Разделение

Ганс

утро воскресенья, у себя в кровати рядом с Генри

             Генри до сих пор спит у него в ногах одетый и сверху одеяла. После того как ему удалось выбраться из-под его веса, Ганс накрыл его легким пледом и успел подложить под голову подушку. Утро вышло морозным и бледным, поэтому выбираясь из кровати он укрыл его ещё одним одеялом.       Дома по-прежнему не было свежих продуктов, он принял быстро душ и отправился в ближайший магазин. Прогулка мимо продовольственных рядов напоминала ему стих Гинзберга «Супермакрет в Калифорнии». Этот дух повседневности, в котором потеряно что-то неуловимо важное. Он пытался понять прощупывая взглядом цветастые упаковки на стеллажах, чтобы он мог написать про «Супермаркет рядом с Люмоном», но ему не хотелось. Его глубокие открытия о мире возвращались внутрь. Самое новое и необычное из всего, что ему удалось понять сегодня с утра, было о себе.       Оставлять в своей кровати человека, о котором ты беспокоишься — одно из самых интимных чувств, на которые способен человек.       Вчера он был поверхностно и эгоистично погружен в глупые мысли о своей ориентации, как будто это имело смысл. Весь день сотканный из высокомерных глупостей и быстрых ревностей, но сегодняшний тихий момент принадлежал удивительному и успокаивающему смирению. Должно быть так устроены люди.       Генри, из чего бы он не состоял, за такое короткое время вернул глубину проходящей мимо него жизни. Уснувший в мягкости, расслабленный, безмятежный, укутанный в слои заботы, в которых он несомненно нуждался. Вдали от своих кошмаров и горящих стен.       Ганс смотрит на иероглифическую силу магазинного петчворка, на весь этот поглощающий внимание лабиринт из ярлыков и манящих картинок. Они потеряли над ним силу. Ему не хочется искать больше продолжение праздника. Сколько ещё у мира секретов? Сколько моментов, когда сердцу разрешено чувствовать большее? Ему вдруг хочется забраться в голову Генри, чтобы лучше узнать, как он может позаботиться о нём. Увидеть, как каждый шаг от себя к нему сокращает дистанцию между заблуждениями и истиной.       Он паркуется у дома. Пакеты под мышками. Потом кинуты на пол в коридоре вместе с грязной обувь, пока он крадется к спальне, чтобы получить крохотную награду после своего небольшого путешествия. На часах только девять и Генри по-прежнему безмятежно спит, натянув на себя одеяла и сжавшись в позу эмбриона. На секунду он думает о матери Генри, которая возможно смотрела на его сон с той же нежностью от самого младенчества до подростковых лет. Украдкой, чтобы он не заметил. Это то, что мы делаем для своих возлюбленных, ведь так? Заменяем родителей на посту любви?       Ганс прикрыл дверь и вернулся к покупкам. Пока руки автоматом занимались делом, то он начинал возвращаться к образам своей матери и отца. Но там ничего не было. Ни лиц, ни голосов. Что-то общее, смешанное, безгранично пустое. «Ты не с кем не сближаешься, потому что боишься, что женщины бросят тебя так же, как твоя мать» — сказала девчонка, с которой он замутил на одну ночь. Другая добавила: «От того, что ты нуждаешься в любви, ты не становишься слабее, ты же знаешь об этом?» — сказала вторая. И больше он старался не спать с девчонками из кампуса Йеля. Все они были помешаны на том, чтобы рассматривать его, как странный объект для своих психологических исследований.       Он по-прежнему был не согласен со страхом, которая приписала ему первая. Но он начал задумываться над тем, что в любви намного меньше страха, чем могло показаться изначально. В любви много силы, к которой не прикоснуться должным образом, если ты никогда её не испытывал.       Ганс упёрся лбом о кухонный шкаф.       «Это то, что я делала всё это время? Не испытывал любовь? В этом весь смысл происходящего» — он подумал про себя угрюмо. Но любил ли он Генри? Или его обманывает собственное тело. Вчера это была его ревность или ревности его интры? Сегодня с утра это его нежность или нежность его интры? Пожалуй, Генри был прав. Возможно, у него есть стоящий материал для романа.       «Может я влюбился в саму идею того, что другой человек сможет изменить мою жизнь. Может, я просто дурак?..» — голос Генри заплетается вокруг слогов, словно они слишком мудрёные, чтобы с ними справиться на пьяную голову, но смысл фразы всё равно там. Парадоксально, но они на одной странице. Нестираемое сомнение в двух головах и два тела, которые не знают преград.       На тарелке два бейгла, целый заварник с кофе и открытый ноутбук. Пальцы бродят по клавишам и легкий стук сливается в нескончаемую мелодию с точками и тире. С короткими прожатиями пяти бекспейсов и громкими пробелами, короткими переливами каждого слова и маленькими клац-клац для междометий и предлогов. День стекает текстом с пальцев в текст.       Он уже не видит и не замечает ничего. Перед глазами осада Тальмберга. Сир Дивиш разрушает собственный дом, пока Генри из Скалицы пытается убедить молодого лорда Яна Птачека, что он ни за что бы не украл книги из библиотеки его дядюшки в Ратайе. Вскоре замок не выдерживает облогу. Разговор с венгерским пройдохой Иштваном Тотом заканчивается сделкой, которую Генри не может простить своим старшим, но ему некуда деваться.       Ганс отправляет его вслед за отцом. Их разговор о многих вещах сразу. Пальцы выбивают фразы, чтобы они звучали просто, как в обычном разговоре, но он устал. Радциг вдруг издаёт мудрости о жизни, словно превратился в Уолта Уитмана. Ганс падает головой на стол и проговаривает слова вслух, пытаясь придать им живую интонацию. Полдиалога уходит под нож.       — Мне, вообще-то, нравилась последняя строчка, — звучит голос у него за спиной. — Ты должен её вернуть.       — А, блядь! — Ганс вскакивает со своего стула, не забывая шлёпнуть крышку ноутбука вниз. — Генри, ты напугал меня! Какого хуя?       Но он даже ничего не отвечает, только тянет руку к нотбуку, стягивая его со стола и открывая его, чтобы прочитать текст.       — Э-э-эй! Ну уж нет! — Ганс протестует. — Верни сейчас же!.       — Я уже прочитал всю страницу, я хочу прочитать больше! — он улыбается широко, отпрыгивая в сторону от загребущих рук.       В эту минуту Ганс жалеет больше всего, что на его макбуке не стоит пароль.       — Ты проиграл свой спор, — Ганс оскорблён подобной бесчестностью. — Соблюдай условия!       Генри поднимает ноутбук над своей головой и это просто становится смешным. Прыгать, как собачонка, чтобы отобрать свою вещь? Он приютил змею на своей груди, вот что произошло.       — Ну и ладно, делай что хочешь, — Ганс пожимает плечами и делает вид, что ему искренне плевать.       В тайне он надеется, что Генри наскучит придуриваться и передумает. Но этого не происходит. Напротив, он усаживается с ноутбуком за кухонный стол, подключая его к зарядке и складывает пальцы в замок под подбородком, мотая историю в самое начало. Минута и он… поглощен чтением. Глаза бегают вдоль строчек, нога задрана на стул.       Ганс стоит по-прежнему у кухонной стойки, словно его ударили обухом по голове. Он оглядывается вокруг и только сейчас замечает, что в комнату тянется аромат из ванной и пахнет шампунем. Он заглядывает в спальню, и кровать конечно же идеально застелена. Столько шума, который Ганс пропустил мимо своих ушей. Он смотрит на Генри ещё раз и вдруг понимает, что тот натянул на себя его спортивные штаны и самую большую футболку, которую нашел.       Он ищет взглядом что-то особенно подходящее, чтобы ударить Генри, но в итоге сдаётся. Тот искренне читает его работу. Страница за страницей. Он иногда подхихикивает и вздыхает, но всё чаще просто листает текст, будто если он не успеет быстро прочитать, то ему больше не дадут шанс увидеть книгу снова. Внутри просыпается эгоцентричный вальяжный автор, который шепчет Гансу приторным надменным тоном: «Неужели ты настолько малодушен, что прячешь текст, который обречён производить впечатление? Он уже увлечён. К финалу он будет очарован без остатка. И знаешь, отчего? Потому что ты охуенный автор, Ганс. Признайся сам себе. Тебя ждут миллионные тиражи».       Ганс вышвыривает из головы своё честолюбие, а заодно обрывает насвистывание панегирика в собственную честь. Воскресенье, один хрен, фальшивый день для фальшивого праздника. Завтра на работу, а сегодня есть куча нестираного белья и пустой холодильник. Ганс начинает с того, что делает четыре бейгла с беконом для Генри и ставит ему тарелку на стол вместе с горячим кувшином кофе.       Голубые глаза смотрят по-щенячьи счастливо с немым, но не скрываемым восторженным возгласом в них: «Это всё мне? Правда?». Ганс молча закатывает глаза и выдыхает устало: «Тебе, но не зарывайся! Это в первый и последний раз». Генри только улыбается ещё шире.       — Спасибо… — голос звучит тихо, но переполненный благодарностью.       — Помни мою доброту, простолюдин. Следующий раз, отправлю тебя в колодки.       Генри тут же сглатывает и краснеет, его рука вдруг застывает у него на бедре.       — Ну уж нет! — Ганс смотрит на него злорадно, отпихивая руку. — Хотел читать? Сиди, читай.       Генри только смеется, подставляя губы для поцелуя, и даже не думая ни секунды Ганс оставляет легкий чмок. Он тут же оборачивается и уходит, но щеки горят от стыда. Черт бы подрал Генри, он умеет словить тебя и затянуть во всю эту гейскую глупую чепуху.       Но пока он сортирует грязное белье, стоя в гараже у стиральной машины, то не может перестать улыбаться. Вчерашний свитер Генри у него в руках и он рассеяно думает, что лучше его не класть в стиральную машину, чтобы он не скатался. Пока он откладывает его в сторону, вдруг он оглядывается по сторонам и убедившись, что всё тихо — обнимает свитер в своих руках, ложась с ним на крышку сушильной машины. Он вдыхает запах: пахнет мужским парфюмом (тем же, что так часто остаётся на рубашках Ганса после рабочего дня) и домом через дорогу.       Свитер тёплый и мягкий. Ганс позволяет себе уткнуться носом между пряжи. Его интре не достаются свитера Генри из-за дресс-кода в Люмоне. Маленькая, но всё же победа. Выкуси интра-Ганс. Если бы одного решения валяться посреди гаража в обнимку со свитером своего соседа было легким идиотизмом, то следующий его шаг уже можно записывать, как симптом психического расстройства — он надел его на себя. И, конечно же, ну конечно он был возбуждён. Как могло быть иначе?       Когда он вернулся из гаража с пустой корзиной, то Генри сидел перед ноутбуком со слезами на глазах и пялился на дисплей с пустым выражением лица. Ганс уже хотел спросить, в чем дело. Но пальцы вернулись к тачпаду и листнули ниже к следующим страницам произведения. Ещё через мгновение Генри по-прежнему, вытирая слёзы, уже смеялся легко с какой-то шутки.              Ганс зашел в ванну, чтобы оставить корзину в её углу и вдруг почувствовал, как внутри него всё заискрилось идиотской радостью. Он спрятал нос внутри свитера и вдруг попросил про себя, чтобы этот день продолжал оставаться самым прекрасным днём в его жизни.       Теперь была его очередь заглядывать через плечо. Он сделал не только это. О нет. Он прижался всей грудью к его спине. Подбородок лежал на плече Генри, и он видел перед собой собственный текст на экране. Ах, да. Небольшое приключение Генри и Яна Птачека. Стишки рассказанные в кустах. Небольшое заимствование из Сирано с щепоткой пошлостей и мата.       — Как ты это сделал? — спрашивает Генри со странной смесью восторга и раздражения.       — Что именно? — пауза, взгляд на дисплей. — Написал матерные стишки про секс?       — Написал историю про всё, что я пережил, почти не зная меня, — Генри был серьезен.       — Ты не кузнец из чешской деревни, — Ганс улыбается.       — Ты не молодой лорд Ратайя, — Генри говорит тихо. — Но всё же… это мы с тобой, я прав?       — Имена и внешность, — он объясняет.       Генри задумался и ничего не ответил, его взгляд скользнул в сторону воротника. Когда они встретились взглядом снова, то Ганс поспешил оправдаться.       — В гараже было холодно и твой свитер всё равно нельзя было стирать в машинке…       — Тебе идёт, — Генри перебил его, оставляя легкий поцелуй на щеке.       Он посмотрел на него и улыбнулся, словно удостоверившись, что теперь вместе с поцелуем на щеке картина оказалась полной и завершённой. А потом вернулся к чтению.       Это уже был вечер, когда все домашние дела были переделаны и Ганс лежал на диване, листая в телефоне бесконечную ленту с короткими видео, пока Генри с упорством безумца дочитывал книгу до тех самых фраз, которые были дописаны лишь этим утром. Ганс время от времени кидал взгляд в его сторону. Он был уверен насчёт первой половины, но весь третий акт лежал сырым пластом, к которому стоило вернуться несколько раз.       К тому же он оставил главного злодея в живых. Понравится ли Генри такое решение? Поймёт ли он почему это важно для сюжета? Ганс отложил от себя телефон и закрыл глаза, пытаясь не выдумывать лишнего. Он уже должно быть рад, что Генри не считает его больным на голову графоманом, который от одиночества пишет средневековые романы с гомосексуальным подтоном про себя и своего соседа. Сейчас, когда мысль прозвучала в голове. Он должен был признать, что это звучало как описание самого обыкновенного неудачника.       Он подумал снова про Гинзберга. Перед ним был образ закатного солнца, вместо Керуака рядом на погнутом столбе с ним сидел Генри. Они с ним думали одни и те же мысли: мрачные, синие и печально-глазые, окруженные узловатыми стальными корнями деревьев-машин. Он открыл глаза.       Генри сидел перед экраном, закрывая крышку ноутбука. Он улыбался скорее самому себе, чем кому-либо. Глаза снова были красными от слёз. Он повернулся к Гансу, словно прошел тот путь среди полок в супермаркете и в нём самом проснулась глубина и уважение к тому, как устроен мир. Что за жерновами легкодоступных образов прячется что-то настоящее. Ганс замер, глядя на Генри с той смесью удивления и теплоты, которая уже давно стала его новой нормой.       — Это было прекрасно, — сказал Генри очень просто, словно неоспоримый факт. — Я прожил целую жизнь.

      Ганс почувствовал, как внутри него что-то шевельнулось — не гордость автора, а нечто глубже, теплее. Генри смотрел на Ганса, как будто впервые видел его по-настоящему. Тишина повисла между ними — не тяжёлая, но испытывающая момент.       — Целую жизнь, значит, — повторил Ганс тихо, почти без иронии.       Генри кивнул. Медленно. Потом встал, оставив ноутбук на столе, подошёл и просто опустился на диван рядом — не вплотную, но достаточно близко. Он положил ладони на колени Ганса, очень легко, почти невесомо. Локоть почти касается локтя. Солнце за окном клонилось к закату, окрашивая комнату в мягкий оранжевый свет, и в этом свете лицо Генри казалось ещё более живым — глаза блестели от недавних слёз, но теперь в них был не грусть, а тихий, почти благоговейный восторг, как будто он только что открыл дверь в другой мир.       — Твой роман… стоит того, чтобы его увидели люди.       Ганс опустил взгляд на свои руки. Пальцы нервно теребили край свитера — того самого, который всё ещё был на нём. Щёки горели.       — Это просто текст, Генри. Это даже не роман, как ты его назвал.       — Нет. — Генри покачал головой, и в голосе его появилась почти благоговейная твёрдость. — Это не просто текст. Другие тоже заслуживают прочитать эту историю, узнать о ней. Ты можешь опубликовать её. Ты должен опубликовать её. Люди будут её читать. Будут плакать над ней. Будут спорить о ней… Ганс, всё, о чем ты мечтал, уже тут. В ноутбуке. Ждёт стать тем, что может изменить твою жизнь.              Генри поднял глаза — и в них было столько света, что Ганс невольно позволил себе на секунду поверить в то, что всё сказанное может осуществиться.       — Ты вчера выиграл спор, — сказал Генри, и в голосе появилась лёгкая, почти виноватая улыбка. — Сказал, что я должен остаться с тобой до твоей свадьбы, — рука соскользнула с колена и теперь держала его за руку. — Ганс… я не хочу, чтобы ты женился. И ты сам не хочешь этой свадьбы. Ты не хочешь этой жизни. Ты боишься её так же, как я боюсь темноты в своём доме.       — Что ты предлагаешь Генри? — он закатил глаза, пытаясь не рассмеяться происходящему. — Уехать во Флориду, курить травку, жить на пляже, как бомжи?       — Я серьёзно, — сказал Генри. — Мы можем сбежать. Возьмём твои рукописи, наши накопления, которые остались после всего этого дерьма, — и просто уедем. Куда угодно. В маленький городок, где никто не знает наших имён. Или в лес. Или к морю. Хочешь, большие города. Даже Флорида, или та же Калифорния… Мне всё равно. Моё плечо зажило. Я найду работу в мастерской, мы снимем жильё, найдем агента для тебя. Тебе не о чем беспокоиться. Ганс, ты не должен жертвовать своей жизнью и мечтами… ради Люмона, — он сидел рядом и крепко сжимал его ладонь в своих двух руках, словно пытаясь их согреть. — Ты хочешь, чтобы я был рядом с тобой… Ты уже сказал это. Нам необязательно быть чем-то большим. Я не стану ничего требовать взамен, но я хочу быть рядом и помочь тебе, чем могу. Если ты разрешишь мне…       Ганс сглотнул. Горло сжалось. Это был этот момент, когда нечего сдерживать внутри. Он лежит в его чертовом свитере посреди своего зала, слушает самое бескорыстное, восторженное признание в любви, которое кто-либо произносил ему. Первый человек, который рассмотрел его с худших сторон, а потом вернулся, чтобы в грязной боли его текстов увидеть вдохновение для новой жизни.       — Я… не знаю, Генри, — прошептал он честно. — Что… если я хочу это большее?       Голубые глаза Генри налились тёплой щемящей нежностью. Он наклонился и коснулся губами его лба — долго, тепло, без спешки.       — Но только это? — Генри посмотрел на него, с грустным пониманием. — Только секс, без побега?       — Ты знаешь меня, Генри. Ты видел меня… — он прошептал как секрет. — Как ты можешь быть уверен, что я не спущу всё к черту? Мои мечты, твои чувства, всё… Всё хорошее, что у меня появилось? — Генри медленно гладил его плечо и смотрел очень серьезно. — Гануш знает, как держать меня, как не дать мне стать хуже. Он не плохой человек, Генри… и свадьба может помочь мне.       — Ты сам веришь в свои слова? — Генри спрашивает без упрёка, искренне пытаясь узнать только правду.       — Черт с два… — он выдыхает со смешком. — Но что остается…       — Ганс, я скажу кое-что, только пообещай не злиться, — Генри вдруг стал ещё покладистей и мягче, как будто это было вообще возможно.       — Не обещаю.       — Если ты переживаешь о том, что я буду злиться на тебя, когда придется вытаскивать тебя из очередного стрипушника пьяным, то этим меня не напугать, — он улыбнулся так, как улыбаются люди, которые знают, что нарываются на удар по лбу чем-то тяжелым.       — О, Генри, ты говоришь мне, — Ганс повернулся к нему лицом, свободной рукой обволакивая его щеку, жмурясь хитро от расплывающиеся улыбки. — Что ты готов прощать мои измены?       Генри не был ни зол, ни удивлён. Он нежился внутри касания, словно довольный избалованный кот.       — Наш совместный уезд будет означать, что мы встречаемся? Что ты отдаешь мне сразу два согласия: быть с тобой и иметь право называть тебя своим? — Генри прошептал наклоняясь ближе, с интересом рассматривая каждую реакцию, которую вызывают эти слова.       Ганс почувствовал, как он сам загнал себя в ловушку. Слова тут же вернулись к нему бумерангом и ударили в лоб с новой ясностью, что он потерял возможность внятно говорить. Ему хотелось накричать на Генри за его глупость. Разве это не само собой разумеющееся вещь. Кто ещё согласиться на такую аферу с человеком, которого он не любит. Ганс поморщился. Друзья… так могут поступить хорошие друзья. Он мог бы знать, если бы он обзавёлся хотя бы одним вплоть до этого момента. Но теперь уже было поздно.       — Черт… — Ганс прошептал.       — Черт, — весело повторил тихим голосом Генри.       Его улыбка было широкой и счастливой. В следующее мгновение он притянул его к себе и поцеловал. Это был совсем другой вид поцелуя. Без страсти и голода. Нежный и полный заботы. Мягкий, но настойчивый и сладкий… бесконечно сладкий. Словно кто-то вылил на их губы сироп, и теперь они медленно слизывали общий вкус с языков друг друга. Одна рука Генри взобрались под свитер и нежно гладила его вдоль живота кожу. Вторая рука аккуратно гладила щеку, пока кончики пальцев легонько массировали волосы у виска.       Ганс держал свою ладонь на широкой шее, чувствуя биение пульса под горячей кожей. Вторая рука лежала на плече, чтобы не свалиться с края дивана. Поцелуй длился и длился, пока в него не начал возвращаться уже знакомый голод. Касания становились крепче, смелее. Ганс был возбуждён вот так легко от одного ощущения влажных губ и тёплого дыхания.       Теперь находится в этом свитере было сродни медленной варки внутри раскалённого котла. Жар окутывал его плечи, грудь спину и ему нравилось это… Нравилось, как теперь запаха Генри окружал его со всех сторон. Нравилось, как внутри что-то сильное и свободолюбивое просыпается от каждого движения крепких пальцев вдоль его тела. Этого никогда было раньше. Столько власти. Столько мощи, что создана для удовольствия, и не требует расплаты.       Теперь была его очередь целовать Генри. Подняться на диване и держать его голову, наклоняя и впиваясь в губы, врезаясь языком и выхватывая прекрасные влажные стоны. Голод за солью вылизанного рта. В такие моменты понимаешь, что она даже слаще терпких сиропов. Генри вдруг задевает вполне намеренно сосок под свитером. Он тут же выгибается от ощущения.       — Спальня, нам нужна спальня… — Ганс шепчет сорвано, проталкивая слова между губ.       И прежде, чем слова даже успевают улечься в воздухе, Генри впивается зубами в его нижнюю губу нежно, но с намерением и восхитительным рыком. Минута, и он соскальзывает ему на колени. Генри поднимает их с пола. Два шага в сторону спальня и под спиной мягкость застеленной кровати. Голубые глаза смотрят на него сверху вниз, словно перед ним рассыпали горсть крупных редких бриллиантов, которые он должен собрать в кулак, но не знает, как поверить своему счастью. Не знает, какой первый из камней поднять.       Наконец-то его внимание возвращается к лицу Ганса, но всё же он не может не впитывать другой момент. Деталь, значение которой он пытался не показывать Гансу. Но теперь он мог. Теперь он мог вкусить сладкий плод своего собственничества. Все эти крохотные петельки и узоры шерстяных нитей, что опоясывают его любимого. Его одежда на нём, как архаичный обряд принадлежности. Как плащ лорда, что наложен на плечи девы во время свадебной церемонии. Или даже сильнее вглубь веков, где вышитым полотном связывают руки, в попытке связать души.       — Ты так и будешь смотреть? — Ганс спрашивает надменно, поднимаясь на локти. — Если ты не начнешь шевелиться, я клянусь тебе, Генри…       Он тут же двигается навстречу, разводя бёдра коленями и устраиваясь сверху только для того, чтобы помочь выкинуть все вопросы из этого ехидно ликующего рта, жадным страстным поцелуем. Но вскоре он останавливается.       — Что ты хочешь, Ганс? — руки Генри не могут оторваться от бёдер, так удачно разведенных вокруг его талии.       — Что ты можешь предложить? — Ганс улыбается, вскидывая бровь. — Есть какие-то особенные опции в твоём арсенале?       — Кроме глубокой глотки и хорошей дрочки, ты имеешь в виду? — Генри не пропускает укол, оставляя укус у мочки уха.       — Как-то маловато, не считаешь? У твоей интры, насколько я успел выучить, с фантазией поярче.       Генри опускает голову к изгибу плеча, бурча какие-то матерные фразы. Одна из них явно звучит, как «зачтомневсёэтокакойжетысукинсынгансзчтотысомнойделаешь». Ганс только смеется, следом чувствуя укус на своей шее, а потом влажное касание горячего языка. Дрожь проходит по всему телу. Генри не прекращает. Он водит зубами вдоль всех прямых линий, слизывая, дразня, возвращая руку к соску, теперь точно понимая, что он делает. Это слишком хорошо. Член подрагивает, зажатый где-то у живота Ганса. Даже в бреду всех ощущений он знает, что его член сочится и пропитывает ткань белья.       — Генри… — он смеется сорвано и расслабленно. — Генри, ты не… — стон, вдох, ещё один стон. — не ответил на мой вопрос.       Он отрывается и нависает над ним. Колодца темных зрачков и блестящие губы. Генри точно так же где-то в другом месте, чтобы мыслить здраво.       — Это была твоя очередь отвечать, — он заставляет язык двигаться во рту, чтобы произнести слова.       — О, хрен с ним, — Ганс откидывается на одеяло, прикрывая глаза и нащупывая член Генри, сжимая его в кулаке. — Засунь в меня эту штуку. Я хочу узнать так ли это хорошо, как мне хочется верить.       Тем не менее, он продолжает сжимать чужую головку члена в своих руках и лишь с опозданием понимает, что возможно эти действия мешают Генри собраться силами и ответить что-то. Когда он открывает глаза, то зрелище перед ним вне всяких сомнений — ошеломляющие. О, к этому можно так легко привыкнуть. Держать весь разум и волю другого в своей руке. Ганс уверен и знает почему-то глубоко, что Генри проклят подчиняться этому чувству до конца своих дней. Нехотя он даёт ему шанс прийти ему в себя.       Генри валится на него всем весом, выдыхая шумно и вдыхая с шуршанием воздуха между зубов.       — Я чуть не кончил только от этого… — Генри говорит тихо и сорвано, сгребая его в свои руки, утыкаясь носом в грудь, словно пытаясь надышаться. — Тебе надо быть осторожнее, если ты хочешь, чтобы я был в состоянии выполнить твои просьбы.       Ганс оттягивает его голову за волосы, чтобы они встретились взглядом.       — Но ты не кончил, — Ганс говорит между прочим. — Поэтому возвращайся к своим прямым обязанностям, пока я не передумал.       Генри падает лицом обратно ему на грудь, но в этот раз опускается ниже, сгребая свитер наверх. Момент общего усилия и штаны валяются на полу. Ганс самостоятельно выпутывается из шерстяной кофты, наконец-то чувствуя приятную прохладу комнаты. Но минута замешательства стоит ему шока от ощущения. Под бёдрами подушка и рот Генри жарким пятном накрывает его вход. Сначала просто губы. Потом языка вокруг входа. А потом язык внутри него.       Римминг никогда особо не прельщал его. Липкая влага между ягодиц — слишком легко для чего-то интересно. С тем же успехом, можно было делать минет, так зачем тратить время на глупости? Но это было с женщинами. Это не было с Генри. Это не было подготовкой к большему. Весь комок странной тревоги и предвкушения. Нежный язык, который ты успел выучить у себя во рту, теперь старался приручить тебя перед тем как нежность сменится чем-то более угрожающим.       Генри не просто пытался расслабить его. Нет, он надавливал на стенки. Он растягивал его. Через всю эту дымку сладкого ничего, происходило очень много. Когда Генри оторвался, чтобы спросить про смазку, то он почувствовал себя на десять степеней более раздетым без языка в том месте, где он оставался.       — У меня нет смазки, — Ганс смотрел на него, словно на идиота. — Зачем она мне?       — Вазелин, масло?       — Ох, Генри, я прошу тебя… — Ганс хотел убить его. — Засранец поработал над этим телом, что ему уже ничего не нужно. Я приму тебя, как есть. Можешь не сомневаться.       Наверно, волны Красного моря расходились медленнее перед Моисеем, чем жуткая алая краска по телу Генри после сказанных слов. Ганс в какую-то минуту был напуган, что Генри расплачется просто от того, сколько в нём одновременно ревности и абсолютного животного желания взять без смазки то, что подготовлено специально для него им самим же. Он сглотнул и вернулся к своему занятию.       Ганс чертыхнулся и откинулся на одеяла, пытаясь не улыбаться как дурак. Но он улыбался. Жизнь была прекрасной в этот момент, он не мог себе врать.       Язык быстро закончился и вместо него внутри оказались пальцы. Один вошел с почти неощутимым сопротивлением, и уже скоро было два, которые так же легко скользили. Третий уже ощущался натяжением, но приятным и дразнящим. Это было странно, но в то же время, абсолютно нормально. Генри сделал пару фрикций и когда возмущений не последовало, подогнул пальцы, затрагивая простату. Вот это уже было необычным. Колени сами собой дёрнулись, сгибаясь сильнее. Внутри тянуло слишком сильно. Словно этого не должно было происходить, но Генри нарушил негласные правила и что-то сломал в его теле, заставляя выдать абсолютно новую реакцию.              Следующий толчок был нежнее. Теперь он мог немного привыкнуть к нему. Ещё один и ещё один, как волны… сливаются во что-то одно прекрасное. О, как он хочет кончить. Но пальцев уже мало. Их просто не может быть достаточно.       — Генри… — Ганс зовёт.        Генри над ним уже полностью обнаженный. И как он красив. Абсолютно, непозволительно красив. Ганс не знает, откуда начать описывать и зачем вообще стараться думать об этом, если он может всё это взять, без угрызений совести, без оправданий. Полноватый, но не слишком длинный член между чужих ног кажется ему почти родным, словно это что-то прямиком из образов, которые вызывают нежность и заботу, любовь, желание держать крепче и не отпускать. Это его мысли? Или мысли его интры? Кто из них говорит сейчас в нём? Что общее они хранят между собой? Это момент, когда их секреты раскрываются друг другу?       — Генри, пожалуйста… — он шепчет, потому что не хочет больше думать.       — Ганс… — он говорит его имя так-так-так влюбленно, что если бы он не держал его прежде в своих огромных заботливых руках, то смог бы удержать внутри одного этого слога до конца его дней. — Ганс…       — Я тут… — он улыбается слабо, рассеяно проводя кончиками пальцев от шеи к животу. — Я тут… я хочу этого. Правда       Он смотрит на него со странной смесью грусти и нежности, прикладывая свой лоб к его собственному. И вот ощущение в самом низу. Крепкое и настойчивое. Легкий момент странного напряжения и переполненности, а потом гладкое непрывное чувство, покуда Генри не входит до предела. Ганс не знает, что чувствовать. Он не почувствовал боли — это же хороший знак? Но чувство твердости, которая стала теперь осью самоощущения всего тела — пугает его своей необычностью. Так плотно и твёрдо, не оставляя даже момента представить, что это можно перестать ощущать. Девушки так же чувствуют себя? Он вдруг словил себя на мысли, что сочувствует им.       — Ты как? — выдыхает Генри.       Его руки трясутся вокруг его головы от силы, с которой он себя сдерживает, чтобы не двигаться. Ганс делает сам попытку насадиться чуть глубже, и Генри тут же делает хорошее движение назад и вперед, задевая простату. Фейрверк в голове вдруг выбивает все пробки.       — Ещё раз, — Ганс цепляется за его плечи, вонзая ногти. — Сделай так ещё раз!       Генри начинает двигаться. Он хотел бы фиксировать каждое чувство того, как много происходит с его телом и как всё невозможно приятно ощущается то, что Генри с ним делает. Но это неважно. Важно то, что где-то в шуме собственных стонов и односложных приказов «глубже», «сильнее», «не останавливайся» он пересматривает своё сочувствие женщинам. Это стоит того. Ощущение прочности связи. Удовольствие, которое разливается изнутри от кончиков пальцев до макушки. Позволить себе расслабиться и получать всё, пока другой старается для тебя. Оно стоит всего. Он был создан для этого.       Или может он был создан только для Генри, потому что он настолько хорош.       Крупная ладонь доводит его до оргазма. И это первый настоящий оргазм в его жизни. Всё, что было до этого, можно сравнить только с жалким чихом. Уже вскоре Генри следует за ним, и он знает это, потому что чувствует как член внутри него пульсирует, выплёскиваясь спермой. Генри дышит часто где-то вокруг него, но они оба слишком измотаны, чтобы понять, где и в каком положении находятся их тела.       Генри пытается перевернуться.       — Лежи, — Ганс кладёт руку куда-то и она удачно приземляется на влажную от пота кожу. — Не смей двигаться.       Генри смеется где-то совсем близко, и Ганс растягивает губы едва на миллиметр, пытаясь улыбнуться. Руки обнимают его, укрывая волной тепла. Вскоре сон уносит его.