Наперстянка

Что-то изменилось, это странно, Я вижу тебя по-другому. Голод, что мне не сдержать, Черта, что страшно перейти.

По мотивам песни «Illuminated» группы Hurts©

Что-то пошло не так. Что-то масштабами сопоставимое с локальным апокалипсисом. Том вырос, а Оскар не заметил. Время шло – шутка ли два года бок о бок. Два года, половина срока для них обоих, против которого изначально так боролся. Потом что-то измелилось. Недавно. Недавно ли? Сейчас – обухом по затылку. Сейчас – прозрел и увидел. Том вырос. Оскар с подспудным удивлением и любопытством исследователя разглядывал его, будто впервые видел и заново узнавал. Том вырос. Это утверждение повторялось, повторялось, повторялось в голове. В действительности то, что Том значительно повзрослел за прошедшее время – второе прозрение. Первое куда паршивее. Как Оскар это проглядел? Том же рядом каждый день. Каждый день. Привык? Не обращал внимания? Видел его через призму картинки, что увидел впервые? Непонятно, нужны ли здесь знаки вопроса. Неважно сейчас уже, почему не видел. Важно – почему вдруг? Какого чёрта? Одним вечером Оскар поймал себя на том, что смотрит на Тома. Смотрит не как на ребёнка, не как на подопечного. Да и ребёнком он уже не был – прозрение. Но всё-таки это чертовски неожиданно, странно и неуместно. Шок. Безумие. Безумие первично и стало причиной шока. Оскар смотрел на него и обнаруживал, что в Томе толком ничего не осталось от того мальчика, которым его узнал. Том вытянулся, фигура утратила детскость, оставаясь такой же хрупкой, лицо тоже теряло детские черты. Когда они познакомились, Оскар смотрел на Тома и выдел ребёнка, потому совершенно искренне не мог видеть в нём сексуальный объект. Дитё дитём же он был – глаза огромные, взгляд наивный, умственные способности хромают. Сейчас Оскар видел что-то не то. Два года – пропасть. Оскару же никогда не нравились помладше! У него никогда не было причин обращать внимание на тех, кто младше, которых проще заболтать и уложить в постель, потому что мог получить любую и любого своего возраста или немного старше. Ещё с малолетками скучно, а чаще всего перед сексом идёт хоть какое-то общение. Малолетки в восприятии Оскара не только те, кто таковы по закону, а все, кто прилично младше его. Малолетка – это клеймо. А тут Том. Который младше на шесть лет. У которого ноги длинные, стройные, каким многие девушки обзавидовались бы. Склад тонкий, звонкий, словно у фарфоровой статуэтки, которая ещё в процессе создания, но уже видно – шедевр. Кожа белая-белая, без единой родинки, пятнышка. Черты лица правильные, сочетающие в себе редкую смесь точных и мягких линий. Мягкие розовые губы бантиком. Большие карие глаза. Взгляд уже совсем другой – то равнодушный, то острый, то злой, то смеющийся. Мягкие губы… А ведь Оскар уже знал их вкус. Это дно. Как он, Оскар Шулейман, умудрился оказаться в том месте, где он сидит и смотрит на Тома? Смотрит с совершенно определённым интересом. Это же Том! Мальчишка под его опекой, обуза, заноза в заднице. В конце концов – несовершеннолетний! Оскар в последний раз спал с подростками, когда сам был подростком. Даже тогда нередко выбирал партнёрш на год-два старше. Такой и первая его была. А тут – сбой в системе. Захотелось. Внезапно захотелось того, кого хотеть нельзя по всем законам – и страны, и собственного поведения. Но эти ноги наводили на порочные мысли. Не только они – всё. Но эти ноги – когда он успел такие отрастить? Как Оскар не заметил, что мальчик растёт во что-то, на что необходимо повесить табличку «Опасно»? Вызывает высокое напряжение в штанах. Больше не тянуло называть Тома мальчишкой ни вслух, ни про себя. Как-то незаметно ушло. Уже не мальчик, ещё не мужчина. Юноша. Заготовка, чёрт побери, мужчины. С ногами этими и всем прилагающимся… Оскара же не только помладше никогда не привлекали, но и парни. Пробовал – не понравилось. А тут Том. И если его половую принадлежность внутренняя свобода Оскара легко могла принять, то с его возрастом сложнее. Том комбо в себе собрал – и ему принёс. Тому шестнадцать, он ненавистная ответственность, повешенная на его, Оскара, шею. Чужой ребёнок, случайный знакомый, который по нелепому стечению обстоятельств поселился в его квартире и жизни. Уже не ребёнок. Оскар ждал, что пройдёт – однодневное помутнение, помешательство. Но нет. Оскар на него смотрел. Ни черта, не остывал интерес. Внезапно ли?.. Оглядываясь назад, Оскар чётко мог сказать, когда это началось. Отдых на Хуахине прошедшей весной, он потащил Тома в океан и не бросил вопреки задумке. Не отпустил. Первый звоночек. Второй там же: глубокий вечер, нелепая игра в прятки, он повалил Тома на песок. В глазах отражались звёзды, пахло солью океана и цветками тиаре, горячей кожей. Папин день рождения, там, на балконе, он хотел Тома поцеловать. Отсюда шутливые объятия, попытки греть – все прикосновения. Оскар хотел его поцеловать. Сейчас видел это желание, что тогда не осознавал. И это ответ на вопрос, зачем ему была та проба, сорванная с губ Тома всего через день после тех событий. Хотел попробовать – да, хотел. Но смысл этой пробы куда глубже – дать себе то, чего хотелось, завернув в приемлемую, ничего не значащую обёртку. Поцелуй со вкусом безалкогольного сидра. Тот торопливый первый раз оставил в памяти ускользающий от сознания отпечаток. Губы Тома ассоциировались со вкусом того сидра. Терпким и освежающим. Как дыхание. Попробовал. Осознал. Понравилось. Не осознание – оно как раз пренеприятное. Понравился вкус, ощущение прижатого к стене тела… Но и от осознания никуда не деться. Рефлексией Оскар не страдал, не видел смысла, но признавал всё о себе как в мыслях, так и вслух другим высказывал, мог себе позволить. А тут Том. Сбой координат. Принятие пришло не сразу, а что с этим делать – неясно. Тонкое тело, мягкие губы. Хотелось большего. Как взял бы и… Впрочем, это законченная мысль – взял бы. Эти ноги прекрасно будут смотреться на плечах, или вокруг бёдер, или… Вариантов много. Богатый опыт позволял Оскару не ограничиваться в фантазиях. Смотрел на Тома – и в голове помимо воли коленно-локтевая. Тому шестнадцать, он под его опекой. Но не ребёнок же, уже можно. Но не Оскару. Ноги эти блядские!.. Нрав жёсткий, дерзкий. Взгляд – о, это не взгляд, это палитра, хамелеон. Не зря Оскар не единожды называл его сучкой. А сучек, как известно, нагибают. К этому всё идёт. Вырос мальчик. Характер и ноги отрастил, хвостом крутит. Да у него голос только начал ломаться. Шея ещё гладкая. Как можно такого хотеть? А хочется. Как назло, Том постоянно попадается на глаза, подпитывая искрящий провод. Оскар мог бы минимизировать время с ним, но, во-первых, хотел быть дома. Во-вторых, пожалуй, не хотел ограждать себя от искушения. Том вырос, и выросли проблемы, которые он приносил. Оскар поехал в ночной клуб – снять кого-нибудь, отвлечься, выпустить пар. Блондиночка со стервозным взглядом на одухотворённом лице быстро пала в его объятия. Ноги, грудь – всё на месте. Сексуальная сноровка на уровне. А не то, не удовлетворило. - Куда ты? – спросила девушка. И улыбнулась, потянулась кошкой. – Давай останемся на ночь?.. - Без меня, - равнодушно бросил вставший с кровати Шулейман и надел джинсы. – Ты можешь остаться, номер оплачен. Девушка села на кровати, хлопая глазами. - Я думала, что… - Ага, вы все думаете, - прервал её Оскар. – Прощай. В следующий раз Оскар выбрал шатенку – для большего попадания в желанный образ. Но и она оказалась не тем. Хороший секс – ни больше, ни меньше. Разрядка получена, интерес остался. Возможно, ему нужна не она, а он. С парнем вообще провал. Дальше прелюдии не зашло: Оскар чувствовал, что не то, нет у него никакого желания к этому парню, кроме чисто механического. Дал неудавшемуся любовнику отставку и ушёл. Ему нужен не он, а конкретный он. Совёнок, мать его, запавший в голову. Том больше на него не походил. В кого вырос глазастый совёнок? В птицу иную. В создание, которому не подобрать имя. А и не надо. Образ уже есть. Оскар открыл инстаграм. В последние месяцы мало постил, фотографии из Новосибирска висели вверху ленты. Третья от края – Том в золотой шубе. Аристократичная тонкая шея, пышные меха, взгляд в сторону. Готовая основа для величественной, с магической подоплёкой картины. Жар-птица в человеческом обличии. Стать, золото – почти свечение. Дивное создание. Волшебная птица, выросшая из лупоглазого птенчика. Невозможно поймать. А поймать – нельзя. Обожжёт огнём запрета ладони. Его нельзя. Очень хочется. Ловить не нужно – взять во временное пользование. Взять и… Оскар опрокинул в себя бокал коньяка. Том каждый день рядом. Вот и сейчас – крутится перед зеркалом, что-то выглядывает в отражении. Раскрыл рот буквой «о», провёл подушечкой пальца в уголке. Домашние штаны не всё показывают. А хочется видеть всё. Из мальчика, который про антиперсперант не слышал, он очень эволюционировал. Интересно, а он уже дошёл до удаления волос на теле? Оскар давно не видел его обнажённым. Как пришла мысль в голову, так и засела – любопытно же, удаляет волосы или нет. Оскар начал заявляться в комнату Тома в самое разное время, в том числе тогда, когда тот переодевался, но ни разу не сумел подловить его без трусов. Докатился – увлечённо гадает, побрит ли пах у подростка на его попечении или нет. Но интересно же, куда в этом плане он растёт? Уже вдохновился стандартами порно или ещё нет? На первом году совместного проживания волос на теле у Тома толком и не было – так, пушок. Со временем растительность на руках-ногах стала заметнее, затемнилась, но оставалась умеренной, без топорщащихся завитков. Редкое сочетание – белая-белая кожа и тёмные волосы. Глаза-брови-ресницы тоже тёмные. А что там под одеждой?.. Том вырос – незаметно и преступно. Раз, два, три. Выстрел в голову. Том вырос. Ага. До шестнадцати лет. Он под твоей опекой. Нельзя, просто нельзя. Неправильно, помутнение. Но вырос же, хвостом крутит. Лицо у него тоже гладкое. Даже на усы ни намёка нет, что всегда первыми пробиваются. По-детски гладкая. Чёрт. Эти сравнения Оскару очень не нравились. Оскар прикрыл глаза. Коньяк теплился внутри. В мозгах горело хлеще. Не смотреть не получалось – взгляд сам его находил. Да и Оскар плохо умел себе отказывать. Никогда раньше не приходилось. Том смотрел на него то с вызовом, то с презрением, то с холодом, то с азартным, воинствующим озорством. Том бурлил умом, острым языком, независимостью в своём от и до зависимом положении. С теми, кто младше, скучно. С Томом – нет. Этот юноша был ему достойным противником, и это тоже цепляло. Даже с папой Оскар подобного не испытывал – тот слишком занудный, слишком эмоциональный, Оскар знал все его слабые места. Том искал его слабые места, чтобы уколоть. Поразительная разница со всеми, кого Оскар когда-либо знал. Любопытный экземпляр. Уже не мальчик, ещё не мужчина. У него голос сейчас ломается. Как можно такого хотеть? Взял бы и… Стоит перед зеркалом, мажет губы бальзамом. Зима, ветрено.  С гор идёт мистраль[1] и сушит кожу. Он продержится неделю, и вернётся мягкая погода. Недавно Том спрашивал, почему в квартире нет балконов. Оскар балконы не любил, не пользовался ими и ещё на этапе капитального ремонта квартиры, прежде чем он сюда заселился, велел все балконы убрать. Том сказал, что с удовольствием бы сидел на балконе – созерцал город, дышал морем. Начинающий эстет-гедонист. Хорошо, если так, поскольку гедонисты охотно вкушают все виды плотских удовольствий. Это давало почву для размышлений и фантазий. «Шикарный» подарок на подступающее Рождество. Не зря Оскар никогда его не отмечал по собственной воле и всю сознательную жизнь считал себя агностиком. Поскольку, если Бог есть, то к его замыслу вопросы. Стоит у зеркала, никак не насмотрится. Оскар смотрел на него. Как загнул бы его через спинку этого дивана без церемоний… Или лучше лицом к лицу, с ногами на плечах или на бёдрах? Том обернулся к нему и спросил: - Чего ты на меня так смотришь? Я долго пытался это игнорировать. - Любуюсь тобой, - ответил Шулейман с ухмылкой. - Я это уже слышал. Мне это по-прежнему не нравится. Том отвернулся обратно к зеркалу и взбил волосы, что кончиками уже касались плеч. Красивый, чёрт побери. Причём красивых много, а в Томе что-то особенное есть. Оскар никогда ни в чём и ни в ком себе не отказывал. Жил, как хотел, брал всех, кого хотел – и все отдавались ему добровольно, охотно и с радостью. Даже папиных женщин Оскар не отказывал себе в удовольствии укладывать в постель. А на что папа рассчитывал, заводя отношения с молоденькими и надеясь на личное счастье? Те, конечно, были старше Оскара, но в пределах разумного, максимум на десять лет. Папа заставал их в одной постели, Оскар улыбался и ни о чём не жалел. Так и заканчивались отношения, в том числе те, в которых Пальтиэль имел смелость осторожно задумываться о женитьбе. Пока возлюбленную в объятиях сына не увидел. Всё было просто. А тут – сложно. Том его чёртов запретный плод. Вырос, а не до конца. Их связывают отношения опекуна и подопечного… Красивый. Можно найти красивее, а такого нет. Весьма вероятно, его особенность в том, что он – недоступный. Под запретом. Всегда Оскар получал, что хотел, а тут – нельзя. Шестнадцать лет. Опека. Это же Том! По-прежнему тот самый Том, с которым должен расстаться через 21 месяц. Через 21 месяц Тому исполнится восемнадцать лет. Если с этой точки зрения смотреть на время, то 21 месяц – это очень долго. Вырос… У Оскара подгорали мозги. А может?.. Оскар прищурил глаза во взгляде на Тома. Собственно, почему нет? Что ему мешает? Закон? Закон ему не писан. Мораль? Оскар никогда не был праведником и не претендует. Запретный плод существует, чтобы его вкусить. Иначе зачем ему быть? Познание ценнее придуманного людьми рая. Узнать то, чего желаешь – это тоже познание. С такими ногами, лицом и характером лишь вопрос времени, когда Том окажется под мужчиной. Так какой смысл ждать? Это неизбежно. Принял решение, и стало легко и спокойно, восстановилась пошатнувшаяся внутренняя гармония дзен-пофигизма. Стих гул разнобоких мыслей и дискуссии с самими собой, что досаждала в последнее время. То, что Том жертва сексуального насилия, и то, как он может отреагировать на его действия, Оскар не учитывал. Оставил за скобками, и совесть к нему не взывала. Оскар никогда ни в чём себе не отказывал. Не откажет и в этот раз. А Том… а у Тома нет выбора. Оскар поднялся с дивана, подошёл к нему и шлёпнул по заднице, и сжал ягодицу. Том не вздрогнул, но повернулся к нему с вопросом: - Что ты делаешь? - Что хочу, - ответил Шулейман, бесстыдно его разглядывая лукаво блестящим взглядом. - Захоти отдаться на лечение своим коллегам-психиатрам, а оттуда – в тюрьму. За твои желания дают четырнадцать лет, - напомнил Том. - Ты уже не малолетка, - с усмешкой отбил Оскар. - Но ты по-прежнему мой опекун, - Том смотрел на него прямо, по ощущениям – в упор. – Возможно, за такое вопиющее нарушение твоих обязанностей перед законом и мной и больше четырнадцати лет дадут. Жаль, смертная казнь у нас запрещена. - У-у-у, какой злой и опасный, - насмешливо протянул Шулейман и взял его за запястье, привлекая немного ближе. - Лечись, недодоктор. Том выдернул руку, развернулся и вышел из комнаты. Оскар остался, глядя ему вслед с полуулыбкой уголком губ. Том смотрел на него с холодом, с отвращением [едва ли подлинным], с чётким предупреждением, что его трогать нельзя. Интересно, как заставить его взгляд измениться? Как добиться растерянности в больших карих глазах, слабости, желания. Довести до удовольствия, в котором падут все его щиты и маски, и он будет просить большего. Оскар заставит. Это бурлящая внутри пузырьками игристого вина страсть азартного игрока, который видит цель, которую прежде не брал. Страсть исследователя и завоевателя, никогда не знавшего отказа. Оскар пошёл за Томом. План он не строил. Просто делал то, чего хотелось в моменте. Нагнал Тома и снова хлопнул по заднице. Глупо? Отнюдь. Том развернулся и влепил ему хлёсткую, бескомпромиссную пощёчину. Неожиданно сильно для его хилого астеничного телосложения. Оскар такой реакции не ожидал. Но, откровенно говоря, это лишь подстегнуло возбуждённый интерес. У всех его похабные действия вызывали в худшем случае смешки, но кокетливые, заинтересованные, всем импонировало его внимание. - Будешь меня трогать – я тебя посажу, - чётко, с шипящими нотами сказал Том. – Опыт у меня есть. Развернулся и ретировался из поля зрения. Нет, не сбежал. Просто ушёл, сохраняя достоинство не-жертвы. Оскар подходил к пониманию, что это будет самая интересная охота; что желания сильнее он ещё не испытывал. Ему никогда и не приходилось никого добиваться, все охотно скидывали трусы без долгих ухаживаний, а этот – руку на него поднимает, змеёй шипит, угрожает, недоступного из себя корчит. Ничего. Оскар возьмёт эту крепость. Едва ли она простоит долго – хлипкая, качающаяся на ветру. Том закрыл дверь своей комнаты, с ногами сел в кресло, упёршись в край сиденья ступнями, и взял телефон. Задумчиво крутил в руках айфон с тёмным заблокированным экраном. В нём хранится видео. Вечером того дня, когда Оскар во второй раз поцеловал его в машине, с наступлением темноты Том натянул на голову капюшон, вышел на улицу и забрал видеорегистратор. Незаметно взять ключи от машины не составило труда, Оскар по-прежнему совершенно не следил за своими вещами. Скопировав видео на ноутбук, Том вернул видеорегистратор на место, ключи тоже положил, где взял. С ноутбука копия перекочевала на телефон. Дополнительная, страховочная копия хранилась в том телефоне-андроиде, который для Оскара Том сдал обратно в магазин. Том держал его в укромном месте, куда не заглядывает Грейс, и не доставал без необходимости. Если Оскар уничтожит все остальные носители, у него останется и копия видео, и неучтённое средство связи. В среду он даст Жейсону последнюю дозу препарата. Том положил айфон, обернулся к двери. Тихо. С этого дня началась осада. Оскар поймал Тома в коридоре, зацепил за руку. Том руку высвободил, пока тот не успел намертво сжать. Оскар толкнул его к стене, зажал между ней и собой. Горячее дыхание касалось кожи. - Отпусти меня, - произнёс Том. - А что, не нравится? – поинтересовался в ответ Шулейман. - Подташнивает, - сказал Том. - Зачем ты это делаешь? Тебе так скучно? Можешь для разнообразия съездить в университет, или почитать, или уйти в монастырь. - Мой уход в монастырь огорчил бы огромное количество людей, - усмехнулся Оскар. – На твой вопрос я уже отвечал. Я делаю то, что хочу. И повёл пальцами по бедру Тома вверх, по боку. - Мне шестнадцать лет. Отпусти, - повторил Том. - То есть, будь ты совершеннолетним, ты бы сказал мне «да»? – вопросом ответил Шулейман. Его рука остановилась у края майки Тома. Сдвинула ткань, забираясь под одежду. Том дёрнулся в сторону в попытке вырваться из ловушки, чем оборвал мимолётное прикосновение к коже. Оскар не позволил улизнуть, надёжнее зафиксировал. - Ты и сейчас скажешь, - утвердил он и прижал руки Тома к стене, предупреждая повторение прошлого эпизода. - Я не знаю, что на тебя нашло, но ты совершаешь ошибку. Не трогай меня, я прошу в последний раз. - А дальше что? – Шулейман снова усмехнулся. – Ударишь? Сложновато будет сделать это без рук. Да и с руками урон от тебя невелик. Достаточно и одной руки, чтобы Тома держать, он и не вырывался остервенело. Оскар взял его за подбородок. Том отвернул лицо в сторону и сказал: - Мой тренер говорит, что у меня длинные и подвижные ноги. - О, какое заявление. Что, он тоже тебя домогается? – спросил Шулейман над ухом Тома. - Нет. – Том выдержал паузу. – Он говорит, что мне нужно бить ногами. От спокойного будничного тона – к резкому рывку. Том врезал Оскару коленом между ног. Тот согнулся пополам, и Том беспрепятственно отошёл от стены. Как молнией поразило, ослепило. Выжигающая, расходящаяся волнами по всему телу боль глушила. Оскар рефлекторно старался её продышать, часто дышал сквозь сведённые трубочкой губы. Том наклонился к его уху и добавил на грани шёпота: - Потом нужно добить. Продемонстрировать, чему я научился? Ты же оплачиваешь мои тренировки. - Это ты… Шулейман начал, но понял, что перебитого дыхания не хватит на целое предложение. Зажмурил глаза. В таком состоянии даже материться сложно. - Ты же… ответишь за это, - выговорил Оскар, держась за пострадавшее место, по ощущениям превратившееся в яичницу-болтунью, что растекалась по внутренностям раскалённой лавой. – Ногами своими подвижными. - Ты мне угрожаешь? – Том обошёл его кругом, предварительно отойдя на метр – вдруг у того хватит сил что-нибудь сделать. – Изнасилованием угрожаешь? Оскар, как ты можешь? – добавил наивной елейности в голос. – А я хотел не бить тебя больше, мы же почти родственники. Оскар ответил бы, но прохватило новой волной пульсирующей боли. Том не стал ждать ответа, обошёл его в обратную сторону и красиво ушёл. Не сомневаясь, что в ближайшее время Оскар за ним не побежит. Разогнуться Оскар смог лишь через пять минут и, держась за низ живота и морщась, пошёл в противоположную сторону, к своей спальне. Подумать только – его ударили по яйцам! О возможности подобного Шулейман никогда и помыслить не мог. Если его и били – бывало в одной школе, где его невзлюбили – то как мужчины мужчину. По лицу, по корпусу. Потом никто и подумать не смел в сторону того, чтобы поднять на него руку или ногу. А тут Том со своими подвижными блядкими ногами. Это возмутительное происшествие отбило – в прямом, чёрт побери, смысле – желание. Внутри перекатывались злость, непонимание, раздражение. Интерес притих, но – не исчез. В этот день Оскар к Тому больше не подходил. До конца дня прихрамывал и вынужденно ставил ноги пошире. Следующим утром он съездил к врачу. Мало ли Том одним ударом сломал ему всю жизнь, всем, что у него в трусах, Оскар очень дорожил. Удар-то у Тома оказался по силе не под стать его по-девичьи красивым и изящным ногам. - Я здоров, - сообщил Оскар радостную новость, вернувшись из клиники. - Какая жалость, - ответил Том, продолжая смотреть в книгу. – Значит, будут новые жертвы твоей извращённой натуры. - С чего это вдруг я извращенец? – поинтересовался Шулейман, встав перед ним. Том по-прежнему не удостаивал его взгляда. - Ты ко мне пристаёшь. Мне шестнадцать лет, я под твоей опекой. Этих аргументов недостаточно? – спросил он, впрочем, риторически. - Ты неправильно смотришь на суть вещей, - усмехнулся Оскар и плюхнулся на диван рядом с ним. – Тебе уже шестнадцать. Ты красивый юноша, я молодой, пышущий тестостероном мужчина. В чём же тут извращение? - «Тебе уже девять, ты взрослая, ты не такая, как другие девочки», - Том процитировал часть переписки, что пару месяцев назад гремела в криминальных новостях. – Так все педофилы рассуждают? - Педофилы – это про неполовозрелых детей, - Оскар махнул рукой, не приняв мерзкое обвинение на свой счёт. - Успокаивай себя, - хмыкнул Том. Шулейман несколько секунд смотрел на него. Затем прищурился, произнёс: - Чего ты такой несговорчивый, а? – насмешливым тоном, с ухмылкой и блеском наглых зелёных глаз. – Тебе понравится. Более того – тебе уже нравится. Я тебе нравлюсь. Том наконец оторвался от книги, повернул к нему голову: - Ты мне нравишься? - Да, - в своей самоуверенной манере утвердил Шулейман. – Я мог бы перечислить, по каким признакам я это вижу, но ты же их скроешь, не хочу облегчать тебе задачу. Гадай, так будет интереснее. На губах ухмылка, взгляд – бронепоезд самоуверенности. Оскар придвинулся к нему и положил руку на бедро. Том закрыл книгу. - Раньше я думал, что ты просто избалованный мажор с начинающимся алкоголизмом, - сказал он и покачал головой. – Теперь ты меня пугаешь. Ты неадекватен. Том отсел в угол дивана, сбросив с себя его руку. - Из нас двоих лечился в психиатрической клинике и сидишь на таблетках только ты, - Оскар протянул к нему руку. Том ловко встал с дивана ровно за секунду до того, как тот успел до него дотронуться, и ушёл. Оскар ловил. Каждый день. Том сидел в гостиной, вытянув ноги на журнальный столик, закурил, не смущаясь зашедшего опекуна. - Куришь? – поинтересовался тот. - Если я достаточно взрослый для того, чтобы ты ко мне приставал, я достаточно взрослый и для того, чтобы курить, - ответил Том, мягко выдохнув дым. - Ошибаешься. Оскар сел к Тому, взял из его пальцев сигарету и затянулся. Выдохнул – как сплюнул. - Гадость. - Меня устраивает, - сказал Том и забрал свою сигарету. Поднёс к губам и обхватил фильтр, втягивая горячий яд. Шулейман наблюдал за ним. - Знаешь, как это называется? – спросил он. - «Дымный поцелуй»? – предположил Том. Встречал это где-то на просторах интернета. Косвенный поцелуй через общий фильтр сигареты. - Нет. То, что мы сейчас делаем – это Монро, - объяснил Оскар, не отводя от него изучающего взгляда. – «Дымный поцелуй» - это затяжка, задержка дыхания и выдох дыма в рот другого человека. Поцелуй. Вопреки тому, что назвал сигареты Тома гадостью, он снова забрал сигарету, затянулся, глядя на него через прищур. И медленно приблизился в намерении показать, что такое этот дымный поцелуй. Том вёртко от него ускользнул и встал за подлокотником дивана. - Не кури. Неполезно, когда голос ломается, - сказал Оскар, вернувшись в исходную точку, и затушил сигарету в пепельнице. - Курить никогда не полезно, - констатировал Том. – Но ты куришь. - Я так тебе нравлюсь, что ты берёшь с меня пример? – Шулейман вопросительно выгнул бровь. - Ты так испорчен, что у меня, живя рядом с тобой, не было и нет шансов остаться хорошим, правильным мальчиком. Всякий раз один сценарий – Том уходит. Оскар обернулся за ним и бросил вслед: - И правильно, плохие мальчики куда интереснее! Том уже вышел за порог. Не вернулся, но сунул в комнату вытянутую руку с красноречивым жестом. Каждый день. Рождественские каникулы. Нигде не скрыться на бо́льшую часть дня. Том попадался. В пределах квартиры некуда убежать, чтобы тебя не нашли. Они встречались тут и там – и Оскар шёл в наступление. Поцелуй. Долгий, в отличие от предыдущих двух, насилующий. Оскар не отпускал, пробивая сопротивление. Том давно понял, что эту образину с места не сдвинешь, если он не хочет; что Оскар сильный, а его собственная сильная сторона – не физическая сила. Сопротивлением не отбиться. Том ответил на нежеланный поцелуй – так, чтобы Оскар пожалел. Укусил с дурью, пробивая зубами плоть. Вместо того, чтобы отпустить, отшатнуться от боли, Шулейман тоже его укусил. Том тоже. Оскар тоже. Остервенело, мстительно, не уступая. Расцепились они с окровавленными губами, с одинаково расширенными зрачками. - Тебе понравилось, - констатировал Оскар с помутнённым, диковатым взглядом. - Зрачки расширяется не только от возбуждения, идиот. Шулейман ухмыльнулся уголком губ и сделал шаг к Тому, протянул руку снизу, чтобы одним прикосновением разбить в пух и прах его оправдания. Том отступил назад, не позволяя себя потрогать. - Отвали! – Том резко повысил голос до высоких частот и ударил Оскара по руке. – Маньяк начинающий! И смылся. Шулейман снова ухмыльнулся, обернувшись за ним. На губах горел вкус крови. Игры с кровью и прочая жесть его никогда не заводили, хотя и пробовал тематические штуки. Не заводили и сейчас, но и неприязни не вызывали. Охота идёт. На охоте случается, что проливается кровь. Том сдастся. Оскар задумчиво облизнул губы, не испытывая желания сплюнуть. Не думалось о том. Они смешались кровью на языке. Возможно, его это всё-таки заводило сейчас. Нет, не кровь – то дикое, животное, непокорное. Это дразнило хищника внутри, что шёл по следу. - Больно? – спросил Оскар в другой день, снова застав Тома с сигаретой. – Курение раздражает повреждённые ткани. - Не больнее, чем от того, что ты со мной делаешь, - ответил Том, глядя вперёд, как и до его появления. - И что же я с тобой делаю? – поинтересовался Шулейман, подсев к нему на диван. – Да, покусал немного, но ты первый начал. - Ты думаешь, что это нормально? – Том посмотрел на него. – Что для меня это нормально? Что мне не страшно и я ничего не чувствую? - Пояснишь? – Оскар положил руку на спинку дивана за его спиной. - Оскар, меня изнасиловали. А ты… делаешь со мной то же самое, - у Тома немного дрогнул голос. – Только пока не до конца. - Но-но-но, - Шулейман покачал пальцем в воздухе. – Я тебя не насилую и не собираюсь. Ты добровольно будешь моим. Не беспокойся, на всю жизнь я на тебя не претендую, только на время. Том ссутулился, как-то весь сжался, будто меньше стал. Наполовину истлевшая забытая сигарета выпала из пальцев. Том поднял её и потушил, потёр ладонью плечо. - Ты меня пугаешь. Зачем ты это делаешь? – заговорил он, сцепив нервные руки. – Я этого не хочу, мне неприятны твои действия, даже мысль о них. - Снова вспомнил, что ты жертва? Как, однако, избирательно ты об этом вспоминаешь. - Я уже говорил тебе, что всё помню, чувствую. То, как я себя веду, ничего не говорит о том, больно мне или нет. Да, больно, это ты хочешь услышать? – взгляд у Тома пронзительный, взывающий к человечности. – Я помню, в каком состоянии я был после твоего друга. Я не хочу обратно. А ты… каждое твоё действие – это удар по мне. По моей психике. Я боюсь сорваться вниз. Я боюсь… пережить это снова. Всё. Прошу, оставь меня в покое. - Я тоже тебе уже говорил, что ты незаурядный актёр, - парировал Оскар. – Ты не похож на травмированного человека. А играешь круто. Только выучи уже другую роль, эта больше не работает. - Почему ты мне не веришь? – Том повернулся к нему всем телом, у него снова, сильнее дрогнул голос, дрогнули и губы. – Почему ты меня мучаешь? Помнишь, что говорила мадам Милли? Так и есть. Там, в доме Эванеса, мне было жутко, невыносимо больно, но я понимал, что это не навсегда. А от тебя я не могу уйти, потому что здесь, с тобой, мой дом. Здесь мне некуда деться. Эта квартира – клетка, в которой ты меня загоняешь. Не надо, прошу… Слеза по щеке. Впившиеся в обивку дивана бледные пальцы. - Ладно, иди сюда, - Оскар отвёл руку в сторону, приглашая под бок, перестал насмехаться и бить каждым словом. Том смотрел на него недоверчиво, вопросительно. - Я тебя понял, не бойся, - добавил Шулейман. – Давай обниму, помогу успокоиться. - Если ты что-то сделаешь, я больше никогда тебе не поверю, - предупредил Том, двигаясь ближе. Оскар уложил его голову себе на грудь, укрыл рукой. Том сидел в напряжении, но минуты шли, Оскар гладил его по волосам, и он постепенно расслабился. Том слушал удары его сердца под ухом – ровные, гулкие. Доверять кому-то свой пульс – это большая уязвимость. Оскар не знал. Том наслаждался этой мыслью – возможностью прикасаться к его сердцу, в которое однажды запустит пальцы. Так и сидели в молчании, в обманчиво идиллическом тёплом и заботливом единении. Том думал о слабых местах, которыми можно воспользоваться. Оскар… о чём думал он, Том знать не мог, и не думал, что он думает о чём-то значимом. Спустя десять минут, в которых можно было раствориться, Шулейман шепнул Тому на ухо: - Раскрыть тебе секрет? - Какой секрет? – расслабленно спросил в ответ Том. Пауза. Ухмылка на губах, которую Том не видел. - Знаешь, в чём твоя ошибка? – так же шёпотом произнёс Оскар. Идиллическая картинка пошла хрусткими трещинами. По телу пробежал холодок – узорами по спине, как на морозном окне. Том понял – ошибка есть. Этого более чем достаточно. Но сохранил лицо, поднял голову и нахмурился в разыгранном непонимании. - В чём? Снова пауза, Оскар наслаждался безусловным превосходством в этом моменте, чего уже не скрывал. Смотрел сверкающим взглядом, в котором черти маскировались под свет, и продолжал поглаживать Тома по спине. Том на эту ласку не обращал внимания, полностью сконцентрировался на их диалоге. Особенно той его части, что ещё не высказана. Шулейман поманил его пальцем, приблизился к уху и сказал: - Не скажу. Зачем мне учить тебя, чтобы ты меня же и обманывал? Но я дам тебе намёк – если бы я реально тебя пугал и отвращал, ты бы не расслабился в моих руках. Том подорвался на ноги: - Ты ужасный человек! Я доверился тебе, потому что мне больше некому доверять! А ты… Надрывная тирада оборвалась сорвавшимся голосом и кашлем. В этот раз перестраивающиеся голосовые связки не справились с нагрузкой крика. Тело в очень неподходящий момент напомнило о том, что он – не взрослый, и ему придётся просто ждать, пока оно снова не будет в силах. Том взялся за шею, кривясь от першения в горле и ощущения чего-то мешающего. Быть подростком местами очень неприятно. - Спектакль окончен? – поинтересовался Оскар. Оборванную, сдувшуюся игру действительно нет смысла продолжать. Том обыграл это в свою сторону: - Раз ты считаешь, что я актёр, ты не заслуживаешь моих «спектаклей», - просипел он и гордо удалился. - Да ладно, так легко сдашься? – крикнул ему Шулейман. – Ладно-ладно, я перегнул, прошу прощения, продолжим? Ни капли искренности – сплошные самодовольство, насмешливость. Желание ещё больше поиздеваться-повеселиться и ещё больше утвердить свою позицию сильного, которую Том перетянул себе своевременным уходом с арены битвы. Том не ответил и не остановился. Оскар пошёл за ним, быстро догнал и за руку развернул к себе. - Отвали. Мне больно разговаривать, - голос Тома звучал приглушённо, немного обрывался, как включённое на малую громкость радио с помехами. – Из-за тебя я сорвал голос. - Разговаривать не обязательно, - Шулейман притянул его к себе, особенно тесно – бёдрами к бёдрам. – И ты не сорвал голос. Если бы сорвал – ты бы вообще не мог разговаривать и тебе было бы намного больнее. Кстати, вообще не советую тебе кричать, пока голос не установится, а то получишь в итоге вместо приятного ровного голоса скрежет трактора. Хотя кричать тебе, очень вероятно, придётся… Войдя в раж то ли игры, то ли безумия, Оскар наклонился к его шее. Пытаясь выкрутиться, Том ударил его по груди и отклонился назад, чтобы хотя бы верхнюю часть тела держать подальше, потому что за нижнюю Оскар крепко держал. - Отвали… Извращенец… - шипел Том, чувствуя нарастающее першение в горле, что сулило новый приступ кашля. Оскар заткнул его поцелуем. Оскар приручал его к себе постепенно. Сейчас этап поцелуев. Привыкнет Том, примет – и можно будет двигаться дальше. Как бы ни хотелось всего и сразу, в этой растянутой во времени охоте на непокорного зверька была своя прелесть. Стопроцентная новизна. Приручить к своим рукам и губам, покорить, и уже скоро эти ноги будут обвиты вокруг его бёдер. Том сплюнул, когда Оскар его отпустил. Да, прямо на пол. Если с ним ведут себя некрасиво, то почему он должен соблюдать правила приличия? Том утёр губы тыльной стороной ладони, послал Оскару тяжёлый взгляд исподлобья и продолжил путь прочь от него. Шулейману эта картина ничего не сказала. Понятно же – педалирует тему своей неприязни, притворяется недотрогой. Недотрога ли он на деле?.. А это любопытно, надо узнать. Оскар снова пошёл за Томом. Услышав его шаги, Том побежал и захлопнул дверь своей комнаты. Только запереться он не сможет, замка на двери у него нет. Дверь распахнулась. Том отступил назад, смиряясь с тем, что ему придётся это выдержать. Конечно, можно было бы попробовать убежать, но – выход из комнаты один, мимо Шулеймана, и довольно глупо пытаться спастись бегством в замкнутом пространстве квартиры, разве что надеяться измотать преследователя, но Оскар, хоть пьяница и заядлый курильщик, здоровьем и физической формой обладает весьма крепкими. К решению этого вопроса нужно подойди с другой стороны. Не сейчас. Сейчас – принять. Решился вопрос с дверью легко. Один звонок Пальтиэлю – и в тот же день в комнате Тома установили новую дверь, запирающуюся на замок. Сначала Оскар хотел возразить папе, рассказать про попытки суицида Тома как аргументе в пользу того, что ему небезопасно давать возможность запираться. Ведь пара минут промедления, потраченные на борьбу с дверью, могут быть фатальными. Подтверждение Оскар может предоставить – шрамы на руках Тома. Что Том проходил лечение по психиатрической части, папа и сам знает. При таких исходных данных можно наплести что угодно – что Том травился, пытался повеситься на украденном из гардероба Оскара ремне, и любое преувеличение будет выглядеть правдиво. Психически нестабильные люди – они такие. Тем более папа совершенно не разбирается в данной теме. Но потом Оскар решил согласиться с папой, что Тому нужна дверь с замком. Большой же уже мальчик, имеет право на личное пространство. Если Том будет иметь иллюзию безопасности, возможность спрятаться в своём гнёздышке – так будет даже интереснее. Как бы ни хотелось скорее добиться своего, Оскару и игра эта нравилась. А если прижмёт, птичка узнает, что гнёздышко её не только изнутри запирается, но и открывается снаружи, у Оскара есть запасной ключик. Впервые получив возможность запереться перед сном, Том облегчённо, устало за день вздохнул. Наконец-то он сможет быть спокоен в своей комнате. Том не боялся Оскара, но не было и дня, когда бы он не испытывал фоновое напряжение от того, что тот в любой момент дня и ночи может зайти к нему и начать выедать нервы. Вторая квартира никогда не спасала. Оскар и туда ходил, как к себе домой, если ему нужно. Стук в дверь. Раздражающий бодрый голос: - Ты что, так рано спать собрался? Том не ответил. Пусть его горе-опекун думает, что он уже заснул. Оскар ещё пару раз обратился к нему, постоял под дверью и ушёл. - Ты сволочь, - сказал Том в финале очередного нежеланного поцелуя. – Зачем ты это делаешь? - Я не люблю повторяться, но ради тебя, так и быть, повторю – хочу и делаю, - ответил Оскар и притянул его к себе за талию. – Тебя хочу. Так просто и прямо. Хочу. Высшая степень избалованного эгоизма, не считающаяся ни с кем, кроме себя любимого, которому «невозможно отказать». - Ты сломал мне жизнь, - произнёс Том, морщась и отворачиваясь от его губ. – Ты снова хочешь сломать мне жизнь. Уклонялся от прикосновений, не позволяя больше того, что уже случилось. - Что за обвинения? – фыркнул Шулейман и заглянул ему в глаза, ловя взгляд. – Я перед тобой ни в чём не виноват, а если ты думаешь иначе – у тебя проблемы с восприятием реальности и построением логических цепочек. А ты, кстати, мне реально кое-что чуть не сломал, ты мне по яйцам коленом съездил. - Могу повторить, - Том повёл бровями, глядя ему в глаза. - Не можешь, - усмехнулся Оскар и сместил ладонь на его спине чуть ниже, второй рукой тоже держал. – Я урок учёл и теперь становлюсь так, чтобы ты не размахивал ногами. Правда на его стороне. После того эпизода в большинстве случаев Том не мог ударить. - У меня есть не только ноги, - Том выдвинул контраргумент. И сразу хотел продемонстрировать. В этот раз Оскар оказался проворнее: успеть заметить его стремительное движение рукой и отступил. В его глазах, обычно непробиваемо нахальных, пробежало удивление. Удивление тем, что кто-то смеет себя так с ним вести. То удивление, что смешано с восхищением, которое не понять адекватным людям. - Отвали от меня, - сказал Том, развернулся и ушёл. Окончание действий со стороны Оскара – лишь окончание одного из множества раундов. Том уже не надеялся на то, что с наступлением нового дня Оскар от него отстанет. Каникулы ещё не закончились, а по ощущениям – будто так было всегда. - Отвали, извращенец! Том оттолкнул Оскара, который попытался зайти дальше, облапать его. - Перестань называть меня извращенцем. Тебе нравится, я тебе это докажу. Том дал дёру. Шулейман не отпустил, догнал его около дивана и нагнул через спинку, перехватив рукой поперёк живота. - Отвали, отпусти меня!.. Возмущённый возглас Тома оборвался. Сзади упёрлось… Да. То. Ища подтверждение того, что Том лишь играет, ладонь Оскара легла на его пах. Том сцепил зубы и замер. - Оскар… Грейс застыла на пороге гостиной, глядя на открывшуюся её глазам картину. Не смогла в ту же секунду собраться, следуя правилам прислуги экстракласса – ничего не видеть, ничего не слышать, не думать о том, что происходит в жизни работодателя. Никогда не осуждать. Это… слишком. - Грейс, что с тобой случилось? – бросил Оскар прислуге. – Всё время была идеальной домработницей, а тут… Пользуясь тем, что он ослабил хватку, Том тихо высвободился и улизнул. Грейс кивнула Шулейману, извинилась за то, что помешала, и ушла. Что здесь происходит – это не её дело. Оскар досадливо цокнул языком, заметив пропажу, и отправился на поиски. Догнал Тома, прижал к стене. Тому представилась возможность продемонстрировать, что, пусть драться ему лучше ногами, но и руками он кое-что может. - С… Сука… - со свистом выдохнул Шулейман, наклонившись вперёд от немилосердной хватки на самом чувствительном месте. – Отпусти. - Нет, - спокойно отказал Том. - Отпусти. Иначе ударю. Дёргаться Оскар не решался, но кулаки сжал – и рефлекторно, и осознанно. - Ударь, - сказал Том. – Я всё равно не отпущу. У меня, знаешь ли, руки клинит после того, как твоя собака порвала мне сухожилия, потом по вине твоего друга у меня швы разошлись. Помнишь такое? Оскар уткнулся ему в закрытое волосами ухо, оскаливал стиснутые зубы. - Отпусти… - Неприятно, да, когда твои просьбы не слышат? – спросил в ответ Том, получая удовольствие от превосходства, от возможности припоминать ему грехи. Оскар перехватил его запястье. Но Том сжал сильнее. Шулейман упёрся рукой в стену над его плечом, прерывисто дышал. Какая прелесть. За яйца любого мужчину можно хоть на заклание повести – пойдёт. Оскар ничего не мог сделать, эта боль парализует. Но он додумался до взрывного хода – сделал с Томом то же самое. Этого Том не ожидал. - Отпусти, и никто не пострадает, - выставил ультиматум Шулейман, снова упёршись губами в ухо Тома. - Я и без тестикул проживу, а ты на них едва не молишься. - Ты же понимаешь, что я намного сильнее? - Да, ты сильнее. Но ты не причинишь мне вреда, - выговорил Том через силу на грани шёпота. – Я тебе нужен… Хоть Оскар держал его далеко не в полную силу, в глазах темнело. Они загнали себя в кромешный тупик, в котором или обоюдно отступят, или лишатся сознания. - Как старший и разумный я подам тебе пример, - сбивчиво, тоже упавшим голосом произнёс Оскар. И разжал руку. Том тоже отпустил – и ударил его по лицу, намеренно небрежно ладонью, унизительно, задев и щёку, и нос. Оскар снова притиснул его к стене, ударив спиной об твердь. На контрасте с этим – лучше бы без контраста, намного лучше – ласково погладил внизу и ухмыльнулся: - Болит? - Ты ещё поцеловать предложи, чтобы не болело, - едко выплюнул Том и дёрнул плечом, сбрасывая с себя вторую его руку. - Я бы предпочёл, чтобы это сделал ты. Оскар руки убрал и обвёл его недвусмысленным взглядом. - Только после твоей смерти, - ответил Том. - О, ты в некрофилы метишь? – развеселился Шулейман. – Может, ты не химик-отравитель начинающий, а некромант? Том пожал плечами: - Тебе лучше знать. Я не разбираюсь в извращениях. Недотрога ли?.. [1] Мистраль — это мощный, порывистый, холодный и сухой северный ветер, что идёт вниз по долине Роны к Средиземноморью.