Наперстянка

- Том, у тебя совсем скоро день рождения, - сказал позвонивший ему Пальтиэль. – Я недостаточно тебя знаю. Как бы ты хотел провести этот праздник? Какой подарок хотел бы получить? - У меня всё есть, - скромно и мило заверил его Том. – Дни рождения я привык справлять дома. Мне ничего особенного не нужно. - Нет, Том, день рождения – это большой праздник, его обязательно нужно отметить, - не согласился с ним Шулейман-старший. – Чего бы ты хотел? - Есть одно, чего бы я очень хотел… - признался Том. – Мне очень понравилось гостить у вас. Я надеялся приехать к вам на летних каникулах, но я всё лето болел… - Ты болел? – Пальтиэль нахмурился на том конце связи. Ему не докладывали. - Да, - ответил Том. – Но я уже выздоровел, со мной всё в порядке, Оскар обо мне позаботился. Пальтиэлю понравилось упоминание сына в неожиданно хорошем ключе. Далее допрашивать Тома о его болезни он не стал, вернулся к теме его дня рождения. - Том, ты можешь приезжать ко мне в любое время, я буду рад тебя принять. Можешь приехать на осенних каникулах, я не уверен, что буду дома, но ты можешь у меня погостить. Но это не подарок. Чего бы ты хотел? – повторно спросил Шулейман-старший. – Что тебе нравится? Том подумал – больше для вида – и ответил: - Мне нравится химия. Я не думаю, что стану великим химиком, в смысле учёным, но я очень увлечён этой наукой. Я бы хотел… наверное, что-то связанное с этим? - Я тебя понял, - кивнул Пальтиэль. – Я помогу тебе с занятиями наукой, а на день рождения ты получишь особенный подарок. - Спасибо большое, - Том улыбнулся, что было слышно и по голосу. – Вы очень ко мне добры. - Пока не за что. Надеюсь, тебе понравится. В особняке Пальтиэля стартовал ремонт – оборудование химической лаборатории, в которой Том сможет придаваться любимому делу, когда будет у него в гостях. Там столько комнат, что одной можно пожертвовать и не заметить никаких изменений. В квартире, где Том проживал постоянно, лаборатория не появилась, но с подачи Пальтиэля ему оформили неограниченный пропуск в лабораторию Университета Кот-д’Азура, что связан с французским Национальным центром научных исследований. Одна из самых крутых, современных, оснащённых и серьёзных лабораторий в стране, куда мечтают попасть лучшие студенты и учёные. Студенты и научные работники в недоумении смотрели на мальчика-школьника, который приходил и открывал лабораторию своим пропуском. Но кто они такие, чтобы задавать вопросы, если высшее руководство подписало разрешение. Возможно, этот мальчик один из тех одарённых детей, которые осваивают университетскую программу задолго до совершеннолетия. Его даже далеко не всегда сопровождали в лаборатории взрослые. Но к Тому довольно быстро привыкли, не раз убедившись, что лаборатория после него остаётся в целостности, сохранности и идеальном порядке. Чем он там занимается – загадка. Том не оставлял следов. На день рождения Том действительно получил нечто неординарное – встречу с Харольдом Крамером, немецким учёным-химиком, лауреатом Нобелевской премии прошлого года. Победу ему принесло открытие принципа направленного самосборивания молекул, который Крамер успешно применил на практике. Контроль над повсеместно встречающейся в природе способностью молекул формировать организованные структуры – это весьма и весьма интересно и перспективно. Пальтиэль мало сомневался в том, что это открытие в скором времени засекретят, поэтому пусть мальчик поговорит с учёным. Их встречу сопровождал переводчик, но в его услугах не было необходимости. Том свободно разговаривал на немецком, а значение тех научных терминов, которым папа его не учил, интуитивно угадывал. Харольд Крамер выразил своё уважение его увлечённости, его приятно впечатлило то, что как далеко продвинулся Том за столь короткий срок изучения химии, он даже несколько раз переспросил, действительно ли Том никогда прежде не учился химии до прошедшей зимы. - Юноша, у вас может быть большое будущее, вы можете быть очень полезны науке, - сказал Крамер. – Не растеряйте свой талант. Том улыбался и скромно отвечал, что до выдающегося учёного ему далеко. О том, что подвигло его на увлечение химией, он умолчал. Лишь вскользь поинтересовался, можно ли использовать открытие Крамера во зло, например – создать новые яды. - Можно, - кивнул Крамер. – Это делает моё открытие опасным, поскольку делает возможным создание запрограммированного яда, который активируется лишь в определённых условиях, будет действовать в живом организме выборочно и самопроизвольно распадётся без следа. Очень, очень интересно… - Но прежде всего стоит думать о том, какую пользу принесёт контроль над самосбориванием, - продолжал Крамер. – Мне хочется думать, что человечество продвинулось вперёд со времён изобретения атомной бомбы. Том покивал. Конечно-конечно, в мире царят победившие принципы гуманизма, никто не станет использовать изобретение во вред. Он всего лишь пример того, что мир ни черта не идеален. В этом мире можно «купить» человека просто потому, что твоё положение закроет любые вопросы; можно отравить… Крамер сделал Тому личный подарок – стопку научных трудов, которые не разыскать в открытом доступе. Том поблагодарил его, приняв дар. Так прошёл его пятнадцатый день рождения. И если прошлой осенью Том чувствовал себя ребёнком, он им и был, то сейчас он чувствовал себя взрослым – с ограничением в правах до восемнадцати лет. Подарок Том спрятал в своей комнате. Будет изучать на досуге.

***

Том разглядывал свои руки, водя пальцем по неровной коже. Его предплечья выглядели так, будто он обгорел, обварился. Или ему перетягивали кожу. Кожу украшали впалые и выпуклые рубцы, оставшиеся после собачьих клыков и последующих операций, и тонкие и ровные шрамы от порезов, которые сам себе нанёс. За голые руки на физкультуре ему тоже досталось от недалеко ушедших от животных одноклассников. Раньше. В том числе поэтому обязательная спортивная форма казалась Тому такой дурацкой – не очень-то хотелось обнажать свои шрамы. Об их истинном происхождении никто не спрашивал. С Кристин они занимались на физкультуре не вместе, а остальные предпочитали издеваться, зацепившись за ещё один его «недостаток». Физкультуру Том не полюбил, но и проблем она больше не доставляла. Но переодеваться он продолжал в туалете, там приятнее, чем в шумной раздевалке среди обезьяноподобных одноклассников, у которых на всех три мысли: девушки, материальные элементы крутости и соперничество. Элитная школа ещё называется. Том чувствовал себя единственным разумным человеком в этом царстве инстинктов. Конечно, так себя вели не все, но неадекватные всегда громче нормальных. Том сжал ладонь в кулак. Наполовину. Сильнее не мог. Как ни прилагал усилия, левая рука не сжималась в кулак. Повреждения сухожилий не прошли бесследно, функциональность рук не восстановилась до конца. В повседневной жизни это не мешало. Кроме тех моментов, когда руку заклинивало, и пальцы, наоборот, не разжимались, застряв в полускрюченном состоянии, и дрожали, и иной раз судорога пробегала от пальцев до локтя. Неприятно. Об игре на фортепиано придётся забыть. Какой может быть пианист с частично не слушающимися руками? Но – почему он должен отказываться от своего желания? Его левая рука стала частично бесполезной, но осталась правая. Том загорелся музицированием на рояле, он хотел этим заниматься, и он придёт к цели. Даже если это будет сложнее. - Верни моего преподавателя по фортепиано, - сказал Том Оскару. Тот поднял взгляд от планшета: - У тебя чудесным образом исцелилась не только психика, но и руки? - Нет, но мои руки работают, - ответил Том. - Вот и работай руками в каком-нибудь другом направлении. Какое тебе фортепиано? – отмахнулся от него Шулейман и разблокировал погасший экран. - Я хочу играть, - настоял Том. – Я могу играть. - Здесь ты играть не будешь, - напомнил Оскар. - Хорошо, я буду заниматься во второй квартире, - согласился Том. – Верни моего преподавателя. Или найми нового. Лучше нового. Начав заново играть на рояле под руководством нового педагога, Том не ожидал, что будет настолько сложно. Примерно через полтора часа музицирования руки начинали болеть от этих мелкомоторных действий, но Том продолжал играть, лишь короткие пятиминутные перерывы себе позволял, которые, впрочем, не спасали. После двух часов игры боль стала невыносимой. Том остановился, немного наклонившись вперёд, зажмурил глаза и сжал зубы, стараясь переждать эту тупую, мучительную боль, словно все мышцы в его руках зажало в тиски. - Том, ты в порядке? – спросил преподаватель. - Да, - сдавленно ответил Том и посмотрел на него. – Руки болят. - Пожалуй, на сегодня мы закончим. Том кивнул. День за днём он учился искусству музыки, день за днём разрабатывал травмированные руки. Через несколько часов после занятия левую руку свело такой судорогой, что Тому пришлось закусить другую руку, чтобы не закричать. Врач говорил, что это нормально. Сухожилиям и мышцам нужно время, полное восстановление после таких травм занимает год. Возможно даже некоторое улучшение подвижности рук. Прошло. Том сел на стул и откинул голову на высокую спинку. Ему пришлось полностью стать правшой: держать вилку, писать, перекладывать всю основную нагрузку на правую руку. Том не помнил, что когда-то и был правшой. Не помнил, как папа его совсем маленького переучивал, потому что другой мальчик Том был левшой. В другой раз судорога настигла за ужином. Левая рука дёрнулась, расплескав молоко. Том зашипел, чудом удержав стакан, пока пальцы на нём не сжались намертво. - Что с тобой? – спросил Оскар. - Забери у меня стакан, - быстро попросил Том, часто дыша сквозь эту судорогу. Сам он не мог разжать пальцы. Помочь себе второй рукой тоже не мог, боль сковала. Шулейман забрал стакан и поставил около себя, сверлил мальчишку внимательным взглядом. Сегодня короткая, уже отпускает. Том выдохнул. - И часто у тебя судороги? – поинтересовался Оскар. - Бывают, - размыто ответил Том. - Давай-ка я снова буду колоть тебе местный миорелаксант. - Не надо, - Том поднял ладонь и твёрдый взгляд к опекуну. – Если мои мышцы будут искусственно расслаблены, я никогда не смогу восстановить подвижность рук. - Можно на ночь колоть, - парировал Шулейман. – У тебя же судороги случаются по вечерам, верно? Буду колоть тебе миорелаксант к ужину или после, ты хоть спать спокойно будешь. К утру действие препарата иссякнет. Том обдумал его предложение и неуверенно согласился. Без приступов боли действительно будет лучше, но – только если это не повлияет на все его активности. Препарат Оскар подобрал послабее, чтобы не парализовать конечности, а только предотвратить судороги. Так стало лучше. Том поблагодарил Оскара, но в целом воспринимал его помощь как должное. Пусть расплачивается за содеянное. Всё равно не расплатится. Том перед зеркалом улыбнулся во все зубы. Теперь снова во все. Коронка на импланте у него пока временная, как и полагается по правилам, но она ничем не отличается от настоящего зуба, только жевать ей нельзя. Постоянную коронку ему установят в течении трёх месяцев. Заодно провели профессиональную чистку, что Том прежде никогда не делал, потому что при папе ни разу не был у стоматолога, как и у других врачей. Повезло, что у него от природы зубы хорошие, иначе в отсутствии контроля и вмешательства специалистов мог бы разжиться неприятными проблемами к своим юным годам. Том провёл языком по зубам, что стали белее, будто с картинки, и снова широко улыбнулся, испытывая удовлетворение и от ощущения чистоты, и от своего отражения. Ему, безусловно, шло всё то, чем мог его обеспечить Оскар. Том никогда не болел самолюбованием, он и не обращал толком внимания на зеркала, но почему бы не полюбоваться собой, если отражение в зеркале радует? Том поправил пряди чёлки и отвернулся от зеркала. - Ты когда-нибудь пил алкоголь? – спросила Кристин после школы. - Один раз, - ответил Том, припоминая тот мутный вечер в ночном клубе. - А я никогда. Мне не очень хочется, но об этом так много говорят… Может быть, попробуем? - Выпить? – переспросил Том с определённой долей скепсиса, к алкоголю он относился с закономерной неприязнью. - Да. Том ненадолго призадумался и пожал плечами: - Я могу принести из дома. Ему же необязательно пить. Утащить бутылку из бара едва ли будет сложно, Оскар ни за какими своими вещами не следит, и он так и не поменял бар на тот, который будет запираться на замок. - Я думала, мы будем пить алкогольные коктейли, - Кристин улыбнулась. – Как я поняла, все их пьют. Ни в одном магазине алкоголь двум подросткам не продали – и где его берут их одноклассники? Они сели на скамейку с видом на Сими, район на холмах, и Кристин предложила: - Можно попробовать самим приготовить коктейли. Моего папы завтра не будет дома, мама уехала. Я видела, как мама готовит коктейли, а рецепты можно посмотреть в интернете. - Хорошо, - Том кивнул. Коктейли вызывали в нём больше интереса, чем крепкий алкоголь, о котором изначально подумал. Помнил, что коктейли были вкусные, от них было хорошо, потом очень хорошо, потом стало темно… Какие напитки нужны в качестве основы коктейлей, никто из них заранее не знал. Том вынес из дома бутылку шампанского и золотого рома. - Это мой дом, - Кристин обвела рукой холл. – Ты здесь уже был. - Да, я помню, - Том снял рюкзак и, оглядевшись, расстегнул блейзер. - Я бы предложила тебе переодеться во что-то более удобное, но у меня нет мужской одежды, которая тебе подойдёт, - сказала Кристин, надев домашние то ли мягкие тапочки, то ли туфли. - Спасибо, мне удобно. - Мне нужно переодеться. Ты пойдёшь со мной или сразу на кухню? - Я подожду тебя на кухне. Кристин показала Тому, куда идти, и ненадолго скрылась на втором этаже дома. Готовить решили Шампанское Санрайз, Хюррикейн и Мохито. Шейкер стучал льдом, коктейли смешивались. - Странные ощущения… Голова кружится, - озвучила Кристин и прихватила губами трубочку. Том выпил только один коктейль. Потом ещё один – и начал икать. Опёршись руками на кухонный остров, он вздрагивал от спазмов диафрагмы. И почему такая реакция? Немного же выпил… Кристин сидела с противоположной стороны острова немного правее и задумчиво мешала трубочкой Мохито. - И где его носит? – сам себя спросил Шулейман, убедившись, что время – полночь, а его костлявой Золушки дома нет. В декабре ещё он установил отслеживающее приложение на телефон Тома, чтобы больше не искать малолетнюю пропажу по просторам страны, но ни разу его не использовал, не пригождалось. Время пришло. Маячок показал адрес, и Оскар прыгнул в машину. - Добрый вечер, мне нужно поговорить с хозяином дома, - сказал он открывшей входную дверь женщине. - Месье и мадам Вальденберг нет дома. - Понятно, - хмыкнул Шулейман. – Почему-то я не удивлён. Женщина растерялась, когда гость без приглашения прошёл в дом и решительно направился к лестнице, а после попыталась его остановить. - Месье, куда вы? Вам туда нельзя! Игнорируя мадам, которую идентифицировал как прислугу, Шулейман поднялся по лестнице, переступая через две ступени. Следовал логике, что обычно спальни находятся на втором этаже. Первая дверь – мимо. За третьей обнаружилась искомая комната. Бинго, как он и предполагал. Том и Кристин спали в одной постели, что было ожидаемо. Причём Том лежал поперёк кровати и почему-то с наполовину спущенными штанами – хотел раздеться, но не закончил начатое дело. Девочка лежала вдоль кровати, как и положено, но на Томе. - Завтра тебе будет плохо, - наклонившись к мальчишке, приглушённо сказал Оскар. – И я тебе не помогу. - Месье, покиньте комнату! - Мадам, чего вы орёте? – фыркнув, бросил через плечо Шулейман. – Тут дети спят. Я так-то его опекун, - он ткнул пальцем в Тома, - а вы истеричка. Приукрашивал, чем немного сбил с толку женщину, она не кричала и неуравновешенной уж точно не была. Но она должна хранить этот дом, она здесь главная прислуга, управляющая хозяйством, ставшая за годы работы членом семьи и второй мамой для Кристин. Оскар скатил девочку с Тома, натянул на него штаны и на руках унёс. - Передайте месье Вальденберг, чтобы лучше присматривал за дочкой, - обернувшись за порогом, сказал Оскар прислуге. – Мальчик у меня с причудами, всякое может случиться. Мадам Новак смотрела ему вслед. Ей никогда не приходило в голову контролировать Кристин, потому что она смышлёная, спокойная и ответственная девочка, которая никогда не устраивала проблем. Но, возможно, что-то изменилось, Кристин взрослеет. Мадам Новак не расскажет о произошедшем отцу Кристин, по крайней мере, сразу не расскажет, не нужно его волновать, но она поговорит с девочкой. - Какого чёрта ты пьёшь, если пить не умеешь? – ругался Шулейман, руля домой. – Завтра тебе будет очень плохо… Я надеюсь, что будет. Спасительную таблетку ты не получишь, будет тебе уроком. Почему ты никогда не говоришь, когда куда-то идёшь? Бестолочь… Том мирно спал на пассажирском сиденье. Ни голос Оскара, ни перемещения в пространстве его не потревожили. Шулейман глянул на него. Том даже милый, когда спит: лицо расслабленное, нежное, обрамлённое прядями каштановых волос, губы бантиком. Но только в это время. - Жаль, что завтра суббота, - с лукавыми нотами сказал Оскар, уложив Тома в постель. – Я бы посмотрел, как ты с похмелья пойдёшь в школу. Утром Том действительно чувствовал себя плохо. Голова болела, тело ломило. Оскар положил его в кровать ровно и даже переодел в пижаму, но Том во сне скрутился, и теперь затёкшие мышцы ныли. В порядке исключения миновав ванную комнату, Том сразу пришёл на кухню, лохматый и хмурый. - Какого чёрта ты пьёшь, если пить не умеешь? – поинтересовался Оскар, поднеся к губам незажжённую сигарету. - Я не планировал напиваться, - ответил Том, сев за стол напротив него. - Ты как-нибудь лучше планируй свои действия, чтобы ожидаемое с реальным совпадало, - хмыкнул Шулейман. Том поморщился – больная голова начала ещё и трещать. - Сколько ты выпил? – спросил Оскар. Том пожал плечами, затем, вспомнив, что знает ответ, показал два пальца: - Два коктейля. - Что-то не похоже, - подметил Шулейман и следом усмехнулся. – Или ваши коктейли назывались «виски со льдом»? - Нет, - Том покачал головой, избегая резких движений больной частью тела. – Обычные яркие коктейли. И Мохито. Оскар прикурил и, выдохнув дым от первой затяжки, с пытливым прищуром глядя на мальчишку, продолжил задавать вопросы: - Где вы взяли алкоголь? - У тебя. - У тебя какая-то маниакальная тяга к моему бару. Том снова пожал плечами, не имея желания оправдываться. Зачем? Оскар точно не тот, перед кем может быть стыдно за своё поведение. - Трахались? Том посмотрел на Оскара, в глазах мелькнуло удивление. Затем он закатил глаза. - Почему ты постоянно об этом говоришь? - Потому что рано или поздно это случится, и я не хочу, чтобы твой сексуальный дебют прилетел мне новой занозой в задницу, - легко ответил Шулейман. – Мне тебя одного более чем хватает. Том снова поморщился, в этот раз в качестве реакции для Оскара, и отвернул голову к окну. Зря. Яркий дневной свет раздражал глаза. Том отвернул голову в другую сторону. - Голова болит? – осведомился Оскар. - Да. - Сушит? Том кивнул и протянул руку: - Дай мне молоко. Пожалуйста, - добавил, чтобы Оскар не придрался к отсутствию «волшебного слова». - Сам возьми. Давай-давай, вставай, - Шулейман указал взглядом на холодильник. – Страдай. Может быть, в следующий раз подумаешь и не будешь делать глупости. Рано тебе пить. От лица Оскара это выглядело неуместно. Сам он начал употреблять алкоголь куда раньше, а в пятнадцать лет уже полноценно выпивал. Но он с первого раза умел пить, разум и автопилот ему никогда не отказывали. А неумеющие пить малолетки пить не должны. Поэтому его морализаторство не двулично. Том дошёл до холодильника, посмотрел на содержимое. Вместо молока взгляд зацепился за сок. - Лучше выпей простой воды, - посоветовал Оскар. Том послал ему тяжёлый взгляд через плечо и, взяв стеклянную бутылку воды, захлопнул дверцу холодильника. - У тебя есть какая-нибудь таблетка от этого? – спросил Том, вернувшись за стол. – Дай мне. - Нет, - отказал Шулейман. – Я тебе говорил, что таблетку ты не получишь. - Когда ты мне это говорил? - Вчера, когда ты был в отключке. - Я не был в отключке, я спал, - сказал Том. - Существенна ли разница? Ты был в сознании? Нет, - Оскар отмахнулся от его поправки. – Но ты можешь попробовать предложить мне что-нибудь, на что я захочу поменять таблетку от твоего похмелья. - И что же? – мрачно спросил Том. Шулейман в ответ ухмыльнулся: - Удиви меня. Том с тем же каменным лицом показал ему средний палец. Может быть, в другой ситуации он бы повыпрашивал желаемое, но сейчас он не в настроении играть в эти игры, и ему не понравилось, что Оскар пытается им манипулировать, ещё и с таким гаденьким видом. - Кто тебя научил таким жестам? Я тебе сейчас по лбу дам, и у тебя башка лопнет, - пригрозил Шулейман. Том присосался к бутылке, не отводя от Оскара взгляда, в котором читалось вызывающее отсутствие страха и покорности перед сильным. Напившись воды, он завинтил пробку и приложил холодное стекло к голове. Хорошо. - Что на завтрак? – спросил Том немного погодя. – Я голоден. - Прямо сейчас тебе не нужен завтрак. Пей воду. - Я хочу есть, - повторил Том. - Иди сначала помойся. Я скажу Грейс приготовить что-нибудь лёгкое, чтобы ты не блеванул. Помой голову, поможет освежиться. Когда Том вернулся из ванной и снова сел за стол, перед ним возник стакан с жидкостью, которую можно было принять за обычную воду, если бы не лёгкая мутность. - Что это? - Раствор электролитов, - ответил Шулейман. – Пей и не болтай. Раствор показался Тому вкусным. То, что нужно организму, всегда вкусно. Вишенкой на торте позвонил папа в очередном приступе желания поучать и заботы о сиротке. - Мальчик не был на море, - говорил Пальтиэль. – Это никуда не годится. В следующий возьми Тома с собой, когда полетишь отдыхать. - Мальчик живёт у моря, - хмыкнув, напомнил Оскар. - Это не то, Оскар, - Шулейман-старший на том конце связи покачал головой. – Тому тоже нужен отдых, нужна смена обстановки. Он устаёт, в отличие от тебя, он учится. - Я тоже учусь. - Да, но Том каждый день ходит в школу, а ты когда в последний раз был в университете? – Пальтиэль не стал ждать ответа на вопрос и утвердил: - В следующий раз возьмёшь Тома с собой. - Ага, конечно. - Оскар, я прослежу. Отлично, теперь и на отдыхе от мальчишки будет не отдохнуть. «Может, одного его отправить на острова? – подумал Оскар, договорив с родителем. – И заплатить, чтобы его скормили акулам. Хотя акулы не дуры, не станут такого есть».