Зритель с той стороны океана

Королева Боль. Страшная, неизбежная и подавляющая головная боль. Ещё полгода тому назад ей казалось, что она привыкла к ней. Что научилась не обращать внимание на эту зудящую, вечную, непреходящую боль в налитых свинцом висках; что способна заниматься делами и жить вопреки ей. Ложь. Очередная из множества. С кровати поднялась слабая тень по имени Фрида Рейсс. Все ещё сонная, растерянная девушка принялась самостоятельно заправлять постель. В знатных домах Парадиза подобным занималась многочисленные слуги; подлинная королева острова приучилась ухаживать сама за собой ещё с раннего детства. Раньше она считала это символом независимости и самостоятельности; теперь она старалась как можно реже попадаться на глаза чужим людям по утрам, не желая показываться им в своем подлинном состоянии. Заботы о кровати не заняли и пары минут, после чего настала пора поднять занавески и впустить режущий, ослепляюще-яркий солнечный свет в спальню. Над Парадизом вновь взошло Солнце и для неё начинался очередной мучительный день. Постепенно, хоть и медленно, боль утихала, а сознание возвращалось. Королева Элдии подошла к зеркалу, Фрида взялась за расческу и принялась приводить себя в порядок. Волосы воронова крыла вновь напоминали гнездо той же птицы; верная своим привычкам девушка не желала озадачивать кого-либо уходом за собой более совершенно необходимого. И, к тому же, расчесывание помогало ей по-настоящему очнуться. Она знала, что поместье по-прежнему спит спокойным сном: никто из её родственников, немногих охранников и слуг не просыпается раньше неё. Ещё бы! Эти люди способны во снах обретать покой, умиротворение и тишину. Зачем им торопиться в реальность, где царят лишь боль и страдания? Фрида не могла не завидовать подданным – зная, что сама лишена и подобного, ложного покоя. Она прекрасно знала, когда именно лишилась его: в день, когда она нарушила взятое на себя обещание. Её несчастному дяде выходил срок, отец попросил именно её стать наследницей Основателя. Род разве что не заикался, озвучивая просьбу – но она не дала ему договорить. Преисполненная уверенности, смело и отважно глядя на растерявшегося родителя, Фрида тогда торжественно поклялась... «Я не поддамся духам предков»... Было бы дело в духах предков! Все они были людьми – порочными, слабыми, лгущими. На их увещевания, на их слова она неизбежно бы нашла ответ. Но что можно возразить истории? Как спорить с собственными глазами, что лицезрели сотни трагедий и катастроф? Сотни, сотни тысяч убитых, искалеченных трупов в лесах, горах, равнинах и степях. Погибель настигала их не только во время войн: знать вершила кровожадное «правосудие», короли безжалостно преследовали любой, самый ничтожный намек на сопротивление. Множество племен и народов древнего мира исчезли без следа под пятой титанов и воинов, следовавших за этими неуязвимыми чудовищами. Обычаи, языки, песни были похоронены вместе с ними в безвестных и позабытых могильниках. Однако убийствами, казнями и смертями безжалостное обвинение не ограничивалось. Миллионы порабощенных людей, из чьих костей и крови Элдия возвела своё ложное величие. Роскошные дворцы, грандиозные замки, гигантские города и бесконечные дороги – всё это создали несчастные рабы. Полуголодные, нищие, подгоняемые кнутами подобно животным, они работали, страдали и умирали. Но и этого оказалось недостаточно. Уничтожив и поработив всех, до кого они смогли дотянуться, элдийцы обратились друг против друга, никак не способные утолить противоестественную жажду крови и насилия. Знатные семьи разрывали исполинскую империю на куски, объединяясь только против повстанцев из иных племен. Только воля Последнего короля и смогла укротить глубоко порочную природу... Таковым оказалось наследие её предков. Таким был вес подлинной мировой истории... Кто смог бы его выдержать? Даже сумей Фрида описать этот кошмар, кто бы на Парадизе по-настоящему её понял? Никакие слова, никакие письмена неспособны передать в полной мере все ужасы, страхи и кошмары, которые она видит с закрытыми глазами, все преступления и злодеяния, что она обречена переживать вновь и вновь. Кто мог бы оправдать использование проклятой силы вновь, повторение цикла насилия и жестокости? Потомки короля Карла могли только держать подданных в узде, дожидаясь неизбежного и заслуженного возмездия от внешнего мира. Боль в висках – это физиологическое напоминание о взятом на себе грузе – усилилась вновь. Девушке пришлось перевести дыхание и отложить прочь расческу. Всё равно в таком состоянии она никакого достойного результата не добьётся; пусть боль хоть немного утихнет. Свет в комнате становился все более и более нестерпимым... Потому Фрида и обрадовалась тихому, едва слышимому скрипу двери. Только один человек мог самостоятельно, без приглашения войти в её спальню. – Ваше Величество, я... – Раздался прекрасно знакомый голос личного охранника. – Да? – Она не повернулась к молодому и высокому офицеру лицом, но тот прекрасно мог разобрать черты её лица в зеркале. И усталое, заспанное лицо сказало ему всё, что стражу нужно было знать. – Может... Вам стоит навестить её? – Доверенному человеку не нужно было называть имён. Какая-то часть Фриды рвалась на заветную ферму. До чего же приятно было бы провести день с Хисторией! Посадить её рядом, почитать для неё, вновь увидеть эту счастливую, довольную улыбку маленького ребёнка. Королева прекрасно помнила те спокойные вечера, которые она проводила с кровной сестрой, и память о них почти что вызвала лёгкую улыбку на её губах. Эта умиротворенная, спокойная картина сельского быта казалась столь манящей, столь соблазнительной... Девушка повернула голову к одиноко стоящему в углу шкафу. Там был её выходной костюм, не видавший дневного света уже месяц. Может, пришла пора извлечь его оттуда? Аристиду ничего не стоит достать лошадей, они доберутся до нужного места очень и очень скоро. Но королева уже знала, что эти визиты насквозь двуличны и, по-своему, ничтожны. Её «любовь» к Хистории – трюк разума, обман, порожденный пережитой виной. Она в своей юности, ещё ничего не понимая, пыталась компенсировать вину предков «добродушным» обращением с Хисторией. До чего же глупа она была в те времена! Все те вечера ничего не стояли: сладости, книги и разговоры не могли вернуть к жизни миллионы детей, убитых элдийцами прошлого. Как она могла смотреть в эти невинные, синие глаза и не видеть разбитые об камни головы? Слушать её счастливый голос и не слышать стоны да мольбы обреченных? Никакого достойного ответа на подобные вопросы попросту не могло быть. И при этом Фрида не собиралась сбрасывать на неё груз истинного знания о проклятом мире. Эта девочка должна была оставаться настолько невинной и тёмной, насколько то было возможно. Когда мир придёт на Парадиз, она умрёт чистой. Фрида тяжело вздохнула. Не будет никакой поездки на ферму Хистории; она обещала отцу и остальным молитвенное собрание, туда она и направится. – Нет. Сегодня мы отправимся в церковь.

***

Разведчик Отец рассказывал ему, как в древности, до появления титанов, люди встречали в городах и посёлках победоносных воинов. На улицы высыпали улыбающиеся, счастливые горожане, они поздравляли своих защитников и размахивали флагами. Играла бравурная, бодрая музыка. Войска возвращались четкими, ровными порядками, подобно парадам; их командиры, довольные и успешные, возглавляли процессию на белых конях. На центральных площадях их встречали правители и щедрой рукой раздавали значительные награды. И затем полководцы распускали своих людей по домам, позволяя им в полной мере насладиться плодами заслуженной победы. Было бы неплохо испытать нечто подобное. Хотя бы раз. Хотя бы однажды. Но сегодня разведкорпус возвращался вновь битым. Очередная экспедиция за стену – очередной провал. Отчаянная попытка Шадиса основать аванпост в лесу неподалёку от Шиганшины стоила им двух десятков погибших, более трех десятков раненых, двадцати коней и половины обоза. Его пришлось оставить на милость титанам, чтобы у арьергарда были хоть какие-то шансы уйти от них. Разведкорпус оставил позади не только тела товарищей, но и ценные стройматериалы, в очередной раз допустив потерю королевского имущества. История, что стара как сами стены, вновь повторялась: разведчики траурной процессией минуют город и скроются от позора в лесном штабе, а их командиру придётся предстать перед обозленным правительством, недовольным и требующим объяснений... Золотой дымовой сигнал, как и всегда, покоился на ремне нетронутым. – Ты удивительно спокоен. – Раздался голос из-за его плеча. – Была уверена, хоть что-то в твоём лице переменится. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы признать говорящую. То была верная Ханджи, спешившая поделиться очередным наблюдением, пусть никто и не спрашивал её мнения. – Посмотреть на тебя, так ты словно со столичного приёма вернулся. Словно мы и не видели ни трупов, ни раненных, ни разоренного аванпоста. Эрвин Смит и не собирался убиваться по погибшим. Он ещё в детстве понял, насколько жесток и равнодушен этот мир, и что ничьи слезы его не исправят. Есть только один достойный солдата путь почтить погибших – идти вперёд, бороться и не сдаваться вопреки всему. Слезы и причитания ничего не исправили в прошлом и ничего не исправят в настоящем; если что-то и может спасти людей, то это решимость и твердость духа. Более того, хоть чего-то стоящий командир не имеет права теряться или трусить перед подчиненными. Либо ты подаёшь должны пример, либо все потеряно. – Есть над чем подумать, не более того. – Только такого ответа Смит и удостоил подчиненную. – Эрвин Смит как есть. – Женщина его ответу ничуть не удивилась. – Постарайся только не вскипеть от напряженного размышления. Нам ещё пригодится эта голова. Мужчина обернулся, вновь пересчитал по головам людей своего отряда... Все были на месте. Более того, ни одного из них не пришлось везти на повозке. Немногие раненные держались в седле достаточно крепко, чтобы добраться до штаба в замке..., где ими смогут заняться достойные врачи. Возможно, кое-кого из них и придётся ссадить с коня – но то будет уже после Шиганшины посреди полного безлюдья. Толпа горожан, в которой кроме осуждающих зевак и безутешных родственников будут, несомненно, и агенты короля, составит только наилучшее впечатление о его отряде – и, следовательно, о нем самом, как о его командире. Контраст с остальными отрядами настолько ярок и бросок, что его заметят и рядовые горожане, что уж говорить о крысах, обязанных всё вынюхивать. И первый заместитель командира надеялся, что эти твари ведут как никогда пристальное наблюдение. Дни Шадиса в роли командира Разведкорпуса сочтены. Ещё неделю назад до Смита дошли слухи, что терпение столицы на исходе, что его начальнику озвучили короткий, но доходчивый ультиматум: или конкретные результаты, или отставка. Потому-то Кит и не желал отходить, до последнего цепляясь за самую призрачную из надежд. Ещё бы! Его громогласные обещания, памятные в Митрасе, оказались пустой похвальбой, стоявшей баснословных что людских, что денежных затрат. Терпение дворца далеко не безгранично, и после сегодняшнего поражения Шадису уже не отмыться. В лучшем случае его отправят в тренировочный лагерь готовить новое поколение обреченных: там всегда нужны инструкторы. При всех недостатках, слабостях Кита, никто и никогда не смог бы назвать его слабым солдатом. Его таланты и навыки помогут спасти десятки юношей и девушек от преждевременной и мучительной смерти в пастях людоедов... Если, конечно, Митрас не сочтет его слишком опасным. Тогда лучшие отряды Внутренней Полиции явятся за ним в ночи, и с ними Шадису ничего не поделать. Биться с титанами – одно, а вот бороться с наемными убийцами – совсем иное. Эрвин лишь надеялся, что старому товарищу достанет ума правильно вести себя на последней встрече с министрами. Пусть они увидят сломленного и усталого человека, но не закусившего удила упрямца. Королевскому правительству в самом скором времени придётся искать нового командира Разведкорпуса; нового обреченного, согласного взяться за наименее выгодную должность во всем мире. Много кто хочет подняться повыше в частях Гарнизона; за лакомые места в Полиции не так давно стрелялись. Очень немногие добровольно надевают на себя крылья свободы, и из них лишь единицы согласны встать во главе «безумцев». Работа страшная, работа неблагодарная, работа беспросветная и, наконец, попросту смертельно опасная... Потому-то Эрвин и был уверен, что его кандидатура пройдёт с лёгкостью. Мало того, что он вызовется сам, тем самым избавит правительство от нужды разыскивать жертву, так он ещё и может похвастаться реальными достижениями. Его подчиненные на этот раз возвратились все; в прошлый раз он потерял только двоих, совсем ещё неопытных, бойцов. Он пользуется авторитетом и признанием у всех разведчиков, имеет внушительный счёт убитых титанов – и он уже полгода как подменял все менее и менее стабильного Шадиса на напряженных переговорах с гильдиями и купцами. Среди сослуживцев Смит не знал никого, кто мог бы поспорить с ним за столь незавидное назначение. Полиция и Гарнизон могли похвастаться достойными людьми, но они либо были довольны имеющимся вроде Нила, либо находились на своём месте подобно Пиксису. Они и сами никуда не пойдут, и Митрас не захочет их терять на положенных им местах. Вопрос почти что решенный. Конец этого месяца он встретит новым, тринадцатым командиром Разведкорпуса. И тогда начнётся самая важная партия в его жизни, которую он не имеет права проиграть. Ворота, наконец, отворились, и это оторвало Эрвина от размышлений о грядущем. Похоже, гарнизонные Шиганшины наконец-то вспомнили, как работают механизмы... И вот, один за другим, разведчики начали свое очередное траурное шествие. Колокола звучали похоронным набатом, Солнце светило ярко будто в насмешку, а безоблачное небо так и дразнило посаженных в клетку людей. Подчиненные Шадиса молчали, как и подобает вернувшимся с позором; не было, разумеется, слышно и подбадривающих, радостных кличей, о которых Эрвину в детстве рассказывал отец. Зато не было недостатка в словах иного рода. – Снова битые, а? – И чего только мы налоги платим? – А отправлялись-то со знаменами. Что-то я не одного не вижу. – Скольких на этот раз пожрали? Пятнадцать? – Где знамя-то? В титановой жопе? – Мой кузен-то думал записаться в войска. Даже про разведку думал, веришь аль нет. Я его сводил на подобную встречу, так его голова мигом просветлела. – Нет, больше двадцати. И, самый минимум, тридцать коней. Сколько можно титанов кормить? – Вообще никогда не связывайся с вояками. Добрый совет, добрый. – Заметь, у вон того длинного полный отряд в сборе. Вот сколько за ним ушло, столько пришло. – Так это заместитель командира, у него, говорят, башка светлая. – А где теперь твой кузен? – Да он теперь мясо возит в Митрас. Сам знаешь, как знать жрать обожает. – Га, эт точно. Хавают что твои титаны... Хватало, конечно, и других реплик в общем хоре недовольства... И они били куда больнее. – А где мой... – Брат! – Сын! – Мозес!? – Фриц? – Почему?! – Где!?.. Эрвин всё предсказал верно – и проницательность вновь не служила поводом к радости. Очередное позорное возвращение резало самое сердце будущего командира Разведкорпуса, как бы тот не скрывал эмоции за внешним спокойствием. Вновь и вновь «крылья свободы» оказывались клеймом смертников, бросающихся в отчаянный и неравный бой без какого бы то ни было видимого, осязаемого результата. Этот поход принёс и новые жертвы, нанёс их и без того сомнительной репутации очередной болезненный удар и, разумеется, ничуть не приблизил их к пониманию правды таинственных земель за Марией. Единственной выгодой была грядущая и неизбежная отставка Шадиса – но и ей Смит не мог радоваться. Нелегко прощаться с заслуженным боевым товарищем, пусть это и пойдёт на пользу дела, пусть это и неизбежно... Пусть ты и сам приложил руку к подобному исходу. Тут его внимание неожиданно переключилось. Боковым зрением – развитым у всех бывалых разведчиков – Эрвин приметил удивительную картину. Далеко от первых рядов толпы, в самом её тылу стояли двое детей, и вот они разительно отличались от остальных зрителей. В их глазах не было никакого осуждения, никакого презрения или недовольства; пускай девчонка казалась настороженной, зато стоявший рядом с ней мальчишка прям светился изнутри. Он смотрел открыто и прямо, восторженный наблюдатель, восхищенный чужим мужеством. Этот носильщик дров не был слеп, он прекрасно видел раненых и покалеченных, он мог слышать все – весьма справедливые – упрёки, что толпа щедро адресовала разведчикам. И, тем не менее, мальчишка не дрожал. Не сомневался. Не стонал. Если эти безвестные и, в общем-то, неважные дети не отчаиваются, то он обязан держаться в седле ещё крепче.

***

Революционер «Такова история мира за стенами, чьим свидетелем я был. За время моей жизни внутри Стен могло измениться многое – и могло не измениться ничего. Правление Марли опирается не только на украденную ими силу Титанов, но и на военную машину, не имеющую себе равных, на ресурсы и богатства, никем не превзойденные, наконец, на огромном флоте. Ничто из этого не превратится в пыль за считанные годы, и наш главный враг наверняка по-прежнему силен. И, в чем я уверен, он по-прежнему ненавидит наш народ черной, разрушительной злобой. От высшего дворянства до портовых рабочих, все марлийцы с раннего детства впитывают в себя ненависть к племени Имир. Более того, многие наши сородичи попали под их влияние. Они повторяют ложь, упиваются самоненавистью и спешат доказать хозяевам свою полезность – совместно с ними ненавидя всех, кто обитает на Парадизе». Гриша Йегер со вздохом отложил книгу прочь. Он знал ещё полгода назад, что завершить работу будет тяжелее всего – и лишь сейчас столкнулся с подтверждением своих подозрений. Как написать правдиво и, при этом, не звучать трусом? Как описать силу, богатство и мощь Марли так, чтобы никто не счел описание призывом к капитуляции? Вдохновить людей несчастного Парадиза, счастливых в блаженном неведении, на борьбу, а не сподвигнуть их к массовому самоубийству? На что вообще может надеяться один, маленький остров, оказавшись против всего остального мира? Доктор вновь взялся за перо. Как бы то ни было, а он должен дописать. Осталось немного, совсем немного, и отступать от прежнего намерения уже поздно. «Ни о каких соглашениях не может быть и речи. Марлийцы никогда не согласятся иметь дело с «островными дьяволами», считая их худшими из всех элдийцев. Если какой-либо генерал и пойдёт на переговоры, то лишь для того, чтобы нас обмануть. Правители половины мира, они привычны к хитроумным интригам; в конце концов, разве можно считать грехом ложь «дьяволу»? Стоит врагу узнать о том, что обещание Гула Земли – это только блеф, как орды врагов обрушатся на нас. Пленных и рабов не будет; они придут истреблять. Старики, женщины, дети будут их любимыми жертвами, но никто не уйдёт живым... Если вы позволите им одержать вверх». Перечитав абзац, Йегер испытал невольное удовлетворение. Раз смерть неизбежна, раз враг идёт за головами, то не лучше ли встать и драться? Уйти с честью? Он сам был потрясен внезапным предательством, лишившим возможности драться; его стараниями люди Парадиза будут знать, что их ожидает. Он доверил этой книге множество сокровенных, смертельно опасных тайн. На её страницах доктор Йегер описал всю свою жизнь с того самого трижды проклятого дня, когда они покинули опостылевшие стены гетто, и до настоящего времени – и мужчина был предельно честен на этих страницах. Ни единого промаха он не опустил, ни об одной неудаче не умолчал, ни одного провала не «забыл». Напрягая память, Гриша описал что саму Марли, что все мало-мальски известные ему страны мира: их географию, их народы, их правительства... Их общую ненависть к потомству Имир. Доктор был предельно, до жестокости, откровенен в рассказе о технологическом отставании Парадиза в сравнении даже с второстепенными державами мира за океаном. Читатели не имели права ошибаться и строить иллюзии о равенстве сил; только честное признание проблем даст островитянам хоть и призрачный, но шанс. Гриша чувствовал, что должен добавить что-то ещё к окончанию. Что он не может оставить книгу на столь трагичной ноте... Но мужчина не знал, как лучше ему выразить надежду. Бывший глава реставраторов по-прежнему верил в победу Элдии, в триумф племени Имир и возвращение их на законное, высшее место... Только эта вера и могла подарить смысл жертвам, уже принесенным и ещё только грядущим. Пусть сам он, жертва проклятья, и не увидит славного часа – тот обязан наступить. Ради Дины. Так никогда и не зажившая рана вновь напомнила о себе. Повинуюсь слепому инстинкту, Гриша извлек на тусклый свет подвала фотокарточку – и воспоминания тотчас нахлынули на него девятым валом. Маленькая, но чистая и опрятная студия посреди гетто. Арендованные напрокат костюм и платье, в кой-то веки без позорных и ненавистных повязок. Мягкое, удобное кресло и ярко-алые, плотные шторы. Никто бы не сказал, что это – «дьяволы», настолько прилично и цивильно все выглядело. Он тогда заплатил приличную сумму за эту фотокарточку, эту ненадежную, расплывчатую иллюзию комфорта, достатка и безопасности... И ведь только она и сохранилась от всей «той» жизни. Единственное «живое» напоминание о докторе Йегере из гетто, его любимой и неизменно вежливой жене – и их маленьком сыне. Его самая главная ошибка в жизни. Он знал, что, как последний из элдийских реставраторов, как муж несчастной Дины, он всей душой должен ненавидеть старшего сына. Кто, как не Зик, обрек собственную мать на вечные муки, которых Гриша избежал в самый последний момент? Кто, как не Зик, похоронил мечту о восстании в Либерио, присягнув на верность Марли? Он должен был закипать самой черной злобой от одной только мысли о предателе... Но чем дальше, тем больше в произошедшем Гриша винил самого себя. Это он оказался недалеким и эгоистичным родителем, неспособным слушать и слышать ребенка; это он оставил ребёнка в решающий момент уязвимым и открытым к чужому влиянию; это он оттолкнул его в последнюю неделю, уверенный, что всё идёт по плану. Гораздо большая вина лежит на нем, чем на парне, которому тогда не было и тринадцати лет. Именно Гриша сделал все, чтобы толкнуть родного сына в лапы ненавистной Марли, и ему придётся доживать с этим непомерным грузом на сердце. С Эреном он не должен повторить этой ошибки, не имеет на то никакого права ни как отец, ни как реставратор. Он убедится, что сын готов к борьбе, что сын в самом деле желает от жизни большего, чем увядание за Стенами короля-предателя. Только тогда он согласится пустить его сюда, только тогда они вдвоём откроют книгу... – Эй! Там есть ещё кто? – Сверху проговорил тёплый, игривый голос Карлы. – Или тебя съели настойки с мазями? – Веришь, ещё нет. – Ответил он, стараясь придать тону привычную для неё бодрость. Простой, милой и доброй жене совершенно не нужно знать, чем именно занимается её супруг, и какие именно мысли его занимают этим полуднем. Он уже вовлек первую жену в свои дела, и последствия этого решения будут его преследовать целую вечность и ещё недолго. – Наши скоро вернутся. Поднимайся давай, если не хочешь остаться без обеда. – Да, я уже заканчиваю. – Это было правдой. Чернила на последней странице засохли, теперь сокровище можно было закрыть без опаски. Йегер-старший спрятал сокровенную книгу в её место. Он был уверен, что вечером вернётся к написанию и доведёт работу до самого конца. Именно он начал эту историю. Именно он её и продолжит.