Разделение

Генри

внутри ещё одного утра, когда его жизнь перевернулась

с ног на голову и упрямо не хочет становиться проще

      Ганс спит в его руках, словно хрупкая птица, которую он вытащил и силков в зимнюю пору. Его сердце обливается кровью. Он так сильно ненавидел себя за то, что в нём живёт дикий зверь, который может причинить боль Гансу. Воображал поверхностного зарвавшегося идиота, который не научился думать дальше своего члена.       Но теперь правда перед ним, и ему так больно. Двое детей, которые гниют внутри этого чертового подвала, не зная ничего лучше, чем кричать о себе через последнее, что им принадлежит в этом мире — собственные ненадёжные, хрупкие оболочки.       Они кричали так громко, но они отказывались слушать. Слова Ганса в гостиной, жалость к их любви, к их чувствам, сочувствие и тепло вплетенные в его фразы. Он высмеял его. Дал цинизму просочиться. Он был зол и ревновал. Он хотел только своё и только для себя, пока сам Ганс жертвовал инстинктивно собой ради блага других. Тех, кого не мог знать, но жалел и понимал, потому что в нём было больше добра и нежности.       Весь резкий в своих выражениях, пьяницы и гуляка, но оказалось, что он из них двоих по-настоящему благородный и эмпатичный человек. Тот, кого люди представляют, когда говорят о великих писателях, лидерах и мечтателях, которые меняют мир.       Весь этот огромный вес его личности был тут с ним. Он дышал им, будто просто втягивает уличный воздух, не понимая что прикоснулся к чистоте самых нетронутых далёких диких лугов, которые недоступны обычным смертным.       А теперь его нет.       Вместо него в его руках ещё один человек. Ещё один гений. Та же нетронутая чистота, но так же жестоко истерзанная всей примитивной жестокостью этого бесполезного мира.       Генри хочет сказать, что это другое. Что это другой человек, что он ничего не чувствует. Но это неправда. Он хочет держать этого Ганса так же крепко, как своего. Он не может даже позволить себе представить, как он оставит его разбираться со своими бедами.       Генри из «Люмона». Его Генри, который первый полюбил Ганса, был прав. В этом мире и в том, Гансу есть на кого положиться.       Но такое ли это невинное чувство? Почему на самых задворках своего разума ему приходится бороться с желанием сжать этого Ганса крепче в своих руках? Почему рассматривая его безмятежное сонное лицо, его зубы стиснуты, в попытке отказаться от поцелуев у висков.       Все эти нежные черты. Тонкая краска его прекрасной бархатной кожи. Деликатные тонкие пальцы и прекрасный белый пушок волос, который рассыпается по телу золотым сиянием. Всё это… зовёт. Его тело в двух мирах слишком хорошо выучило сладость, которую за собой притягивает отсутствие границ.       Это его право. Ганс принадлежит ему.       Вот, что за песня поёт в его похмельном мозгу, когда ладонь сама собой скользит вдоль талии. Когда он кладёт голову на подушке ближе, почти позволяя их носам и лбам соприкасаться. Когда между его ног горит желание, и рука соскальзывает ниже, к косточке таза и вдоль бедра.       Ему приходится прикусить губу, когда Ганс легко выдыхает. Он замирает в своём движении, даже не напуганный, просто сдерживая себя, потому что так нужно. Рука поднимается с бедра и ложится на щеку. Большой палец аккуратно проходится по розовеющим приоткрытым губам. Внутри снова всё простреливает от волны возбуждения.       «Ты переходишь черту с подростком, Генри»       «Это подросток делал в своей вещи хуже, чем они с Гансом позволяли себе придумать в свои двадцать два»       «Это не даёт тебе разрешение переходить черту»       Он переходит черту. Вот так просто. Словно ничего в мире никогда не было способно остановить от этого решения. Рука соскальзывает с губ и ложится на шею. Он подтягивает их лица друг к друга, а потом и тела. Ганс тоже возбуждён и крепко. Легкой «ах» вылетает из его рта и Генри ловит это звук своими губами, пока он не успел раствориться.       Птица замирает в его руках, которые камнем удерживает её. Пульс трепещет в хрупком тельце, словно вся она состоит из биения невыносимо крепкого сердца среди пустотелых косточек. Генри позволяет себе ворваться ногтями, спутывая хрупкие пёрышки.              Ганс поддаётся ему навстречу, как поддаются изголодавшиеся животные навстречу руке, что тянет еду. Осторожно и с опаской, но не в состоянии устоять. От этого зависит их жизнь.       Бёдра толкаются ему навстречу и Генри улыбается, наконец-то отпуская губы. Голубые глаза смотрят на него с какой-то странной нерешительностью и расчётом. Генри только проводит подушечкой большого пальца, убирая блеск слюны.       Он дурак. И так далёк от того, чтобы назвать себя хорошим человеком. Но он человек, которого оставили в комнате с топором и котом. Что ему оставалось сделать? Если в темноте ничего больше не происходит?       Ганс по-прежнему молча смотрит на него, не проронив ни слова.       «Это не согласие, Генри»       «Это и не отказ»       «Ты заставляешь его выбирать то, что не угрожает ему»       «Я не угрожаю ему. Я хочу его. Это разные вещи»       Генри позволяет себе только, то что ему нужно. Ему нужно биение порхающих ослабленных крыльев, хрупкое легкое тело в его руках, чтобы чувствовать, как желание спасти и оберегать отрежут от него другие мысли. Превратиться в существо, которое живёт ради любви, которое любит то, что не его по праву. Потому что тот, кто ему нужен не вернется в эти дни. Тот, кому нужен настоящий Генри, ушел и стены горят.       Он стискивает Ганса в своих руках с жадностью, но и нежностью. Проводя по его телу, закапываясь лицо у его груди, вылизывая и целуя ключицы. Его рука скользит вдоль пресса к груди. Широкая ладонь бороздит просторы теплой кожи, словно он портной, которому досталась партия самого дорого шелка.       Ганс напряжён, но его бёдра вздрагивают от каждого прикосновения. Генри переворачивает его на спину и задирает чертову футболку, впиваясь нежными поцелуями у рёбер. Целуя и целуя, пока хватает воздуха. Рука скользит ниже. Пижамные брюки мокрые насквозь, где пижамные брюки натянуты вокруг напряженной головки.       Генри подтягивает его снова рукой за шею к своим губами, массируя большим пальцем подбородок. Поцелуй грязный и влажный. Ганс отвечает ему на поцелуй, но не касается. Его руки вдоль тела. Он так возбуждён, безбожно, абсолютно грязно возбуждён, но сдерживает себя. Это должно быть грустно, но Генри только думает о том, как это красиво.       Он совсем поехал головой от страсти. Что Ганс натворил с ним? Каким человеком он его оставил?       И всё же губы под ним мягкие и скользкие, тёплые и уже податливые до той степени, что он может войти языком и не встретить ни капли сопротивления.       — Вот так, — шепчет Генри ему между губ. — Вот так…       Ганс смотрит на него с открытым ртом, не мигая. В его глазах нет слёз или страха. Генри рад. Рад, но даже если бы они были там, то это не помогло бы ему остановиться.       — Что я творю, Ганс, — Генри снова накрывает рот, вылизывая его рот, сталкивая их языки, вбивая его в чертову подушку всей силой своего поцелуя, заставляя блондина под ним задыхаться и стонать, отпихивая его руками в грудь. — Что я творю…       Руки скользят вдоль тела. Пальцы застревают у резинки. Он медленно кусает уже порядком истерзанный рот. Мужчина вздрагивает под ним, но голова так соблазнительно откинута назад и голубые глаза едва видны под ресницами.       «Ему нравится»       «Это то, как его тело привыкло реагировать»       «Моё тело тоже привыкло. Кто из нас больше заслуживает сочувствия»       «Ты просто возбужденный кретин»       «Да, я возбужденный кретин, который выпивает всё блаженство мира из самого его источника»       Он лишь дразнит его член, натягивая и отпуская ткань вокруг члена так, чтобы влажная ткань скользила по чувствительной головке. Его рот сверху на прекрасно твёрдом розовом соске. Язык ходит по нему и надавливает, дразнит. Дрожь Ганса становится интенсивнее. Но он по-прежнему не выдал ни одного стона, ни разу не двинулся навстречу разрядке, не коснулся ни себя ни другого.       Ни одного саркастичного комментария, команд и постоянных просьб, никаких дёргающих его за ворот и запястья рук. Этот Ганс любил отдавать контроль, вот что это было. Он всё делает правильно. Это то, что ему нужно. Он угадал.       Он осматривает своё сокровище ещё раз с ног до головы. Алая краска растекшаяся по алебастровой белизне, тяжелое глубокое дыхание, твёрдо стоящий член, который готов взорваться в любую секунду. Генри ничего не делает просто лежит между его ног, лениво любуясь и думаю о том, что может произойти дальше.       Проходит минута. Голубые глаза смотрят на него с каким-то усилием, но его недостаточно, чтобы оно звучало как согласие. Генри не нужно согласие, чтобы закончить, но ему до ужаса любопытно, как оно может выглядеть.       Ганс поднимает руку, она опускается ему на губы и он повторяет его движение большим пальцем. Генри улыбается и опускает собственные ресницы, нежно обволакивая пальцы теплом своего рта, его язык скользит вдоль фаланг, надавливает кончиком языка на кончики подушечек, пока не вбирает их до предела, крепко сжимая между своих губ. Он стонет, конечно, потому что это пальцы Ганса в конце концов.       Когда после всех своих стараний он наконец-то открывает глаза, то Ганс смотрит на него широко и жадно, с каким-то нескрываемым сортом изумления, и чтобы добавить эффект, он берёт руку за запястье и проводит языком одну длинную линию от основания ладони до кончиков указательного и среднего пальцы, вбирая их ненадолго в рот и зубами дразня подушечки.       И теперь бёдра наконец-то сдаются. Ганс толкается вперед, выгибаясь дугой. Всё это время Генри держит его за запястье. Взгляд голубых глаз возвращается не к нему, но к тому что ниже. Его собственный член аккуратно очерчен тканью светлых боксеров.       Он перекидывает Ганса через себя, усаживая его себе на грудь задницей и сдёргивая грубо рывком пижамные штаны. Он едва успевает схватиться за спинку кровати для равновесия, пока Генри полностью поглощён видом перед собой. Аккуратный розовый член с покрасневшей головкой, с которой тоненькими ниточками сочиться прозрачная смазка, пачкая ему грудь.       Он собирает влагу пальцами, подхватывает нити языком. Но потом поднимает взгляд, чтобы встретить обладателя члена, который сейчас так нежно скользит вдоль его щеки. Генри открывает свой рот и кладёт два пальца парню в рот. Вот и весь разговор.       Под пальцами тут же набегает слюна, которая стекает по ним. Ганс делает легкое движением бёдрами и член соскальзывает с щеки, проваливаясь головкой в лунку рта. Застревая на языке и пачка его всё больше солёным предэякулятом.       Генри ничего не делает. Теперь его очередь оставлять руки вдоль тела. Ганс смотрит на него со странной смесью раздражения и желания.       «Давай, я знаю ты хочешь этого» — язык Генри плоско лежит под головкой, которая то и дело подрагивает, пульсируя жарко и мощно.       Когда член врезается ему в рот и он слышит сдавленный красивый стон, то его губы растягиваются в улыбке невольно. Он ложится удобнее и принимает положение, в котором ему будет легче взять его целиком в горло. Ганс смотрит на него странно.       Только в этот момент он понимает, что возможно именно до этого трюка у этих двух не дошли руки. Да и откуда они могли набраться подобного. Поэтому он помогает ему разобраться с его новой задачей. Рука Ганса на макушке. Крепко сжимает волосы. Свои собственные руки он кладёт ему на прекрасную упругую задницу.       Он подталкивает его вперед, но ещё не понимает, что требуется и только, когда Генри толкают его сильнее, член наконец-то проваливается глубже. Генри стонет, окутывая вибрацией головку. Ганс смотрит широко и изумлено. Но Генри уже подталкивает его двигаться.       Какие-то две минуты раскачки, и его сладко трахают в глотку. Жадно и со всем рвением и страстью. Он пытается иногда хватать воздух, останавливая Ганса одной рукой, но в остальное время позволяет своей второй руке медленно сжимать собственную головку.       Звуки у них выходят особенно хорошими. Влажные, хлюпающие и хлопающие от ударов. Иногда даже проскакивает легки шлепки яиц Ганса об его подбородок. И стоны… сколько бесконечных красивых стонов. Его прекрасная певчая птица в саду всех наслаждений. Ещё немного песен и она сумеет взлететь ввысь к небесам. Как же прекрасны её оперение и размах крыльев, когда Генри смотрит на них сверху вниз из-под своих испачканных слезами ресницы. Как видение. Как мираж из другого мира. Идеал, которому нет равных.       Наконец-то высокие ноты сливаются в испепеляющие крещендо. Рот и губы Генри залиты тёплой спермой, которую он тут же проглатывает, заботясь о следующих остаточных каплях, которые могут упасть ему в рот. Ганс распускает кулак и выпускает его волосы. Обессиленный он опадает ему на грудь.       Генри ловит свой момент, стискивая его снова в своих руках и целуя, смешивая вкус спермы со своего языка с чистой слюной. Птица в его руках уже не трепещет, поэтому его обвивают руки, тянут к себе, по нему проходятся ногти. Его целуют с жаром и силой.       «О…» — проноситься у него в мыслях вместе с чувством странной легкости и свободы.       «Я ждал этого всю жизнь»       «Ты изменщик, Генри»       «Нет… просто, это Ганс. Это только Ганс. Который может полюбить меня во всех мирах, а я могу полюбить его в ответ»       «Оправдание»       «Нет, это… свобода»       «Отстутствие совести»       «Тот Генри чувствовал бы тоже самое к моему Гансу»       «Как же ревность?»              «Я просто осознал, что это так просто… любить. Я хочу любить, я не хочу думать»       Это перемена в воздухе, которая вырывает его из забытья. Ганс между его ног. Он не даёт ему никаких шансов играть в игры. Только быстро стягивает белье, и ту же жадно берёт член в свой рот. Как будто кто-то держал его на цепи месяц, не давая сделать именно это.       Он не берёт его глубоко, но всё, что он делает просто с головкой… Генри умирает и воскресает двести раз в секунду, чувствуя всё: язык под уздечкой, вакуум, натяжение, скорость, давление и ритм.       Певчая птица закрутила сокола, помогая ему насадиться легкими на острый длинный шип. Он клекочет, даже не стонет, и уже тем более не дышит. Его тело вздрагивает. Он плачет, черт возьми, потому что он не знает, что он должен со всем этим делать.       Он должен был уже кончить эоны лет назад, но застрял на вечность в мучительной ласке этого прекрасного, но жестокого в своей нежности рта.       Когда он приходит в себя после оргазма, то не понимает ничего. Обрывки диалога с самим собой кажутся ему отрывками сна. Холодное чувство стыда рвется по позвоночнику. И только одна мысль: «Что я натворил?».       Ганс заходит в комнату, вытирая своё обнаженное тело длинным махровым полотенцем и тут же, откидывая его прочь в корзину для белья. Мужчина садится к нему на кровать, обволакивая одну щеку ладонью и осторожной целуя вторую.       — Ты раздет…       — Прекрасное чувство, — Ганс смеется. — Вдоль коридоров особо голым не походишь. К тому же нас двое без одежды, поэтому всё в порядке.       Генри смотрит на себя. Он вытерт насухо и действительно раздет.       — Я… не должен был, — он звучит, как человек полный раскаянья, но что это меняет. — Я не знаю, что на меня нашло.       — Могу я кое-что спросить? — Ганс хмурится, рассеяно проводя по волосам на груди Генри.       — О, это один из таких вопросов… — Генри смотрит на их два голых тела. — Может, лучше не стоит?       — Раз уж наши члены побывали друг у друга во рту, то мы можем немного перейти рамки допустимого.       — Господи… — Генри краснеет, но в то же время рад услышать почти родной циничный сарказм. — Спрашивай, только больше не говори ничего подобного вслух.              — Сколько примерно раз твой Ганс брал у тебя в рот?       Он закрывает рукой глаза, краснея до пунцового цвета. Ганс только смеется, хлопая его по груди ладонью.       — Ну же сколько, — Ганс не унимается, расталкивая его. — Я хочу услышать цифру.       Генри не отрывает руки от глаз. И только пальцами руки показывает жест, слабо напоминающий цифру ноль. Ганс смеется и проводит языком внутрь колечка. Генри тут же открывает глаза, отдёргивая руку.       — Ты вырубился, даже не кончив, — Ганс наконец-то объяснил ему, вплетая пальцы ему между волос и стелясь по груди, как огромная гибкая кошка. — Ничего более очаровательного в жизни своей не встречал. А ведь у меня есть целая отдельная твоя версия, с которой мы перепробовали всё, что могли. Но, видимо, все Генри полны сюрпризов…       Генри смотрел на него широко распахнутыми глазами.       — Ты не считаешь, что я завёл нас в неразрешимую моральную дилемму?       — Это я завёл всё человечество в эту дилемму, Генри, — он выдыхает, оставляя поцелуй у его шеи. — Просто, не думай об этом. Секс — это секс. Мы оба не можем без него и оба выглядим, как люди, которые возбуждают нас больше всего. Это неизбежное сочетание для неизбежного исхода, — он пожал плечами, а потом улыбнулся очень мило. — Но я рад, что нам не пришлось долго топтаться вокруг да около. Мне действительно не помешало немного расслабиться и прочистить голову после всего.       — Тогда я спокоен, но только потому, что ты так считаешь и сказал мне. Когда передумаешь, или что-то измениться, то ты должен будешь мне сказать, хорошо?       — Договорились, — Ганс аккуратно провёл пальцами по его щеке, успокаивая. — Кстати, я немного подумал о нашем вчерашнем разговоре.       Генри аккуратно положил руки ему на спину, возражений не последовало и он немного расслабился, позволяя Гансу вести их дальше в его темпе.       — Они усовершенствовали чип без меня, — Ганс теребил спутанные волосы Генри. — Моя интра страдает от клаустрофобии, как и я. При том, что у неё нет видимых причин испытывать этот значительный страх. Но в твоём случае…       Ганс стал немного мягче и серьезнее. Он не хотел ранить его, вороша воспоминая. Генри дал ему знак, что всё в порядке.       — Ты рассказал мне про пожар, — Ганс выдохнул. — Но интра Генри. Наша работа была про сжигание мусора. Знаешь, пламя всегда было рядом, но он никак не реагировал. Его страх был разделен лучше, чем мой. Там в том кабинете, ты не чувствовал ни капли своей боли из настоящей жизни.       — Хоть кто-то из нас, — Генри был честен. — Может, после всего, это ему стоит вернуться в настоящий мир и прожить его без груза вины.       — Не говори так, Генри. Я могу придумать, как совместить мои воспоминания. Это займёт время, но мы все станет целыми людьми.       — Как ты вместишь внутрь себя две жизни? — Ганс спросил как-то слишком прямо, но у него не был идей как это можно сделать иначе. — Шесть лет… совсем других лет. В его отдельном аду, из которого он едва выбрался только в этот последний месяц.       — Мы не можем клонировать людей, Генри, — Ганс погладил его плечо. — Если соединение будет невозможно, то это нам настоящим людям придется идти дальше. Как бы мы много не потеряли. Я тоже останусь без человека, которого я люблю. Но если всё пойдет наперекосяк, мы умрём все вчетвером.       — Мы не должны спешить куда-то? Спасать мир прямо сейчас?       — Нет, не должны, всё в порядке. Жижка должен отсидеться с бандой и дать нам знак, когда всё утихнет. Иштван позвонил и объяснил, что наши документы с просьбой об увольнении были утеряны из-за взрыва. Наш отдел не пострадал, но общие коммуникации нарушены, поэтому работу восстановить в данный момент нельзя.       — Если честно, это лучшая новость из всех, — Генри обнял его в своих руках, перевернул и поцеловал в обе щеки, словно они только что сорвали солидный куш. — Мы можем тогда спокойно заняться завтраком, а потом я хочу кое-что показать тебе.       — М-м, ещё завтрак, тебе было мало, большой парень? — Генри застыл, это было слишком в стиле его Ганса. — Это только шутка.       — Да… — он замотал головой. — Но кроме шуток, что ты хочешь? О чем ты мечтал больше всего, пока сидел там в Люмоне?       — В независимости от моего ответа, есть шанс, что ты приготовишь его голым?       — Господи, забудь всё, что я сказала о своём Гансе. Он Дева Мария и святой мученик в одном флаконе, в сравнении с тобой.       — У твоего Ганса не было столько бесполезного времени для сидения в скучной комнате. Это накладывает свои тонкости.       — Еда, Ганс! — Генри смеется. — Скажи мне, что ты хочешь или я приготовлю на свой вкус.       — Ты умеешь делать молочные коктейли?       — Какой вкус?       — Банановый?       — Что-нибудь ещё?       — М-м-м, — Ганс развалился на постели, складывая руки на животе. — То, что ты больше всего любишь на завтрак и молочный коктейль. Подходит?       — Подходит, — Генри оставляет поцелуй у мочки уха.       

      ***

             Это было прекрасным решением, что они переспали с самого утра, потому что слушая эти стоны, с которым Ганс поглощал еду, он бы не отделался просто минетом. Он бы взял его прямо тут на этом столе.       Генри приготовил для них всего лишь сладкие медовые блинчики, пышные кукурузные булочки с крем-сыром и свежим лососем, и небольшие мини-сендивичи с плавленным сыром и беконом. На тарелках была нарезана клубника, манго и яблоко. Молочный коктейль, конечно, тоже тут. С красивой пенкой и идеальной вишенкой на взбитых сливках.       Если говорить откровенно, то именно в это утро они оба были голодными, как два уличных пса. Запихивание еды за щеки практически превратилось в соревнование, кто успеет сожрать больше и быстрее. Выиграл Ганс. Он не мог не позволить ему проиграть. Никаких разговоров за столом не вышло.       Когда с завтраком было покончено, то Генри посадил Ганса читать роман на ноутбуке. Особенно трогательный момент был в том, что технологии эпл остались такими же, как и шесть лет назад.       — Когда я последний раз пользовался, то всё было точно таким же, только ноутбук был толще со всеми разъемами, — он рассмеялся. — Они действительно ленивые засранцы, как ни погляди.       — Ты пропустил столько фильмов за шесть лет, черт… — Генри затаил дыхание. — Это плохо, если я хочу показать тебе парочку?       — Сначала книга, Генри, — он улыбнулся вежливо.       — Да, вот она, — он отмотал сразу на первую страницу, пропуская содержание и аннотацию. — Я пока схожу в душ, пока ты читаешь, ок?       — Давай, — он улыбнулся как-то особенно загадочно.

      ***

      Теперь была очередь Генри наблюдать со стороны, как другой человек проходит эту же историю, которую он успел полюбить сам ещё вчера. Настоящий Ганс был изящнее в повадках, вот что заметил за ним Генри.       Он смотрел очень внимательно и долго не мог понять, пока ему не стукнуло в голову — он гей. Не би, а именно гей. Всё в нём кричало об этом, если подумать, но только теперь это всё начинало иметь смысл.              Он не мучился внутренним напряжением от того, что делает что-то не то, когда говорит о своих желаниях. Потому что они естественны для него. Не флирт и не дерзость, просто спокойствие и уверенность насчёт того, что составляет тебя.       Но его Ганс был таким милым во всём, что касалось любви. Большое красивое чувство, которое расцветало в нём, несмотря на все свои предубеждения и глупые страхи. Его сердце сжалось от того, как он скучает по нему. Ему так влетит за секс с другим Гансом, но он будет даже рад выслушать все угрозы и маты в свой адрес, лишь бы это вообще произошло.       Со своим Гансом у них было будущее. С этим Гансом они разойдутся в разные направления, как только… он даже не знает когда. Когда Генри перестанет быть ему нужен? Когда он смирится, что потерял своего любовника восьми месяцев навсегда?       Но сам Генри… его любовник был его любовником не больше пары часов. Он должен ещё меньше переживать, но это буквально ощущается, как конец всей его чертовой жизни, которая, так и не успела нормально начаться.       Он переворачивается на диване, обнимая одну из декоративных подушек, надкусывая уголок наволочки, рассматривая Ганса, который смеется и плачет над текстом, жадно листая страницы ниже и ниже.       Он выпускает уголок и улыбается самому себе. С другой стороны, он уже должен быть благодарен судьбе, что вообще встретил их двоих… Когда бы он мог поверить себе, если бы ему сказали, что он переспит с талантливым писателем, а потом с гениальным ученым, которые один тот же человек разделенный чипом в мозгу? И всё же, это необычное достижение.       Он поднимается с дивана, рассуждая о том, что Тесс должно быть услышала в новостях о взрыве и волнуется, а у него даже нет телефона, чтобы набрать ей. Чертова жизнь. Почему бы ему просто не менять зимнюю резину в мастерской отца и слушать поучения ма о том, что его ориентация — это не отмазка, чтобы не заводить детей и строить надёжную семью.       Тесс жила бы счастливо на ферме с Барбоссом. Они ходили с ребятами к Бьянке в кафешку, чтобы дразнить её, но каждый раз оставлять хорошие чаевые. Отец пах бы уайт-спиритом даже после душа. Пришла бы осень, половина его одноклассников уехала бы в колледжи, а не стали пленниками в «Люмоне». Листья бы красиво опадали и он бы мечтал о каком-то красивом парне, который заглянет в мастерскую и между ними непременно вспыхнет искра. Всё было так просто, как бывает просто осенью в стихах Уитмена.       Он смотрит на свои руки и понимает, что они уже полчаса без его ведома готовят мамин гратен дофинуа: сочный и сливочный. Картошка слетает с тёрки тонкими слайсами, как опавшие листья. По его щекам текут слёзы — он понимает. Но не обращает внимания.       Вскоре в духовку всё загружено. Он быстро нарезает хорошую миску салата, но пока оставляет его без заправки. У Ганса в запасах есть белая бутылка вина, и он берёт её без спроса, чувствуя себя вором. Глупо и обидно, но лучше не думать.       Ганс приходит с ноутбуком и ставит его на кухонную стойку. Его руки обвивают его со спины. Нос где-то шеи. Это не руки любовника, скорее руки родителя. Генри оборачивается и плачет у его плеча, вгрызаясь пальцами в теплую кожу, вдыхая аромат его мыла, стараясь понять, почему он не может всегда быть только одной версией себя. Почему он находит те версии, которые расслаиваются и сползают в худшие кошмары?       — Прости, — Генри наконец-то вытирает глаза, стараясь отдышаться.       Ганс ничего не говорит и открывает бутылку вина штопором, тут же разливая по бокалам. Теперь его очередь чокать стоящий на столе бокал Генри, делая свой глоток. Он накрывает на стол для них. А потом и доделывает салат, заправляя его необычно, но очень пикантно. Гратен запечен идеально, горячий, паркий с отличной корочкой. Они едят молча и спокойно в этот раз.       — Я дочитал, — тихо произносит Ганс.       — Ты… что? — Генри смотрит на часы, пытаясь посчитать время. — За четыре часа?       — Читать намного легче, когда кто-то пишет специально для твоей головы.       — Ты хочешь сказать…              — Это просто, как будто я сам написал что-то на свой вкус. Такое ощущение.       — Но… тебе понравилось?       — Ты шутишь? — он выдыхает. — Это было лучшее, что я читал в своей жизни. Но мне мало.       — Да! Точно! Ты тоже это почувствовал? Только Индро и Ян начинают выравниваться, тут же обрыв и это… как крючок для второй части, а не концовка.       — И, при чем, они крохотная часть сюжета. Вся история о Индро, но как же интересно вкладываться во второй части произведения в их динамику.       — Мне кажется Индро словно становится собой рядом с Яном.       — Забывает о мести, возвращая себе часть того, кем он был в Скалице.       — Представь, если бы он остался без него?       — Это была история без ироничных полутонов, только трагедия, — Ганс улыбает мягко.       Они делают медленно свои глотки вина.              — Подумать только он попал в Йель и написал роман… — Ганс выдыхает слегка опустошенно. — Я завидую этому парню. Он был по-настоящему свободен от этой семейной чепухи. Может быть, было бы лучше, если бы вы уехали до взрыва…       — Не говори так.       — Он написал о вас двоих, — в его глазах стояли слёзы. — Он подарил тебе целый мир, где вы продираетесь через долг и несправедливость к лучшим вещам. А я человек, который создал для вас их. Знаешь, где моё место в этой истории? — он стучит по столу ножкой бокала. — Маркварт фон Аулитц…       — Ты не убил мою мать и отца.       — Но Маркварт образ человека, что несёт за собой огонь, вкладывая даже выживших в новую систему боли. «Люмон» сжёг это лес, Генри. Чтобы пополнить свой резервуар новыми образцами для исследований чипов, — он опустил голову, но потом вернул взгляд. — Больше людей с болью. Легче проверить, насколько хорошо работает разделение. Я убил твоего отца и мать, Генри. Если бы не я, то «Люмен» остался бы жалкой фармацевтической компанией со странным внутренним кодексом.       — Они сделали это без твоего ведома, разрешения или желания, — Генри сказал очень серьезно. — Это не твоя вина. Никогда не была и не будет.       — Это хорошая книга, — Ганс подытожил. — Человек, который написал её должен написать продолжение и прославиться дважды.       — Зато ты точно знаешь свой ответ на вопрос «А что если бы».       — Да, наверно, — он не верил ему до конца, что это можно считать плюсом. — Так что там насчёт фильмов, о которых ты говорил. Есть что-то стоящее.       — Дюна, две части.       — Экранизация Френка Герберта, разве её уже не снял Линч.       — Версия Линча отдельная история, но в этот раз в деле Вилнёв… и это, — Генри засияал. — Ты должен увидеть его версию, правда. Это стоит того.       — Если ты настаиваешь.       — Кстати, Девид Линч умер… — Генри вдруг добавил.       — Черт, кто ещё?       — Там длинный список, тебе не понравится.

      ***

      Они никогда не смотрели фильмы с Гансом. Наверно, потому что они не смогли бы его досмотреть, распуская руки. Но в этот раз всё было совсем иначе. Они просто укрылись одеялом и лежали вместе, как два брошенных котёнка, которые греются друг об друга. Генри забыл, что отец Пола умирает, поэтому он прослезился ещё раз.       С другой стороны голый Оскар Айзек заслужил от Ганса все виды комплиментов и восхищения, что было по-своему уморительно. Где-то там Жижка и остальные отмывают запах взрывчатки с рукавов. Тесс его уже похоронила.       А они тут едят, спят, трахаются, плачут, жалея себя и смотрят кино. Хотя если подумать, то это роскошь для людей с лоботомией.       Когда дело в фильме дошло до спайса, то мысли снова вернулись к словам Ганса про то, что «Люмен» могли устроить пожар. Это было хорошей новостью. Больше причин, чтобы уничтожить их. Личных и серьёзных. Так и вправду лучше. Ему только обидно, что он не разрешил самому себе довести эту мысль до конца и увидеть правду, перед тем, как её положили перед ним. Но лучше худая правда, чем никакая.       Генри обнимает Ганса крепче, оставляя поцелуй у его виска, и он удобнее укладывается в его руках. Картинки сменяются на экране, пока медленно иссякает вино в бутылке. Касание за касанием, поцелуй за поцелуем и под титры первого фильма, они уже забираются руками под футболки друг друга.       — Как так вышло, что ты гей, а мой Ганс би?       — От тебя ничего не скрыть, — Ганс смеется ему в губы. — Идея фикс моего дяди. Обзавестись «нормальной» версией его племянника.       — Всё, что я о нём слышу. Всегда худшие вещи, которые случается с вами двумя по его вине.              — Он не плохой человек, просто старается делать так, как он считает верным и никак иначе.       — Он украл у тебя шесть лет, и ты защищаешь его?       — У тебя тоже много украли, Генри, — Ганс говорит тихо. — И ты поймешь меня, когда встретишься со своими призраками.       — Ты знаешь что-то ещё? Обо мне, о Скалице? Ты должен мне сказать!       — Тебе нужно встретиться с человеком, которого зовут Радциг Кобыла. Это его секрет, а не мой. Он находится с Жижкой. Он в коме. И он был коллегой моего Генри, до того как я попал в «Люмон».       — Всё, что ты произносишь, словно утяжеляет мир в сотни раз.       — Нет, это лучше, чем ложь, просто… сложно привыкнуть смотреть на вещи под другим углом. Догадываться о том, что всё глубже и хуже, чем ты мог представить. Ты заставляешь меня чувствовать себя глупым, но в хорошем смысле.       — Ты не первый, кто мне об этом говорит, — Ганс поджимает губы. — Горе от ума, вот моя болезнь.       — Это не болезнь. Просто мир подмяли под себя тупицы, как твой дядя Гануш.       Ганс смеется. Генри прижимает его к себе, расцеловывая у макушки, закапываясь носом у волос.       — Никогда не переставай мне говорить, что ты думаешь и знаешь. Никогда, Ганс.