Разделение

Ганс

      первый день в Люмоне

      Ганс был зол.       — Если я отвечу на эти дурацкие вопросы, я смогу поговорить с тем, кто здесь всем заправляет?       Голос мужчины перебил.       — Кто вы?       Пауза.       — Я уже ответил на этот вопрос — Ганс Капон.       — Отлично, хорошо. Вопрос второй: в каком штате США вы родились?       — Погодите-ка…       — Какой штат, пожалуйста?       — Я… не знаю. В этом? Я не успел спросить у родителей, где точно.       — Неизвестно. Замечательно. Вопрос третий: назовите название штата США. Первое, что придёт в голову.       — Калифорния.       — Вопрос четвёртый: кто убил Мистера и как он умер?       — Это ещё что за бессмыслица?       — Неизвестно?       — Конечно.       — Вопрос пятый: употребляли ли вы сегодня наркотики внутривенно?       Ганс осматривает свои руки, ощупывается на наличие уколов, но ничего нет.       — Пожалуйста, ответьте на пятый вопрос…       — Я не знаю! Я даже не знаю, какой сегодня день!       — Неизвестно. Вопрос шестой: по вашему ближайшему предположению, какого цвета были или есть глаза вашей матери?       Ганс уставился в потолок, дыхание участилось. Капля пота скатилась по виску. Пауза.       — Голубые, должны быть голубые, как у меня. Но я не знаю. Я не помню.       — Неизвестно, — продолжил голос. — Ответы соискателя: Ганс Капон, Неизвестно, Калифорния, Неизвестно, Неизвестно и Неизвестно.       Вдруг дверь щёлкнула и со скрипом приоткрылась.       — Не лучший результат, но вполне удовлетворительный. Поздравляю вас, Ганс!       Ганс уставился в проём двери. За ней виднелась лишь тьма.       — Сюда, пожалуйста, — проговорил мужчина крепкого телосложения с голубыми глазами.

      ***

      Ганс осторожно крадётся по узкому, неосвещённому коридору следом за двумя мужчинами. Один голубоглазый и высокий, к которому он уже успел привыкнуть и рядом с ним лысый мужчина, которому где-то за пятьдесят. Оба они одеты в простые костюмы синего цвета. Ничего особенного или выдающегося. Лица у них точно идиотские, поэтому он надеется поговорить с теми, кто действительно что-то решает в этом месте.       Путь полон резких поворотов, из-за которых Ганс не видит дальше нескольких шагов, но впереди — изгиб, за которым, наконец-то, виднеется свет. Ганс входит в небольшую, тускло освещённую комнату. В центре комнаты стоит стол, за которым сидит пожилой мужчина с уставшим взглядом. Рядом стоит мужчина помоложе в странном головном уборе чем-то похожем на тюрбан.       Ганс читает имена на их бейджиках Иштван Т. и мистер О. Фон Бергов. Иштван поднимает взгляд и улыбается мерзкой крысиной улыбочкой.       — Ганс! Проходите, присаживайтесь! — приветствует его мужчина в тюрбане.       Ганс бросает взгляд на дверь с другой стороны комнаты. Возможно, это выход, который он ищет.       — Кто вы? Где Гануш? — вопросы звучат без лишних предисловий. Он смотрит в камеру наблюдения, что торчит в углу. — Я знаю, что ты наблюдаешь! Сколько ещё будет длиться этот цирк?       Мужчины в кабинете никак не реагируют, может, только Иштван слегка округляет глаза, явно стараясь не поддаваться возникнувшему желанию проучить молодого работника за отсутствие манер.       — Иштван Тот, отдел по связям с общественностью. Сегодня я провожу вашу ориентацию.       — Ориентацию для чего? Я знаю, что я в Люмоне. И я знаю, что Гануш ответственен за всё происходящее. Нажмите на своём интеркоме пару кнопок, и я скажу ублюдку всё, что я о нём думаю.       — Было бы просто замечательно, если бы вы сели, — улыбнулся Иштван мягко, игнорируя всё сказанное.       Из дверей напротив вышел крепкий мужчина с русыми короткими волосами, держа руки на замке перед собой. Ганс умел считывать угрозы. Они, конечно, не станут бить его, но могут связать или вырубить. Он медленно подходит и садится напротив них.       Иштван раскладывает документы, по-детски взволнованный.       — Хорошо. Прежде всего, позвольте от имени всего нашего персонала, на всех уровнях старшинства, всех рас и всех сексуальных гендеров, поздравить вас с успешным прохождением вступительного экзамена. Действительно достойная работа. Калифорния.       — Вы все тут в конец ебанутые, — Ганс говорит сам себе и продолжает осматривать комнату.       Мистер Фон Бергов смотрит на него пристально, но пока молчит. Большой босс, который тоже, видимо, собирается сделать вид, что его просьбы и оскорбления одинаково ничтожны. Иштван улыбается, опускает взгляд и откашлялся.       — Ганс… мистер Капон, мы выбрали вас на должность ведущего инженера в подразделении финального термического обезвреживания материальных остатков с применением передовых энергетических циклов. Вы любезно приняли…       — Я ничего любезно не принимал.       — Это… отличное мнение. Вы очень смело подмечаете неточности. Но у меня здесь есть документы.       Он протягивает бумаги через стол. Ганс выхватывает их. Внизу — ряд подписей, включая его собственную.       — Я это не подписывал.       — У нас есть для вас прекрасное видео-обращение. Вы будете рады с ним ознакомиться.

***

             Как только он досматривает чертово видео, то в нём разгорается паника. Это не он. Это не он… Это другой человек в его теле. Вскоре запись прерывается статикой белого шума на плёнке. Но ощущение тревоги никуда не уходит.        Пока Иштван возится с кассетой в гнезде видеомагнитофона, Гансу удается вырваться из кабинета обратно в коридор. Вскоре перед ним широкий зал. Помещение огромное и белое, потолки выше, чем можно было ожидать. Всё залито стерильным светом, который, кажется, исходит не столько от ламп, сколько от самих поверхностей. Большую часть комнаты занимает широкий лабиринт перегородок из полупрозрачного стекла.       Сотрудники снуют туда-сюда, некоторые их силуэты скрыты за кристаллическими стенками. Спешные шаги смешиваются с тихим гудением роутеров и принтеров.       — Гануш? Вы видели Гануша? Он главный тут… такой толстый мужчина!       Ганс оглядывается, тяжело дыша. Один за другим офисные работники замечают его и замирают в шоке. Он поднимает взгляд. Под высоким потолком небольшое окошко, за которым коридор. У окна стоит тот самый лысый старикашка и наблюдает за суматохой, будто всё это мелочь. К Гансу подходит тот самый охранник из офиса. Блондин быстро читает имя на бейджике Эрик Т.       — Сэр, я с радостью провожу вас к вашему рабочему месту…       Ганс разворачивается и бежит прочь от него, сбив охранника с ног. Он ныряет в лабиринт кубических офисов, чуть не спотыкаясь о клубки компьютерных проводов на полу, пока сотрудники бросаются в стороны. Он слышит приближающиеся шаги из-за угла. Пригибается за копировальным аппаратом. Мимо пробегает цепочка из охранников. Он выжидает момент и бежит дальше.       Ему удается добраться в коридор, который ведёт к пожарному выходу. Через маленькое окошко видно лестничный пролёт. Но кто-то ловит его за руку. Тот самый голубоглазый мужчина, который проводил тест для него. Он усмехается без злобы.       — Эй, притормози. Я могу тебе всё объяснить, если ты дашь мне шанс.       — Ты знаешь, как мне найти Гануша?       — Нет.       — Тогда прочь с дороги!       Ганс влетает с разбегу в двери, но в ту же секунду стоит повернутый спиной к выходу за ним. Он выходит ещё раз, но всё повторяется. Мужчина смотрит на него с весельем.       — Что, черт подери, происходит, это какая-то шутка?! — Ганс взрывается. — Почему я не могу уйти отсюда!       — Потому что твоя экстра не хочет, чтобы ты уходил.       Сзади подбегает Иштван с охранниками. Они дышат громко, запыхавшись.       — Мистер Тот, — улыбается голубоглазый мужчина. — Я помогу новичку со второй фазой? Вы не против?       Карие узкие глазенки бегают туда-сюда. Наконец-то мужчина поправляет свой костюм и говорит надменно.       — Вы теперь старший инженер, Генри С. — Иштван хлопает его по плечу. — Конечно, приступайте. Не забудьте только заполнить форму приёма нового кандидата в ваш отдел.       Генри С. поворачивается к нему и тянет руку.       — Приятно познакомиться, я Генри С. — мы будем работать вместе.       — Ты уже знаешь моё имя, — Ганс не принимает пожатие, оценивая своего начальника взглядом с ног до головы.       — Ха-ха, верно, да, — Генри чешет затылок, улыбаясь невинно. — Так ты хочешь узнать, что происходит? Как это всё работает?              — У меня есть выбор?       — Нет, к сожалению, нет.       — Тогда я готов выслушать.

      ***

      То, что рассказал Генри, звучало как жестокая шутка. Технология, которую он изобрёл, чтобы помочь людям, теперь стала движущей силой происходящего театра абсурда с его бесчинствами. Отрезанный от действительности корпоративный пургаторий, где нет ни солнца, ни сна, ни нормальной пищи.       Все созданные разделением личности в этом месте не больше, чем рабы. Их вечность начинается и заканчивается этими коридорами. Вся их жизнь. Он сглатывает ком и чувствует, как клаустрофобия становится ощутимой, хотя вокруг достаточно пространства.       Генри ничего не знает о мире снаружи, как и не знает ничего о своей «экстре». Экстра — так они тут называют настоящих людей, которые подарили Люмону свои мозги и тела, чтобы трансформировать их в это. Оба они (хоть экстра, хоть интра) не знают, какой год и какая жизнь сейчас в мире за пределами белых стен. У них нет связи с внешним миром.       После попыток с прыжками за дверь и немедленным возвращением обратно, он добирается до ванной комнаты, чтобы побыть одному. В зеркале отражение. Знакомство через узнавание. Попытка быть собой и при этом принадлежать чему-то другому.       Он стал старше. Может, на года два-три, не больше. У интры, которую выпустил в реальный мир Гануш, хороший вкус. От них приятно пахнет. Ткань костюма не самая дешевая. Идеально выбритое лицо. Тело вполне подтянуто.       Ганс касается своего затылка, шрам теперь почти неощутим. Он знает, что если вырвать чип, то он умрёт. Но умирать ещё рано. Гануш следит за ним. Играется. Оттягивает момент. Он всё знает и держат его тут, как в тюрьме. Он не подарит ему победу над собой так легко.              Ганс должен ненавидеть только Гануша, но он ненавидит и того другого всем своим сердцем. Это он должен быть тут — другой Ганс. Его место быть созданным для заключения. Созданным для тюрьмы. Потому что он бы не знал иного. Он бы не смог сожалеть, что потерял.       Одно дело быть чистым листом и окунуться в пустоту фашистского режима с его милыми радостями, которые ты ценишь, потому что не знаешь лучшего. И совсем другое дело оказаться здесь с головой полной знаний о мире, опыта, чувств, понимания настоящей свободы.       Ганс посмотрел на себя в отражении.       Кому он врал? Какие радости он успел постичь за свои шестнадцать лет? Сначала их бросила мать. Потом умер отец. Потом… взрыв, который он не мог забыть. Взрыв, который сделал его неспособным находится среди стен. Он хотел найти способ вылечится от своего страха. Создать устройство, которое поможет ему забыть страх и жить, как все. Вместо освобождения он возвел вокруг себя прутья клетки. Своими собственными руками. Неудачливый творец, который пожинает плоды ущербной гордости.        Когда Генри заходит проверить всё ли в порядке с ним, то по лицу блондина в отражении стекают слёзы. Одна. Вторая. Ганс видит, как крепкая рука ложится на плечо, и тогда вес немного успокаивает его, пригвождает.       — Эй, ты как? — он спрашивает мягко.       — Нормально.       — Готов отправиться в наш отдел?       — Веди.

***

      Их отдел — это мусоросжигательный цех и плавильня. Но всё сделано с расчётом на высокие технологии, поэтому в комнатке похожей на кабинет с пультами управлениями: тихо и чисто. За толстым стеклом установлены два ковша, которые наполняются через отверстия в потолке, откуда вываливается мусор. Как только ковш начинает переполняться — мигает датчик. Генри жмёт зеленую кнопку, и мусор утрамбовывается прямо в ковше, после продолжая заполняться дальше, пока снова не прозвучит следующий сигнал. Когда после всех трамбовок ковш наконец-то полон окончательно, то Генри жмёт красную кнопку и содержимое вываливается в пламя инсенератора.       Второй ковш для металла. Его содержимое не трамбуется, а вываливается автоматически на движущеюся ленту с высокими бортиками, которая ведёт куда-то внутрь комплекса. Здесь задача Генри время от времени опускать распиливатель для особенно громоздкого металлолома. Сигнал поддается тоже автоматически. Система сама сканирует большие куски.       — Зачем нам жать кнопки? — Ганс вдруг спрашивает. — Они не могли доусовершенствовать систему, чтобы она справлялась сама?       — Некоторые вещи нельзя доверить технике. Нужен субъективный анализ работника с адекватной гибкостью мышления, чтобы определять риски и опасные ситуации, которые компьютер не в состоянии предвидеть. Это ещё не вся работа, — Генри показывает вдруг на пачку листов и факс между столами. — Мы ещё должны отправлять цифирные отчеты.       — Цифирные отчеты?       — Это легко. После каждого «высвобождения содержимого» своего ковша ты пишешь любое число в форме, расписываешься и отправляешь по факсу.              — Самая идиотская вещь, о которой я слышал, — Ганс рассмеялся.       — Работа важна в том виде, в котором её выполняют по инструкции, и никак иначе.       — Ладно, — Ганс не хочет ни о чем спорить. — Пусть будет так.       — Какой ковш ты хочешь себе?       — С мусором.       — Отлично, мне больше нравится работать с металлом.       — Так это теперь мой стол?       — Да. Твоё рабочее место. Всё, что полагается я уже обновил для тебя. И если чего-то не хватает, то есть кабинет с канцелярией и небольшой холл, где автомат с едой и напитками. Кухня и туалет дальше по коридору — они общие на весь этаж.       — Мы не одни занимаемся этим?       — Конечно нет. Тут много разных перерабатывающих комнат. Есть для органики. Есть для очищения использованной воды. Есть для вторсырья и тары. Много всего. Но скажу тебе по секрету, нам досталось самое интересное.       — Да уж, — Ганс отвечает без энтузиазма.       На самом деле, он просто старается не паниковать, находясь в подвале под всем этим весом. И рядом огонь. Что если всё взлетит на воздух? Что если он задохнется между балок, которые зажмут его. Что если он сгорит заживо, откашливая кровь и пепел перед смертью? Кровь больше не билась в теле. Она замерла. Ему ещё никогда не было так страшно.       — … поэтому мы занимаемся очень важным делом. Это полезно для экологии.       — Что? — Ганс не слышал последних слов. — Что ты сказал?       В голове закружилось. Он очнулся на коленях Генри. Над ним нависал лысый мужчина с бутылкой воды. Он выпил немного и постарался понять, где находится. Осознание не принесло ему никакого облегчения.       До конца дня всем занимался Генри. Гансу выдали кофе и набор сладких орешков. К середине дня, если такое понятие уместно использовать внутри Люмона, пришел Иштван, чтобы узнать как у них дела. Он принёс собой сэндвичи и немного дыни, которым Генри ужасно обрадовался. Разговор между ним и менеджером вышел пустым и коротким. Генри отдал ему заполненный отчет. В этот раз Ганс не пытался связаться с Ганушем, только поглядывал многозначительно в камеру, которая висела в их «отделе».       К пяти вечера рабочий день считался законченным. Они оба направились к лифту и поднялись сначала на этаж с большим фойе, а потом оказались перед ещё одним лифтом, который спускался к настоящему выходу из здания. Вход в него строго по одному. Он зашел в лифт, чувствуя ужас от тесноты помещения. Через мгновение он уже стоял снова в фойе. Генри широко улыбался, встречая его в новом рабочем дне.       Старший инженер и его единственный постоянный коллега помогает ему разобраться с лабиринтом, который вёл теперь по коридорам ко второму лифту, и от него снова по коридорам в комнату их отдела.       — Со временем учишься ориентироваться внутри коридоров, — Генри объясняет. — Я тоже сначала путался.       Они пришли в кабинет. Генри показал ему, что с помощью карты вставленной внутрь приборной панели, машины запускаются. Работа началась.       — В конце дня карту самому вытаскивать нельзя, автомат должен выплюнуть её автоматически за десять минут до окончания работы, — объясняет ему голубоглазый мужчина.              Генри потом ушел ненадолго и вернулся с двумя бейджиками на ремешке.       — Это твои. Один для приборной панели, а второй, чтобы носить собой. Никогда не снимай его, если не хочешь проблем с Иштваном.       — Он какой-то опасный парень, этот Иштван? — Ганс хмыкнул.       — Может им стать, если найдет повод.       Их работа была скучной. Генри хвалился, что бывают ужасно тяжелые дни, когда в отделе продакшна производят целые партии каких-то бракованных устройств, но в остальном за день приходится нажимать зеленую кнопку 2-3 раза и повезет, если выйдет нажать красную хоть раз. Поэтому коротать дни приходилось за планами, как сбежать с этого чертового места.       — Ты не первый, кто размышляет об этом, — Генри шепчет. — Ты можешь написать своей экстре, чтобы она уволила тебя. Но такие заявления никогда не срабатывают. Тем ребятам плевать на нас.       — Что будет, если я убью себя в стенах Люмона?       Глаза парня округлились, словно это было чем-то за пределами возможного.       — Ты хочешь… умереть?       — Я просто спрашиваю. Гипотетически.       — Никто не пробовал.       Они молчали несколько часов. Ганс с удивлением заметил, что он сумел смутить Генри своим вопросом сильнее, чем можно было бы ожидать. Ему тут же стало его жаль. Перед ним буквально был лишь ребенок, которого родили на свет, чтобы научить жать три жалкие кнопки внутри крохотной кладовой. Вот и вся его жизнь.       — Ты работал здесь один, до того как меня назначили сюда?       — Нет… — Генри выглядел ещё хуже от этого вопроса, чем от прошлого про суицид. — У меня был коллега.       — Коллега? И что с ним стало?       — Он однажды просто не пришел на работу и больше не появлялся. Никто не знает почему.       — Ты скучаешь по нему? — Ганс спросил тихо.       — Он был моим лучшим другом, — мужчина ответил ему, едва удерживая слёзы.       — Мне жаль.       — Здесь так бывает. Люди не задерживаются навсегда.       — Кто-то только не пришел на работу, а для кого-то это конец всей его жизни… — Ганс посмотрел в сторону крышки инсиниратора.       Генри ничего не ответил ему, только посмотрел как-то особо разочарованно. Словно Ганс нарушил какое-то табу.       — Извини, я не хотел… — он начал.       — Нет, ты прав. Просто, Радциг… он умел поднять настроение. Он знал, что всё в Люмоне, как есть, но всегда находил что-то хорошее. Мелочи, которым можно радоваться. Что жизнь можно ценить даже в таком месте, — Генри закопал пальцы в волосы. — Мне его не хватает. Он даже не оставил мне записку. Всё, что у меня есть фото, которое Иштван заменит на следующей неделе.       — Мы можем спрятать его.       — Это нарушение правил.       — Правила, — Ганс закатывает глаза. — Правила существуют, чтобы их нарушать.

      ***

             Спрятанная фотография стала мостиком между ними. Когда Иштван без вопросов вставил в пустую рамку новое фото, не упоминая о прошлой — это была их победа. Генри позволил себе поверить в то, что не всё, о чем говорит Ганс обязательно ведёт к новому расстройству и грусти. Это была перемена в их общении. Капля заслуженного доверия. Теперь была очередь Генри задавать вопросы и начинать разговоры.       — Откуда ты знаешь своё полное имя?       — Потому что я помню всю свою жизнь, Генри.       — Как экстра?       — Как живой обычный человек, да.       — И ты был там… — он указал наверх. — В настоящем мире?       — Ты сам как считаешь?       — Леса, пустыни, реки, звери… — Генри перечислял с восторгом. — Дождь, снег, закаты, рассветы?       — Ты всё это в журналах Люмона вычитал?       Он тут же покраснел.       — Мне нравятся пейзажи, дикая природа, просторы под синим небом… — Генри говорит мечтательно. — Иногда из продакшна в ковш падают картины с изображением Кира, который путешествует по миру. И даже если кнопка мигает, я не жму её и просто любуюсь какое-то время.       — Должно быть это очень грустно.       — Что именно?       — Уничтожать то, что тебе так сильно нравится.       — Ты всегда очень грустно смотришь на вещи. Ты видел столько чудес, но ты не похож на человека, который счастлив.       Ганс улыбается мягко.       — Счастье сложнее, чем мир вокруг тебя. Счастье про мир внутри себя. Наши воспоминания. Наши мечты. Наши радости… — Ганс пожимает плечами. — Никакое небо над головой не заменит этого.       — Как узнать, что ты счастлив?       — Наверно, ты много улыбаешься и смеешься.       — Просто начать смеяться каждый день и сработает?       — Ты дразнишь меня, — Ганс отодвинулся на стуле, рассматривая Генри внимательно.       — Мне просто интересно одинаково ли это ощущается для нас тут и для вас там.       — Мы оба тут, Генри. Мы с тобой ничем не отличаемся.       — Но ты всё равно должен знать что-то, что не знаю я. К чему у меня нет доступа. Что-то, о чем знают только экстры.       — Из тех вещей, что вмещаются только в голову и состоят из знаний?       — Примерно. Наверно. Да?       — Истории.       — Истории?       — Угу. Книги с сюжетами, где другие люди что-то переживают и размышляют по-своему. Как сплетни, только полностью выдуманные и записанные.       — Я знаю, что такое истории, Ганс. У нас есть учение Кира и там много разных сюжетов. Но разве это такая большая ценность? Это ведь просто слова.       — Ты не знаешь другие истории, кроме тех про Кира. Разве тебе неинтересно послушать новые про небо и леса, зверей и закаты?       — Они стоят того, чтобы их услышать? — Генри спрашивает вдруг.       — Когда ты не можешь что-то увидеть, то всегда есть шанс вообразить неосуществимое, читая слова и складывая их в образы у себя в голове.       — Смотреть долго на картину, но только не настоящую, а ту, что у тебя в голове?       — Да, но не только. Ты можешь чувствовать чужие чувства, представлять запахи и прикосновения.       — И это действительно важно для экстр? Они любят истории?       — Люди спорят постоянно о том, какая важнее, а какая глупее, что нужно читать, а что лучше запретить. Но да… можно сказать, что они любят их. Едва ли они могут представить свою жизнь без множества сюжетов, которые существует в мире.       — В Люмоне часто избавляются от лишних страниц в инструкциях, а потом запрещают вспоминать их содержимое. В вашем мире такое тоже происходит?       — Время от времени, но это всегда осуждается. Мы называем уничтожение и запрет текстов — цензурой. Люди, которые пытаются помешать другим что-то узнавать из историй — обычно гадкие мерзавцы.       — Я даже не знаю, что сказать… — Генри смотрел так открыто и честно, все мысли и парадоксы кипели у него в голове слишком явно.       — Может быть у тебя есть какие-то ещё вопросы? — Ганс помог им перевести тему.       — У экстр есть семьи. Каково это… иметь семью?       — Не знаю, — Ганс смеется.       — У тебя нет жены или собаки?       — У меня нет даже матери с отцом.       — Но тебя ведь любили? Кто-то в том настоящем мире?       — Когда я был маленький, но я почти ничего не помню об этом.       — Но ты… сам умеешь любить?       — Я не знаю, Генри. Я никогда не пробовал. У меня не было времени, чтобы посвятить себя какой бы то ни было любви.       — Ты самая неинтересная экстра, которую можно было встретить, — Генри рассмеялся.       — Я думаю, что интересные экстры не задерживаются долго на такой работе.       — Такой работе? — Генри нахмурился.       — Которую можно исполнять не изучая ничего. Которую не помнишь. Как всё плохо должно быть в твоей жизни, чтобы согласиться, чтобы тебе вкрутили чип внутрь твоего мозга?       — Я никогда не думал об этом в таком ключе.       — Я только расстраиваю тебя всё больше с каждым днём каждой своей фразой, — Ганс выдохнул. — Прости меня, Генри.       — Нет! — Генри улыбнулся. — Ты заставляешь меня думать о вещах, о которых я не привык думать. Это сбивает с толку. Но они всегда звучат очень честно и правильно. Мне это очень нравится. Пожалуйста, не прекращай.       — Смотри не пожалей о своих словах.       — Никогда!

      ***

      Повеситься в лифте не самая сложная затея, которая ему почти удается. Удлинитель под мышкой. Сбитая сетка на потолке. Узел затянут заранее. Он подпрыгивает и повисает. Удушье — худшая вещь в мире, но не хуже, чем жизнь в тюрьме в качестве подопытной крысы.       Но уже в следующую секунду. Лифт открывается в том же фойе. Его хватает под ноги Эрик, пока Генри распутывает удавку вокруг шеи. Его выводят из здания через пожарный выход. Тот самый коридор, окошко, лестница. Когда он приходит в себя, то выходит из лифта. Новый день. В фойе вместо Генри стоят Иштван и мистер Фон Бергов.       Мужчины ведут его за собой в кабинет, где нет ничего кроме телевизора с кассетником под ним и стула напротив. Ганс не знает, что он должен увидеть. Видео начинает проигрываться. За стол в кадре садится мужчина — Гануш. Он объясняет, что Ганс нужно пройти свой испытательный срок в Люмоне. Что одного года усердной работы будет достаточно, чтобы вернуться в настоящий мир. Таково основное условие.       Он угрожает, конечно.       — Ещё одна такая выходка и ты окажешься под надзором из пяти человек, которые будут сопровождать тебя даже к нужнику.       Потом фон Бергов ведёт его в другую сторону коридора. Темная кишка заканчивается такой же темной дверью. Внутри кабинет, обставленный как эзотерический спа-салон. Вокруг слышны звуки пения птиц и шума водопада. В комнату входит красивая молодая девушка с русыми волосами.       — Меня зовут Йоханка. Я психолог в компании «Люмон». Сегодня вы узнаете больше про свою экстру.       — Я знаю про себя достаточно, — скалится Ганс.       — Вы услышите три факта. Попробуйте относится к каждому факту одинаково.       Девушка присаживается напротив и запускает тиканье метронома. Тик-так-тик-так.       — Расслабьтесь, позвольте себе почувствовать момент.       Они вместе дышат медленно и размеренно.       — Первый факт. Ваша экстра любит скорость. Ему нравятся быстрые машины.       Ганс не реагирует.       — Второй факт. Ваша экстра умеет красиво петь, но никогда не поёт в присутствии других.       Ганс не реагирует.       — Третий факт. Ваша экстра сочиняет свои истории, чувствуя себя настоящим автором.       Он смеется истерически.       — Пожалуйста, воспринимайте каждый факт одинаково. Они все ценные, — раздаётся тихий голос девушки.

***

      Когда он спускается на свой этаж, то у лифта его тут же подхватывает в свои руки Генри.       — Ганс, я так переживал, — он буквально пытается столкнуть их тела вместе, чтобы не осталось ни капли расстояния. — Как я рад, что ты вернулся.       — Всё хорошо, Генри, — он гладит его по спине. — Ты можешь меня отпустить.       Мужчина разжимает руки, но они буквально плечо в плечо идут всё расстояние до их комнаты с двумя ковшами. Быть тут уже кажется возвращением домой. Они садятся за свои столы, но Генри не спускает с него взгляда, словно Ганс может раствориться в воздухе, если он решит отвлечься.       — Что произошло? — Генри спросил вдруг, заметно нервничая. — Они не наказали тебя?       — Я был у психолога.       — О, ты больше узнал о своей… второй части.       — Да.       — Тебе… понравилось? — Генри спросил, не зная правильное ли это слово. — Я обычно очень рад услышать что-то о своей экстре. Он кажется приятным парнем, тот другой.       — Это было… познавательно, — он улыбается слабо.       До конца дня Ганс учит Генри играть в морской бой. И они проводят рабочий день веселее, чем когда-либо. Ганс ничего не говорит ему о Гануше. Об угрозах и условии для завершения своего наказания.

***      

      Спустя три дня различных настольных игр Ганс смотрит на улыбку Генри и думает о том, о чем он не должен думать.       — Генри, ты когда-нибудь слышал историю о мальчике с топором, которого оставили одного в комнате с котом?       — Звучит жутко.              — Так и есть, — Ганс улыбается грустно.       Он рассказывает ему вкратце предложенную ситуацию из короткой истории.       — Это даже не история, а мыслительный парадокс, — Ганс добавляет в конце. — Даже самый невинный человек совершает глупый жестокий поступок, потому что навязанные условия кажутся ему единственным, что от него ждут.       — Я не понимаю, — Генри улыбается.       — Ты мой кот, а я мальчик с топором. Мы замкнуты в одной комнате.       — Мне стоит бояться? — он улыбается вдруг широко.       — Ты хочешь, чтобы я занёс лезвие топора над тобой?       — Если я кот в этой истории, то коты обычно не умеют говорить.       — Тогда решение только за мной?       — Выходит так.       — Закрой глаза, Генри, и постарайся не шевелиться. Ты веришь мне?       — У тебя же нет топора?       — Конечно нет. Это только аллегория для опасности, которую один может навлечь на другого.       — Ты будешь счастлив, если я соглашусь? — он спрашивает вдруг слишком искренне.       — Я думаю, что это может сделать тебя счастливым. Если тебе понравится то, что я сделаю.       Генри замер, раздумывая над сказанным.       — Хорошо. Я согласен.       — Тогда закрывай глаза.       Генри слушается. Не все поцелуи в жизни что-то значат, но самый первый, наверно, должен. Он целует Генри неуверенно, потому что не знает точно как. Но тот поддается вперёд и… что-то внутри ведёт Генри лучше всяких знаний. Привычка тела. Выученный из прошлой жизни автоматизм отклика. Это прекрасно. Это хорошо.       По телу разливается тепло, а потом и желание. Генри открывает глаза, и Ганс вслед за ним. Они оба не совсем понимают, что с этим делать. Прежде, чем они успевают придумать. Датчик пикает на приборной панели. А потом и на приборной панели Ганса. День выходит насыщенным. Факс давно не съедал столько бессмысленных листов с номерами написанными наобум.       

      ***

                   Проходят месяцы. Они счастливы. Полны той радости и покоя, что пределы этого места не могли бы никогда в себя вместить. Ганс и Генри всегда оставляют друг на друге, как можно больше следов, чтобы их экстры точно знали, что внутри этой тюрьмы есть кому жить и бороться.       Проходит ещё множество дней, которые длятся непрерываемой полосой. Он понимает, что любит своего Генри. Милого и всегда готового на всё, что Ганс у него попросит. И его просьбы никогда не заканчиваются. Новое чувство рождает новую уверенность. Они бродят коридорами, изучают как выходит повороты внутри запутанного лабиринта. В тайне они хранят надежду разрушить однажды чертово место до основания.       Это Богута, который первый замечает перемену и рассказывает о подполье. О других, кто уходил из «Люмона» без перемены личностей. Интры, которые справлялись с тем, чтобы обрести свою свободу. Радциг был одним из них. Он нашел кого-то внутри этих стен, кто помог ему. Но больше Богута ничего не знал.       Генри бредит о том, что их экстры знают друг друга там за пределами. Глупая романтическая фантазия его любовника с чистой, наивной душой. Кто Ганс такой, чтобы разрушать её? Отнимать у него радость вновь и вновь своими правдивыми словами?       Но сам Ганс не верит. Каков шанс? Вместо этого он упорно продолжает просить Генри оставлять на нём яркие засосы и заметные укусы, царапать ему спину. Он даже вышел однажды в лифт, полностью залитый семенем Генри, до краёв. Это была жестокая вещь, наверно. Но его интре в своих красивых костюмах и с дорогим парфюмом полезно вспоминать, что не всем так повезло. Что есть другой человек, которому принадлежит тело. Безраздельно. Это мелочно, но Ганс не хочет быть святым. Он зол.       Последняя их выходка заканчивается тем, что они поочереди пропускают работу. Отгулы стык в стык. После выходных они замечают метку на бедре Ганса. Это не их следы. Это след из внешнего мира.       — Нам есть на кого положиться в том мире, — Генри сияет, пытаясь привязать произошедшее к своей безумной теории, выцеловывая свежий засос у его бедра. — Это мои губы. Должны быть моими. Посмотри, как идеально они сочетаются со всем, что я оставил на твоём теле.       — Этого не может быть, — Ганс шепчет у его уха, — Но даже если так, то что нам это даёт?       — Шанс быть увиденными. Возможность договориться с ними.       — Возможность чего, мой дорогой? Увольнения? — Ганс гладит его по щеке. — Мы просто умрём, если они решат «освободить» нас от этой работы. Только пока мы тут, мы существуем.       — Твоя экстра и моя интра. Они встанут на нашу сторону, потому что потерять нас значит потерять их… — Генри говорит мечтательно. — Нам нужно только повторить то, что сделал Радциг. И второй Генри придумает как спасти тебя.       — Спасти от чего? — он улыбается.       — Может он захочет защитить тебя, если кто-то внутри «Люмона» мучает тебя? Когда ты выберешься, то если он хоть на минуту похож на меня, он найдёт возможность проникнуться твоим положением? У тебя будет кто-то там. Ты не будешь один.       — Генри, это всё глупости. Из мира фантазий. И почему мы говорим только обо мне?       — Они оставили метку, Ганс, только на тебе. Это знак.       — Мы не знаем с кем спит моя интра. Мы не знаем, знак это или нет!       Они замолчали. Генри не хотел ссориться, поэтому попытался попробовать по-другому продолжить их день.       — Если это не Генри и не знак… Тогда мы оба знаем, что должны сделать, как считаешь? — он заглядывал ему в глаза, взгляд был тёплый и заботливый.       — Да… — он целует его в губы, и Генри нетерпеливо стонет ему в рот. — Да…       — Как ты хочешь? — Генри целует его шею, массируя бёдра. — Любое твоё слово.       — Ты знаешь… — он закапывает ладони ему в волосы. — Не спрашивай меня. Просто делай.       — Знаю, — Генри ластится щекой, оставляя поцелуи в уголке губ. — Ганс, я всё сделаю… всё.       

***

      Ганс откинулся на стуле в их маленьком кабинете, рассматривая Генри. В воздухе витало напряжение. Генри стоял у своей панели, его руки замерли над кнопками, но глаза уже потемнели, фиксируясь на Гансе. Добрый, милый Генри, всегда готовый угодить, почувствовал сигнал. Его плечи расправились, осанка изменилась — он больше не был тем наивным парнем, который просто ждал указаний. Теперь в нём просыпался тот, кого Ганс сам воспитал: уверенный, контролирующий, готовый взять всё в свои руки.       Генри медленно подошёл, его шаги стали тяжелее, намереннее. Он остановился перед столом Ганса, скрестив руки на груди, и посмотрел вниз с лёгкой усмешкой.       — Раздевайся, — сказал Генри тихо, но твёрдо. — Полностью. Я хочу видеть тебя всего.       Ганс почувствовал прилив возбуждения — член в брюках начал твердеть от одного тона. Он встал, не отводя глаз, и медленно расстегнул рубашку, пуговицу за пуговицей, обнажая грудь с уже выцветающими следами от предыдущих укусов. Генри не двигался, только наблюдал, его взгляд скользил по коже, лаская. Когда Ганс стянул рубашку и бросил её на пол, Генри шагнул ближе, но не коснулся — вместо этого он провёл пальцем по воздуху в сантиметре от соска Ганса, заставляя того вздрогнуть от предвкушения.       — Медленнее, — прошептал Генри, его глаза блестели.       Ганс сглотнул, его щёки вспыхнули, но он послушался — как можно меньше торопясь он расстегнул ремень, стянул брюки вместе с трусами, оголяя твёрдый член, который подпрыгнул от движения. Генри усмехнулся, обходя его кругом, как хищник, и остановился сзади, дыша в шею.       — Хорошо, — сказал он, наконец коснувшись лёгким, дразнящим касанием по ягодицам. — Стоишь только от того, что я смотрю на тебя… о, Ганс.       Ганс замер, его тело дрожало, член пульсировал в воздухе, но он не смел пошевелиться. Генри отошёл к двери кабинета, запер её с тихим щелчком и повернулся, его собственный член уже заметно натягивал брюки.       — Теперь встань спиной ко мне, — приказал он, голос стал жёстче. — Подними обе руки вверх. Выше. И не опускай их, пока я не скажу.       Ганс повернулся, чувствуя себя уязвимым — обнажённым, выставленным напоказ. Он поднял руки над головой, растягивая мышцы спины, и стоял так, чувствуя, как воздух холодит кожу. Генри подошёл медленно, его дыхание обожгло затылок. Он расстегнул свой ремень, вытянул его из брюк с шуршанием кожи о ткань — звук, который заставил Ганса вздрогнуть от возбуждения.       — Не двигайся, — прошептал Генри, обвязывая ремень вокруг запястий Ганса, затягивая узел.       Кожа ремня была гладкой, но жёсткой, она впивалась в кожу, оставляя лёгкое жжение. Генри потянул, проверяя, — руки Ганса теперь были зафиксированы над головой, плечи напряглись, спина выгнулась слегка. Ганс дёрнул руками — крепко, но не слишком туго. Ещё не то что нужно.       — Сильнее, — выдохнул он. — Хочу, чтобы остались следы…       Генри замер на секунду, его дыхание участилось. Слова Ганса, словно разожгли в нём что-то дикое. Он кивнул, хотя Ганс не видел, и потянул ремень сильнее, затягивая узел так, что кожа впилась в запястья, оставляя красные полосы. Боль была острой, но приятной — она пульсировала, напоминая о контроле, о том, что это их метка для внешнего мира. Ганс застонал тихо, его член дёрнулся, выделяя каплю предэякулята.       Всё было готово. Генри ещё раз немного полюбовался зрелищем перед собой, а потом надавил на плечи Ганса, сжимая сильно, и нагнул его вперёд, раком над столом.       — Вот так, — прошептал Генри, удовлетворённо.       Ганс лёг грудью на холодную поверхность, щека прижалась к дереву, руки над головой тянули его вверх, выгибая спину. Генри тут же развёл коленями его бёдра шире. Ягодицы приподнялись, вход обнажился, и Ганс почувствовал себя полностью уязвимым, но это только усилило возбуждение — член тёрся о край стола, оставляя влажные следы.       Генри стоял сзади. Он не спешил. Его руки сжали талию Ганса — пальцы впились глубоко, оставляя красные отпечатки, которые сразу начали набухать, обещая синяки. Боль была острой, как укол, и она смешалась с возбуждением, заставив Ганса выдохнуть стон. Генри наклонился ближе, его губы коснулись спины — сначала нежно, почти ласково, но потом зубы вонзились в кожу между лопаток, кусая и оставляя глубокие следы. Ганс дёрнулся, тело сжалось, но ремни не дали пошевелиться.       — Не сопротивляйся, — прошептал Генри, его голос низкий и властный, пока он отстранялся, любуясь отметиной. — Я хочу, чтобы ты чувствовал каждую секунду.       Ганс кивнул, но его дыхание предательски участилось, когда пальцы Генри скользнули ниже, раздвигая ягодицы. Один палец, смоченный слюной, коснулся входа — лёгкое давление, кружащее, дразнящее. Ганс напрягся инстинктивно, но Генри не вошёл сразу — вместо этого он надавил сильнее, растягивая края, заставляя мышцы поддаться. Боль была лёгкой, как натянутая струна, но Генри держал палец на месте, не двигая, мучая ожиданием.       Ганс закусил губу, его тело дрожало — член пульсировал, требуя большего, но Генри только усмехнулся и вонзил зубы в другую лопатку, кусая резко, оставляя второй фиолетовый след. Боль от укуса пронзила спину, отвлекая от пальца, но в то же время усиливая всё: Ганс выгнулся, стон вырвался сквозь зубы.       — Ещё, — прошептал Ганс, его голос сорвался. — Не останавливайся…       Генри добавил второй палец — теперь растяжение стало сильнее, жжение внутри нарастало, мышцы сопротивлялись, но Генри не собирался давать ему много ласки в этот раз. Вместо этого он решил трахать его на почти сухих толстых пальцах медленно, но упорно и не давая передышки. Он вращал ими, раздвигая стенки, иногда надавливал на простату лёгкими касаниями, которые заставляли Ганса дёргаться от вспышек удовольствия, но каждый раз отстранялся, не давая ему дойти до края.       Боль от растяжения смешивалась с мукой ожидания — Ганс чувствовал, как внутри всё горит, тянется, но Генри мучает его, добавляя паузы, выходя пальцами почти полностью и входя снова, глубже. Руки на талии сжимали до боли — пальцы Генри впивались в кожу, оставляя новые синяки, красные круги от хватки, которые ныли при каждом толчке пальцев. Ганс стонал громче, его тело покрылось потом, спина горела от укусов — Генри не останавливался, впиваясь зубами в кожу вдоль позвоночника, оставляя третий, четвёртый, пятый следы, каждый раз кусая сильнее.       Жжение снаружи, растяжение внутри, и Ганс чувствовал себя на грани. Член сочился, требуя разрядки, и Ганс тёрся о нижнюю часть стола без намёка на облегчение. Генри добавил третий палец — теперь боль стала острее, мышцы протестовали, натягиваясь до предела. Генри не спешил, толкая медленно, упорно, вращая, растягивая. Ганс выгнулся, стон перешёл в крик, его тело дрожало, слёзы навернулись на глаза от переизбытка ощущений. Твёрдый член Генри болтался весом у его бедра всё это время, оставляя влажные пятна смазки на внутренней стороне, когда головка случайно задевало её, но не давая ничего больше.       — Пожалуйста… — выдохнул Ганс, голос хриплый. — Хватит мучить… войди в меня.       Генри отстранился, вынимая пальцы — Ганс почувствовал пустоту, мышцы сжались, пульсируя от долгой разработки, всё внутри горело, но было готово. Генри стянул свои брюки до конца. Ганс обернулся, чтобы увидеть его член — толстый, твёрдый с блестящей головкой. Он встал сзади и тут же прижал лицо Ганса обратно к столешнице. Руки снова легли на плечи Ганса — пальцы впились в мышцы так, что оставили новые синяки. Красные отпечатки на коже, как различимый силуэт.       Ганс почувствовал головку члена Генри у входа. Он приставил её, потирая колечко истерзанных мышц, смазывая слюной и предэякулятом, дразня. Твёрдая, горячая, она тёрлась о растянутые мышцы, скользя по слюне и поту, надавливая, но не входя. Ещё одна пытка — головка гладила края, растягивая их лишь на миллиметры, заставляя Ганса выгибаться, стонать от досады. Каждое трение посылало волны жара внутрь, но облегчения не было.       — Ты готов? — прошептал Генри, его голос дрожал от желания.       Член Генри был толстым, пульсирующим и горячим. И в эту минуту не было ничего в мире, о чем Ганс мог бы ещё мечтать.       — Да… — простонал Ганс, толкаясь назад.       Генри вошёл одним толчком — резко, глубоко, головка растянула вход, скользя по стенкам, заполняя пустоту. Ганс вскрикнул — ощущение было сильнее, чем он мог предположить. Словно в него вошли тугой рукояткой копья. Член тёрся о стенки, толстый, растягивая всё внутри до предела, задевая простату с первого движения. Боль от разработки смешалась с полнотой — он чувствовал каждый сантиметр, как член входит, пульсируя внутри в такт биения сердца.       Генри замер, давая привыкнуть, но Ганс уже стонал, тело сжималось вокруг него, мышцы дрожали от переизбытка. Он начал двигаться — выходя медленно до конца, оставляя ощущение пустоты, а потом входя резко, толчком, заполняя снова. Каждый вход — как удар. Головка растягивала, ствол давил на простату, посылая вспышки удовольствия по всему телу. Ганс чувствовал трение — гладкое, но интенсивное, член Генри был горячим и крепким, идеальным.       С каждым толчком он входил глубже, быстрее, бёдра шлёпали о ягодицы. Боль от синяков на талии и плечах усиливалась — Генри сжимал их крепче, пальцы впивались, оставляя глубокие следы, нытьё от хватки смешивалось с трением внутри, делая всё невыносимым. Генри ускорился. Шлепки практически слились в странную монотонную какофонию.       Он наклонился, прижимаясь грудью к спине Ганса, и вонзил зубы в кожу — первый укус, сильный, из которого полилась кровь. Ганс ахнул, боль пронзила его, смешиваясь с удовольствием, тело сжалось вокруг члена Генри. Генри уже трахал его жёстко, ритмично, и кусал снова: на лопатках, вдоль позвоночника, на пояснице. Каждый укус — как вспышка: зубы впивались, кожа краснела, набухала, оставляя фиолетовые отметины. Он кусал много — десять, пятнадцать раз, цепочкой вниз по спине, не жалея, чувствуя, как Ганс выгибается под ним, стонет громче с каждым разом.       — Ты весь в моих метках, — рычал Генри между укусами, его слюна оставалась на коже, смешиваясь с потом.       Ганс не мог ответить — только стонать, его член тёрся о стол, предэякулят размазывался. Руки Генри мяли тело: на талии — хватка такая крепкая, что пальцы оставляли синяки; на плечах — он впивался ногтями, оставляя следы, как от когтей. Боль от хваток усиливала укусы, всё тело Ганса горело — спина в укусах пульсировала, талия и плечи ныли от синяков, вход растягивался от каждого толчка, будто не было возможности привыкнуть к размеру Генри.       Генри ускорился, его толчки стали хаотичными, жёсткими, он вонзал зубы в новый участок спины — у основания шеи, на рёбрах, на боку — оставляя след за следом, пока спина не превратилась в полотно из фиолетовых, красных отметин, пульсирующих от боли. Синяки от рук на талии и плечах набухли, кожа покраснела, каждый сжимающий хват посылал волны жжения прямо в пах. А потом он резко вышел из него одним движением — член выскользнул с влажным, чавкающим звуком, оставляя после себя резкую, почти болезненную пустоту.       Внутри всё горело и пульсировало. Растянутые мышцы судорожно пытались сжаться, но хватали только воздух. Ганс тихо всхлипнул — короткий, надломленный звук вырвался из горла, — и его дыхание стало рваным, прерывистым, с лёгким свистом на вдохе.       Генри отступил на шаг, его собственное дыхание было тяжёлым — грудь вздымалась резко, пот блестел на ключицах, каждый вдох сопровождался тихим, низким рыком в горле. Он сел на стул — старое офисное кресло скрипнуло под его весом, кожаная обивка холодила разгорячённые ягодицы.       Ноги широко расставлены, член торчал вверх — багровый, блестящий от их общей влаги, толстая жила пульсировала под кожей, головка лоснилась, капля прозрачной жидкости медленно стекала по стволу. Генри обхватил основание пальцами — кожа была горячей, скользкой — и медленно провёл ладонью вверх, издавая тихий влажный звук, размазывая всё по длине; при этом он выдохнул с низким стоном удовлетворения.       — Иди сюда, — хрипло сказал Генри, его голос необычно низкий.       Ганс повернулся. Запястья ныли от ремня, кожа ужасно покраснела и саднила от трения. Плечи горели от долгого напряжения, спина была одним сплошным пожаром: каждый укус пульсировал отдельно, как маленькие очаги жара, синяки от хваток наливались тёмно-фиолетовым, кожа вокруг них натянулась и блестела от пота. Его дыхание по-прежнему было быстрым, поверхностным, с тихими всхлипами на выдохе. Он сделал шаг — ноги дрожали, колени подгибались, ступни едва удавалось переставлять по холодному линолеуму кабинета. Последний шаг — и он стоит между широко расставленных коленей Генри, чувствуя жар его тела, запах пота, мускуса и секса, который витал вокруг.        - Повернись ко мне спиной.       Ганс послушался. Генри резко хлопнул по правой ягодице — ладонь ударила с громким, влажным шлепком. Кожа мгновенно вспыхнула огнём, отпечаток ладони проступил ярко-алым. Звонкий вскрик сорвался с губ сразу же, но член заинтересовано дёрнулся в воздухе.       — Садись, — говорил Генри тише, но с той же стальной интонацией, лениво лаская алое кольцо истерзанных мышц, не оставляя сомнений куда Гансу нужно сесть и зачем.       Ганс послушно опустился, чувствуя сначала, как головка коснулась входа — горячая, гладкая, скользкая от их влаги. Он почувствовал лёгкое давление, потом растяжение: мышцы, всё ещё чувствительные и горячие после предыдущего, поддались не сразу, обхватили головку туго, жжением. Ганс выдохнул сквозь зубы — долгий, дрожащий выдох, почти стон, — прикусил нижнюю губу и начал опускаться, как велели — медленно, сантиметр за сантиметром.       Член входил плавно, но неотвратимо: толстый ствол раздвигал стенки, вены тёрлись о внутреннюю кожу, головка скользила, надавливая на простату с каждым движением вниз. Жжение внутри смешивалось с полнотой — он чувствовал каждый миллиметр, как член заполняет его, растягивает, пульсирует в такт его собственному сердцу. Когда бёдра наконец прижались к тёплым и влажным от пота бёдрам Генри, член оказался полностью внутри: глубоко, неподвижно, горячо, заполняя до предела. Ганс издал длинный, низкий стон облегчения и муки одновременно.       Генри тут же протянул обе руки вперёд. Ладони легли на живот Ганса — тёплые, чуть шершавые от мозолей, влажные от пота. Пальцы медленно гладили кожу, обводя напряжённые мышцы пресса, чувствуя, как они дрожат и сокращаются под ладонями. Одновременно Генри наклонился ближе — его горячее, прерывистое дыхание обожгло спину, с тихим хриплым выдохом, почти рыком. Язык — широкий, горячий, влажный — прошёлся по свежим меткам. Он вылизывал медленно, длинными движениями, обводя контуры зубов, оставляя слюну, от которой кожа начинала покалывать и гореть ещё сильнее. Вибрация его тихих довольных стоном передавалась через губы прямо в кожу Ганса.       Где ещё оставались белые, нетронутые участки — на лопатках, вдоль позвоночника, чуть ниже рёбер — Генри прижимался губами и сильно засасывал: губы плотно обхватывали кожу, кровь приливала, кожа темнела, превращаясь в тёмно-красные, почти фиолетовые пятна засосов. Пальцы Генри тем временем нашли соски — уже набухшие, тёмно-розовые, болезненно чувствительные. Он смочил подушечки слюной — пальцы стали скользкими, прохладными от воздуха — и начал массировать: круговыми движениями, то нежно, то резко сжимая, слегка тяня, закручивая.       Каждый щипок посылал электрический разряд прямо в пах — соски твердели ещё сильнее, становились почти каменными, кожа вокруг них сморщивалась от возбуждения; Ганс отвечал короткими, высокими стонами, дыхание сбивалось в хриплые всхлипы. Генри вдруг резко шлёпнул по той же ягодице — сильнее, чем раньше. Ладонь ударила с мокрым, звонким звуком, кожа вспыхнула новым огнём. Мышцы внутри сжались вокруг члена, заставив Генри тихо зарычать — в этот раз низко и протяжно.       — Двигайся, — приказал он, сжимая сосок чуть сильнее, одновременно поглаживая живот другой рукой, чувствуя, как под пальцами дрожит кожа.       Ганс начал двигаться — медленно сначала: поднимаясь, чувствуя, как член почти выходит, оставляя жгучую пустоту, потом опускаясь — резко, до упора, с влажным шлепком ягодиц о бёдра Генри; каждый спуск сопровождался его громким, протяжным стоном. Потом быстрее: бёдра поднимались и опускались, мышцы горели от напряжения, пот стекал по спине, смешиваясь со слюной Генри. Ягодицы шлёпали о кожу Генри ритмично, грязно, слишком откровенно и от того абсолютно прекрасно.       Генри продолжал. Пальцы по-прежнему массировали соски — то нежно кружа, то резко щипая до лёгкой боли; ладонь гладила живот, иногда сжимая кожу, оставляя красные следы от ногтей; язык снова и снова возвращался к спине — вылизывал свежие засосы, прикусывал края старых укусов, оставляя новые влажные метки, от которых кожа горела и покалывала.       Ганс скакал уже неконтролируемо — быстро, жадно, каждый спуск сопровождался стоном, голос срывался в хрип, слёзы текли по щекам от переизбытка ощущений. Тело было одним сплошным пожаром: синяки на талии и плечах ныли при каждом движении, спина пылала от вылизанных укусов, свежих засосов и слюны, соски пульсировали под пальцами Генри, внутри — толстый, горячий член, который он сам насаживал снова и снова, чувствуя каждую вену, каждое биение; его стоны стали непрерывными, высокими, почти криками.       Он кончил внезапно, без прикосновений.       Тело содрогнулось, мышцы внутри судорожно сжались вокруг члена Генри — простата запульсировала, и сперма выплеснулась слабыми, горячими толчками — на линолеум перед ним, оставляя липкие, остывающие следы. Ганс закричал, переходя в долгий, срывающийся стон. Дыхание остановилось на секунду, потом ворвалось судорожным вдохом.       Генри выдал глухой громкий стон, в эту же минут, как мышцы обхватили его член, он схватил Ганса за горло — пальцы обхватили стенки шеи крепко, перекрывая воздух ровно настолько, чтобы мир сузился и кровь застучала в висках. Одновременно он наклонился вперёд и вонзил зубы в кожу между лопаток — глубоко, агрессивно. Кожа порвалась слегка, горячая боль пронзила спину, смешавшись с послевкусием от оргазма. Генри издал протяжный, рычащий стон прямо в кожу.       Он держал его зубами словно свою добычу и начал двигаться сам — короткими, резкими, рваными ударами внутрь. Вбивая член снизу, каждый раз до предела, бёдра бились о ягодицы с громким шлепком, головка била по простате снова и снова — быстро, безжалостно, как молот; его дыхание стало тяжёлым, рваным, с низкими рыками на каждом ударе.       Генри кончал с низким, звериным рыком — звук вырвался из горла длинно, протяжно, зубы всё ещё впивались в спину, рука на горле сжималась до предела. Сперма выплёскивалась внутрь горячими, густыми толчками — глубоко, обильно, заполняя Ганса, пока тот ещё дрожал от собственного оргазма, мышцы внутри продолжали судорожно сжиматься. Генри не отпускал ни шею, ни укус — держал его так, прижатым, заполненным, помеченным до последнего сантиметра тела; его рык постепенно перешёл в тяжёлые, хриплые выдохи.       Только когда последние спазмы утихли, он медленно разжал пальцы на горле. Ганс жадно вдохнул — воздух вошёл со свистом, кашель смешался с прерывистыми тихими всхлипами. Тело обмякло, всё ещё насаженное на член, который медленно расслаблялся внутри, оставляя ощущение тепла и влаги.       Генри откинулся на спинку стула, тяжело дыша — глубокие, медленные вдохи, с лёгким хрипом на выдохе, — и провёл ладонью по влажной, горячей спине Ганса — по всем укусам, засосам, синякам, красным полосам от ремня, чувствуя, как под пальцами дрожит кожа.       — Весь мой… — выдохнул он хрипло, голос всё ещё дрожал от оргазма, дыхание тяжёлое, но уже успокаивающееся. — Каждый сантиметр. Ты доволен, Ганс?       — Да… — Ганс откидывается назад, шипя от ощущения, когда спина касается крепких потных мышц. — Поцелуй меня и развяжи ремень, хорошо?       — Конечно.

***

      Весь отдел сортировочного цеха собирают на экскурсию. Человек тридцать. Палатки. Зефир у костра. Лес. Экскурсия к водопаду и рассказы про праведного Кира. Ночью они с Генри не спят, но рядом слишком шумно, чтобы уединиться. Они уходят в лес. Где-то неподалёку от лагеря на опушке горит странный свет, будто бы от фар. Они, не сговариваясь, пробираются вперед. Это не машина, а снегоход.       Мужчина на снегоходе выглядит знакомо. Он знает его лицо, но откуда?       — Генри, Ганс… — проговаривает он в привестствии.       Одного глаза не хватает, но усы все те же. Ян Жижка. Он был частью «Люмона». Инженер, который отмыл неплохую сумму на материалах и поссорился с Ганушем.       — Ян! — Ганс не может поверить своему счастью. — Вы помните меня?       — Конечно, я помню тебя. Я тут ради встречи с тобой.       — Как вы могли знать? — Генри вдруг вертит головой недоверчиво.       — Сколько прошло лет? — Ганс спрашивает главное.       — Шесть.       — Обожемой, — проговоривает Ганс себе под нос. — Обожебоже, шесть целых шесть.              — Ганс, у нас мало времени, — он тушит фары. — Мне нужна твоя помощь.       — У нас есть только карта, Ян, — Ганс спешит вытянуть её и отдать. — Но всё остальное. Они держат нас, как пленников.       — Всё хорошо, — он берёт карту. — Мы следили за твоей интрой. Генри и Ганс, ваши протеже они близки, кстати. Рад, что вы команда и в этом мире.       — Да, мы уже сами поняли. Это хорошо, очень хорошо, — Ганс улыбается. — Ты должен вытащить меня. Он поменял нас местами, я не знаю, с чего начать.       — Мы всё сделаем, Ганс, — он хмыкает. — Команда собрана. Они рисковые люди, но надёжные. Будет взрыв.       — Взрыв? — Генри хмурится.       — Где вы расположены?       — Подвал, минус какой-то этаж. Мы сжигаем мусор.       — Тогда вам надо продержаться там. Как только мы снесём верхнее крыло твой путь к менеджерскому крылу. Бейся и дерись хоть зубами, хоть чем, но ты должен найти переключатели в комнате охраны. Радциг справился с помощью некоторого Богуты, справитесь и вы.              — Радциг жив? — Генри спросил с надеждой.       — Он в коме, но мы работаем над этим. Он герой, парень. Интра и экстра со всех сторон герой.       — Если я выберусь, то сумею помочь ему, — Ганс тут же успокаивает. — Это моя технология, я знаю, как она работает.       — В комнате охраны есть переключатели. Но тебе надо готовиться к худшему, они наверняка улучшили протокол после Радцига.       — Они не знают про Богуту. Мы виделись с ним, жук и словом не промолвился.       — Теперь у вас есть шанс убедить его.       — Он будет рад, что Радциг жив, — Генри подтверждает.       — Не унывайте, хорошо? — Жижка вдруг говорит по-отечески. — Если не выйдет первый раз, то не глупите и ждите другие шансы. Мы вас не оставим.       — Ты должен рассказать Генри и Гансу, — вмешивается он. — Пусть они помогут, знают, что происходит.       — Они не твоего помола люди, Ганс, — Жижка говорит как есть. — Правда только даст им повод сбежать поскорее подальше от «Люмона». Они не будут драться за вас. Не со всем, что тут твориться. Но я попробую что-то придумать.       — Что нам делать?       — Всё случится следующий раз, как вы откроете глаза. У вас нет особенного способа подготовиться.       — Почему ты не связался с нами раньше?       — Мы дождались этот момент, не так ли? Вне пределов «Люмона», когда вы оба тут.       — Если бы мы не вышли в лес? — Генри морщится.       — План был выкрасть вас из палаток. Это только совпадение, что вы сами нашлись.              Жижка включает крохотный фонарик. И что-то быстро отмечает на карте. Это не их карта.       — Почерк Радцига, — Генри нервничает, но узнаёт сразу.       — Тут отмечено все важные места с названиями и… даже стрелочками. Разберетесь?       — Да, конечно! Да! — Ганс кивает.       — Вот и славно, малыш. Вот и славно.       — Зачем вы помогаете нам?       — Пытаюсь спасти жопу Гануша. Дурак дал бразды правления этому Отто фон Бергову и Иштвану. Сучьи дети хотят начать войну. Они готовят солдат, Ганс. Их тайный план. Гануш не хочет этого видеть, но спецслужбы медленно заносят финансирование тем пешкам, у которых нет совести.       — Я не должен был создавать эту технологию.       — Мы много чего не должны были делать. Но уже как есть.

      ***

      Их последняя ночь в палатке ощущается как откровение. Словно они перед битвой, которая вот-вот нагрянет и им её точно не пережить. Столько секса и поцелуев внутри «Люмона», но только это ощущается впервые настоящим.       — У меня есть ещё одна история, — Ганс начинает. — О двух рыцарях.       Последние слова, которые он проговаривает со слезами на глазах не те, которые он должен произносить.       — Если с тобой что-то случиться, Генри, то я не знаю, как буду жить без тебя. Что бы нас не ждало, ты не должен быть частью этого. Разреши мне спасти тебя?       — Ганс, — он покрывает поцелуями его лицо. — Я люблю тебя. Я люблю тебя… Ты спросил тогда, верю ли я тебе. Я верю. Во всё. Ты подарил мне жизнь, о которой можно только мечтать. Ты… всё, что у меня есть. Пожалуйста, прошу тебя, не думай обо мне.       — Генри… — Ганс пытается прервать его.       — Ты заслуживаешь свою свободу, — но Генри договаривает. — Как бы ты не пытался спасти меня, уберечь, я же буду пытаться изо всех сил освободить тебя. Вернуть тебе твоё место, которое твоё по праву. Там в том мире. Чего бы мне это не стоило. Ты заслуживаешь… заслуживаешь право снова радоваться всем вещам, которые у тебя отняли.       — Генри, — он говорит тихо. — Я хочу показать тебе их. Я хочу, чтобы мы оба были свободны. Мне не нужен мир без тебя.       — Ты что-то придумаешь. Ты придумал это, — Генри указывает на чип в своей голове. — Ты способен придумать даже большее.       Поцелуй нежный и короткий, как клятва.       — Я люблю тебя, Генри, — он плачет. — Моя прекрасная первая любовь, моё самое большое счастье. Ты не знаешь, что делает со мной мысль о том, что я тебе могу потерять.       — Я знаю, — Генри шепчет у шеи. — Знаю, лучше всех.              

Ганс

на кухне экстры Генри, дорассказывая всю историю

      Мужчина перед ним не выглядит злым или расстроенным. Скорее сосредоточенным. Ганс не думал, что домашняя еда вызовет в нём столько эмоций, но он доедает уже третью тарелку. Генри молча накладывал ему порцию за порцией всё это время. Но теперь тарелки были пустыми. Разговор закончился. Между ними повисла тишина.       — Хочешь выпить? — спрашивает Генри наконец.       Алкоголь. Он даже никогда его не пробовал в той мере, в которой обязаны попробовать все подростки раз в жизни. Шесть лет опыта вырваны из него, как хорошо засевший зуб и теперь на его место зияет ощутимая раздражающая пустота. Словно теперь ему не хватит сил пережевать даже самые обычные события.       — Я никогда не пил, — он пожимает плечами. — Это должно помочь расслабиться?       — Черт, прости, — Генри почесал у виска. — Я просто не понимаю, как это уложить в голову. Тебе не больше семнадцати, но ты в своём теле, которое старше. Это всё кажется…              — Фантастикой, — Ганс подтверждает. — Я понимаю. Я тоже был не в восторге.       — Во всяком случае, у нас есть Жижка, — Генри отходит к шкафчику с выпивкой, достаёт бутылку и два стакана. — Завтра мы начнём медленно распутывать всё это и придумаем, как лучше начать исполнять твой план. Но пока что нам нужен отдых.       — Ты не собираешься злиться, что твой Ганс теперь, возможно, никогда не вернется к тебе?       — Ты хочешь, чтобы я злился?       — Это было бы ожидаемой реакцией.       — Ты не сильно злишься, что твой Генри мог теперь навсегда исчезнуть.       — Если я начну об этом думать, то я не смогу мыслить здраво.       — Тогда мы мыслим одинаково, — Генри наливает два стакана. — Уже что-то.       Он бьёт один стакан об другой, чокаясь.       — За знакомство.       — За знакомство, — Ганс отвечает так же угрюмо, пробуя виски.        Он узнаёт вкус. В детстве он воровал немного у Гануша. А теперь вот его полноправный собственный стакан. Жидкость приятно обжигает горло.       — Мой Ганс пил, как лошадь, — Генри улыбается как-то особенно. — Тебе будет мало одного стакана, чтобы опьянеть.       — Я не спросил у тебя ничего о тебе и другом Гансе, — он вдруг понимает.       — Ты думаешь, что это стоящий рассказ?       — Будет грустно напиваться в тишине, как считаешь?

***

      Когда он достаточно пьян, то сон начинает подкрадываться к нему. Генри осторожничает, но забота там. Забота, которая была в душе. Забота, которая была весь это вечер. Наверно, это неплохо, когда некоторые вещи нерушимы в человеке, как бы ты не пытался перекроить его мозги. Наверно, чувства живут не совсем в мозгу. Может, они живут глубже? Может, кто-то из философов был прав и существование нашего сознания это не только химия тела? Чертова душа. Вот чем это может быть.       — Ганс, — Генри аккуратно присаживается рядом с ним у дивана. — Тебе будет удобнее спать в кровати, чем на диване.       — Генри, — он вдруг спохватывается. — Я не спал… я только вспомнил сейчас, что я не спал всё это время.       — Вы были на ночевке с палатками… — Генри гладит его волосы зачем-то, но он слишком устал, чтобы возражать.       — Мы не сомкнули глаз. Генри никогда не видел рассвет и боялся его пропустить.              Генри выдыхает, немного веселее, чем должен.       — Это многое объясняет. Я выполз из «Люмона», как побитая собака на следующее утро.       Ганс и сам не смог сдержать улыбку.       — Что если мне приснится кошмар? — это детский вопрос, но он так пьян, что все глупые мысли тут же слетают с языка.       — Ты будешь спать крепко, — Генри шепчет. — Пойдём, я помогу тебе лечь в постель. У Ганса шикарный матрас, он подбирает только самое лучшее для себя. Это стоит того.              Ганс поднимается.       — Напыщенный засранец, этот твой Ганс, — он говорит немного веселее, поддаваясь хорошему настроению Генри.              — Что есть, то есть.       — Зато ты во всех обликах галантный рыцарь, — Ганс идёт с ним, опираясь на плечо. — Прекрасный Галахаад.       Генри ничего не отвечает, в этом молчании что-то спрятано, но Ганс не знает, что именно. Вскоре его голова падает на подушку. Его укрывают одеялом и матрас действительно прекрасен. Генри собирается уходить.       — Стой, — Ганс зовёт его. — Останься, я… мы… — это так глупо и он так пьян, он просто должен заставить себя молчать. — Я не привык оставаться без него.       — Ганс… — между губ мужчин проскакивает что-то настолько болезненно щемящее, что ему на секунду кажется, что это слова человека, который сдерживает слёзы. — Конечно, хорошо…       Он осторожно взбирается в постель и ложится поодаль.       — Вот так, лучше? — он спрашивает тихонько.       — Спасибо.       Он переворачивается на спину, и слёзы льются по его щекам. Он ничего не может поделать. Они превращаются в громкие всхлипы. Во что они его превратили, если все эти вещи, которые были простыми и понятными, теперь заставляют его чувствовать самым счастливым человеком из когда-либо живших. Как дикое, запуганное животное, которое выкупили со скотобойни и разрешили спать на коврах.       Это то, чего он стоит как человек? Еда, алкоголь и сон в постели?       Рука Генри застывает у него на запястье, потому что он, видимо, не слышал его вопросов всё это время. Ему ничего не остаётся, как вцепиться в эту руку — осколок родного. Только запах и форма, без наполнения нужной душой. Что-то пустое и фальшивое, но необходимое. Но он всё равно хватается. Как детёныш мартышки, которой в клетку положили кусок меха, эрзатц-мать в мире сотканном из стен и прутьев.       Генри обволакивает его в своих объятиях. И под биение чужого молчаливого сердца он засыпает в бестелесной темноте.