенько разогнаться.       — Сколько кругов? — спрашивает Генри.       — O, no — to już po naszemu, — улыбается Комар, обнимая Генри за плечи.       — Без кругов, — отвечает Сухой черт, — Туда и обратно.       — Против кого он будет? — спрашивает Ганс.       — Комара и Жижки.       — Я тоже хочу, — добавляет Ганс и все смотрят на него почти молча. — Что? Я уже стрелял сегодня, с чего вы взяли, что я хуже за рулём машины? К тому же я единственный трезвый из вас.       Комната загудела. В следующую минуту Кубёнка принёс шляпу с ключами и каждый вытянул свою «лошадку» на эту гонку. Меньше всего повезло Жижке, которому выпал почти убитый драндулет с мощным двигателем, но сгнившим дном.       — Главное не убирай ноги с педалей и всё будет отлично, — подбодрил его Сухой черт.       Комару досталась одна из лучших машин, чему он был дико рад. В эту же минуту он поспешил к Генри, чтобы посмотреть на его ключи. Генри улыбался ему мягко и внимательно, и в этой улыбке Ганс вдруг узнал то, что привык считать своим. Ганс только сейчас понял, насколько близко они стояли друг к другу: их разговор и улыбки не прекращались. Осознание ударило, словно молот. Этот Комар в открытую флиртовал с Генри.       Зрелище показалось Гансу настолько выходящим из рамок возможного, что его явное замешательство не осталось незамеченным. Янош подмигнул ему, вскидывая бровью и без слов говоря что-то вроде: «Такова жизнь, красавчик. Могут увести и твоего парня».       Ганс смотрел на ключи в своей руке теперь с новым пониманием — он должен обогнать этого Комара и показать ему, где его место. Жижка наклонился через плечо и поджал губы, рассматривая ключи в ладони.       — У тебя хорошие шансы, но придумай, как ехать без передних фар. Их вырубает каждый раз, когда зажимаешь газ.       — Что? — Ганс заморгал быстро. — Как это вообще возможно?       Жижка пожал плечами и растворился где-то за спинами ребят, чтобы выслушать всё, что хочет ему сказать Кетрин. Кулак врезался ему в плечо. Он обернулся. Генри улыбался широко и расслабленно до той степени, когда всё оказывалось слишком близко к черте, где не помешала бы сдержанность. Генри точно мог создать прецеденты, которые позволят Яношу и дальше передавать бровями целые абзацы его немых заметок.       — Готов? — Генри спрашивает злорадно, но даже не выслушав ответ добавляет веселым пьяным голосом. — Ты должен знать, что у тебя почти нет шансов.       — О, ты уверен, профессор синий воротничок? — Ганс вдруг находит всю ситуацию ужасно комфортной. — Я хотя бы трезв достаточно, чтобы не путать педали.       — О, да что ты… — Генри смотрит на него хитро. — Мне надо выпить ещё в три раза больше, чтобы забыть как водить.       — Я хороший гонщик, Генри, — Ганс смотрит на него с вызовом. — Тебе не обогнать меня даже в своих самых смелых мечтах. Пока ты катался на старых облупленных мустангах, я вырос с породистыми рысаками в своём гараже.       — Это то, о чем я говорю тебе, Ганс, — он полностью доволен собой. — Ты не умеешь обращаться с мустангами. Поэтому у тебя-то и нет шансов, — он махнул указательным пальцем перед собой, промахиваясь мимо его груди. — Дело не в вождении, а в том, как приручить характер и уметь справляться с недостатками. Новый автомобиль никогда тебе этого не даст.       — Мы можем поспорить, — это мелочно, но ему хочется вмазать упрямое самодовольство Генри обратно туда, откуда оно выползло.       — Что получит победитель? — голос Генри сразу стал ровнее словно теперь его внимание действительно находится в правильном месте.       — Ты не хочешь сначала узнать что будет с проигравшим? — Ганс смеется ему в лицо.       — Ты даже не можешь продумать детали спора, а уже надеешься обогнать меня в гонке.       — В гонке я буду действовать гибко и по обстоятельствам, для неё не нужна стратегия.       — Но стратегия нужна для спора? — Генри улыбается снова хитро. — Или ты не можешь придумать, потому что сам не знаешь, чего хочешь?       — Я хочу утереть тебя нос, Генри. И так хорошо, чтобы ты это точно запомнил.       — Хорошие у тебя представления об удачном свидании.       — Только дружеское соперничество, ничего больше.       — Если я выиграю, то хочу прочитать твою последнюю историю, о который ты рассказывал. Про рыцарей.       — Ха-ха, очень смешно.       — Я не смеюсь.       Повисла небольшая пауза. Они смотрели на губы друг друга. Но Ганс заставил себя вернуться к тому, с чего начался разговор.       — Если я выиграю… — Ганс задерживает дыхание, не зная как именно нормально передать словами то, что ему нужно от Генри. — То ты должен будешь остаться со мной до тех пор, пока не нагрянет моя свадьба.       Генри посмотрел на него внимательно и долго. И только в эту минуту Ганс понял, что возможно он только что дал Генри повод сыграть в поддавки.       — Но это работает только в том случае, если оба мы финишируем финалистами, — добавляет Ганс через секунду.

***

             Когда Ганс ставил на свою трезвость, как на козырь, то он просто не знал правила игры. Задачей было не обогнать соперников. Главная задача была в том, чтобы суметь добраться до финиша на колесах, а не идти к нему пешком. Комар с Жижкой слетели с трассы в самом начале, вываливаясь на траву под дружный гогот оставшихся.       Фары Ганса мигают как стробоскоп, пока он подпрыгивает на выбоинах и старается удержать колеса на трассе. Генри действительно старался выиграть, когда у него отвалился рычаг переключения передач и ему пришлось искать способ справится без него. Ганс влетел на парковку победителем гонки под общее ликование и стук ладоней о капот.       Все смеялись с новых поломок и состояния машин, доводя себя до истерического хохота. Было выпито всё, что оставалось недопитым. Если Генри был пьян до этого, то в последние вечерние часы докатился до состояния, где он обнимался и пел грустные Скалицкие песни известные лишь ему одном: про лесника и девушку, которую тот зарубил топором; про двух сестер, которые обманули ковбоя, но в итоге утопились в реке; про высокий дуб, который остался один стоять в вырубленном лесу, пока его не спалила молния.       Всё это время ему невнятно подпевали Комар и Янош, такие ж пьяные, как он сам. Ганс был до сих пор трезв. Он находился в самом странном состоянии из возможных. В состоянии, где ему вдруг приходится делиться Генри со всеми подряд, кто хочет заполучить его внимание. Сначала Комар, а потом без особого стеснения Жижка. Даже холодная доска Кейтрин вдруг растопила своё сердце для обаятельного новичка, при каждом удобном случае лапая его за предплечье.       Все раны на его теле. Каждый синяк. Отпечаток. Вдруг оказались самым ценным и согревающим, что у него было в этом мире. Доказательством, что Генри принадлежит ему и связан с ним тем образом, который невозможно повторить. Они нашли друг друга даже без памяти о том, кто они. Это должно было стоить что-то? Доказывать, что у них есть то, чего у других людей не может быть, верно?       Когда голова Комара ложится слишком явно на шею Генри и его рука соскальзывает ему на бедро, он знает точно, что больше терпеть не собирается.       — Генри, нам пора! — он вскакивает со своего места и дергает Генри за собой.       К его удивлению — ноль сопротивления. Генри протягивает пьяные рукопожатия всем на прощание и садится на пассажирское сидение своей машины, пристегиваясь и ожидая, когда Ганс сядет к нему на водительское.

***

      Генри уже несколько раз вытаскивал его из передряг пьяным в стельку, но он сам никогда не был с другой стороны. Быть ответственным взрослым никогда не было лучшей привычкой в его жизни, но в этом что-то есть. Быть полезным для других. Знать, что кто-то нуждается в тебе. Генри абсолютно в своём мире, он просто смотрит со своего сидения на него изредка влюбленными глазами, а потом откидывает голову на подголовник, прикрывая глаза. Словной из раза в раз ему нужно убедиться, что Ганс рядом, и всё это происходит по-настоящему.       Когда они приезжают в их спальный район, то перед ним вдруг оказывается два выбора. Он паркуется под домом Генри, потому что это логичнее всего.       — Мы приехали.       — Собираешься бросить меня? — Генри протягивает обижено.       — Я не могу бросить тебя в твоём собственном доме, Генри, — он улыбается. — Я возвращаю тебя на место.       — Я не хочу, — он вдруг махает головой из стороны в сторону, растирая лицо от другого вида усталости, более глубокого. — Углы тлеют, как будто горят. Я устал на них смотреть… я так устал. Всё — уголь. Любая темнота вот-вот разгорится в пожар, если за ней не проследить…       — Генри… — он протягивает слабо.       — Я пытался не смотреть. Я включал свет, я слушал телевизор… я старался, правда, — Генри вдруг отпускает последние моменты гордости, они тают в кислотном растворе всего, что травит ему душу после пожара. — Я, может, влюбился в соседа напротив, потому что, когда я смотрел в свет чужих окон, то мне казалось, что я увижу свет вокруг себя. Ты спросил влюблён ли я в тебя, но я не знаю… — его рука застывает между ними, словно он не позволяет себе коснуться. — Может я влюбился в саму идею того, что другой человек сможет изменить мою жизнь. Может, я просто дурак?..       — Эй, стой… — Ганс протягивает руку, сжимая его ладонь в своей. — Генри, всё хорошо.       — Просто, можно я останусь с тобой сегодня? — он смотрит почти с мольбой. — Я знаю, что это не то, о чем я могу просить…       — Генри, всё хорошо, — он аккуратно касается ладонью его щеку. — Я буду рад, если ты останешься ночевать в моём доме.       — Правда?              — Конечно.       Генри обнимает его со всей силой, выдыхая тяжело, сминая его так крепко, насколько ему хватает сил и наконец-то отпускает. Они выпутываются из ремней и бредут через улицу. Уже скоро дом встречает их словно они никуда не уходили. Ганс ведёт его за руку в спальню. Они раздеваются так, будто бы ничего проще не может быть. Это не тот вечер, когда у них были бы силы прыгать в ещё одно выяснение отношений, но оно и не нужно. Весь день был как белый лист с крупной надписью: «Я хочу поцеловать его ещё раз». И это именно то, что он собирается сделать.       Стены не грозят сдавить их, и углы не горят.       Ганс заводит руку ему в волосы и тянет на себя собственнически. Тёплые губы тут же послушно ложатся поверх его собственных. Генри стонет ему в рот, но не берёт инициативу в свои руки. Горячие шершавые ладони скользят вдоль талии, забираются под рубашку. Генри пахнет костром и выпивкой. Но это не мешает желанию разгораться до нетерпения.       — Ты, кстати, помнишь, что проиграл, — Ганс бесцеремонно сжимает его бицепсы, гладит плечи. — Теперь ты мой на все следующие полгода.       — Повтори, — Генри грубо сжимает его ягодицы сталкивая их бёдра, оставляя укусы вдоль шеи, сразу же вылизывая горячую кожу. — Скажи ещё раз.       — Что именно? — Ганс улыбается, прикусывая уголок нижней челюсти. — Что я должен тебе повторить? — он наклоняется к его уху и шепчет лукаво. — Что ты мой?       — Ещё… — он валит его на постель, всем весом прижимая к кровати. — Ещё…       — Генри… — вес становится почти невыносимым грузом на груди. — Ты что уснул?       Ганс лежал на кровати и остался лежать под тяжестью тёплого тела, глупо улыбаясь и поглаживая крепкую спину своего свалившегося от усталости оруженосца.