Не было у альфы забот — купил он себе омегу

Эта прекрасная, в извращённом понимании Минхо, идилия продлилась недолго. Она была хрупкой, как стекло, и построенной на песке страха. Джисон не был идиотом. Его разум, оглушённый шоком и отчаянием, постепенно прояснился. Он быстро сообразил, что его и не собирались никому отдавать. Это был блеф, жестокая и гениальная манипуляция, чтобы добиться именно той реакции, которую альфа и получил. Осознание этого не принесло облегчения. Оно принесло глухую, обжигающую ярость. Это осознание, как удар электрошокером, вновь запустило его волю к сопротивлению, вернув в него былую жизнь с её отчаянным, бескомпромиссным огнём. Они вернулись к самому началу. Точнее, откатились ещё дальше. Теперь, когда Минхо переступал порог комнаты, его встречал не испуганный взгляд, а оглушительный, сорванный на крик голос, матерящий и поносящий всё, что связано с альфой. Воздух снова наполнялся звоном бьющейся посуды и грохотом мебели. Минхо оттачивал навык уклонения, как профессиональный боксёр на спарринге. В число летящих в него предметов теперь входило всё: стулья, табуретки, тарелки, тяжёлые подносы для еды, а иногда с леденящей душу точностью и столовые приборы. Вилки и ножи, предназначенные для еды, теперь проносились со свистом мимо его головы, вонзаясь в дверь или стену, оставляя в дорогих обоях глубокие, уродливые шрамы. Это, конечно, было прекрасно с точки зрения выхода на обратную связь. Джисон больше не был безмолвной, апатичной куклой. Он горел. Но это было совсем не то, чего хотел Минхо. Он жаждал не дикой, разрушительной ненависти, а покорности, перемешанной со страхом и благодарностью. А получал лишь очередной виток войны. Поэтому его мозг начал работать с удвоенной силой. Он судорожно, с почти маниакальной настойчивостью, стал придумывать новые, более изощрённые способы. Нужно было не сломать эту энергию, а перенаправить её. Вытащить из омеги другие, нужные и правильные эмоции и действия. Превратить бунт в послушание, ненависть — в зависимость, а ярость — в страсть. Это была сложнейшая задача. Но Минхо уже вложил слишком много, чтобы отступать. Игра продолжалась, и ставки только росли. Идея, как это часто бывает с самыми гениальными и чудовищными планами, пришла к Минхо спонтанно. Он сидел в кругу своих приятелей, потягивая виски, и кто-то из них, уже изрядно поддав, с похабным хохотом заявил, что омег, мол, давно пора разбирать на породы, как собак — одни для охраны, другие для забавы, третьи просто для красоты. Все засмеялись, но в голове у Минхо в этот момент щëлкнуло — ослепительная, как вспышка магния, идея. Он замер с бокалом в руке, уставившись в одну точку, а на его губах медленно расползлась довольная улыбка. Через пару дней Минхо вернулся домой, но не один. За его спиной слышался цокот когтей по полированному паркету. Он без стука вошёл в комнату. Джисон, который уже от скуки и тоски без зазрения совести разрисовывал дорогие обои найденной в тумбочке шариковой ручкой, изображая нечто среднее между абстракцией и портретом Минхо с рогами, даже не обернулся. Но стоило в комнате прозвучать первому, звонкому и неуверенному «тявк!», как рука омеги резко замерла. Он обернулся, и его глаза расширились. В руках Минхо был щенок. Маленький, белоснежный комок с круглой, курносой мордочкой и тёмными, как бусины, глазами. Его шёрстка была мягкой и волнистой. Минхо, не говоря ни слова, просто наклонился и опустил щенка на пол. Тот, словно заранее зная свой маршрут, затопал на неустойчивых лапках прямо к кровати, весело виляя коротким хвостиком. Эффект был мгновенным и по-настоящему волшебным. На лице Джисона, всего секунду назад бывшем угрюмым и сосредоточенным, расцвела самая что ни на есть настоящая, сияющая улыбка. В его глазах, потухших и пустых ещё мгновение назад, вспыхнули искорки почти детской, чистой радости — то, чего Минхо не видел никогда, даже в самые первые дни. Джисон буквально спрыгнул с кровати и бережно, с нежностью, которой, казалось, в нём уже не осталось, потянулся к щенку, беря того в руки. Он тут же принялся сюсюкаться, бормоча какие-то нежные глупости, а щенок в ответ старательно вылизывал ему пальцы. Минхо наблюдал за этой сценой, скрестив руки на груди. И почувствовал неожиданный, резкий укол где-то глубоко в груди. Что это было? Ревность к куску пушистой шерсти, который смог сделать то, чего не мог он со всей своей силой и властью? Или что-то другое, более сложное и неприятное? Он отогнал это чувство, как назойливую муху. Однако это было только начало. Это был не жест доброты, а первый ход в новой, идеально просчитанной партии. Минхо дал Джисону время. Он дал ему неделю на то, чтобы привязаться к щенку, имя которому теперь было Бама. Неделю тихих разговоров, игр и безраздельной нежности — только они двое в этой комнате-клетке. Минхо тщательно выдерживал паузу, наблюдая со стороны, как растёт эта привязанность, становясь единственным источником света в жизни омеги. Он давал им эту иллюзию уединения, чтобы потом, когда привязанность достигнет пика, можно было приступить к кульминации своего идеального плана. Щенок не был подарком. Он был самым точным и жестоким рычагом давления. По окончании срока Минхо снова переступил порог комнаты. Джисон сидел на полу, и его лицо, всего секунду назад озарённое беззаботной улыбкой, моментально стало настороженным. Он инстинктивно притянул к себе щенка, который весело грыз край его штанины. Минхо не стал церемониться. Широкими, уверенными шагами он подошёл к ним, наклонился и с безразличной эффективностью схватил Бами за шкирку. Щенок жалобно взвизгнул, забился в воздухе маленькими лапками. На лице Джисона мгновенно отразилась гремучая смесь ужаса, боли и полного разочарования. Он понял всё с первого взгляда. Если на себя человеку может быть плевать, то на другое, маленькое и беззащитное существо, к которому он успел привязаться всеми фибрами души — никогда. Это был самый точный расчёт. Минхо уже развернулся, чтобы выйти из комнаты со скулящей ношей в руке, когда Джисон буквально вцепился в его ногу. — Нет! Пожалуйста! — его голос сорвался на высокий, истеричный визг, а в глазах стояла паника настоящего ужаса. Минхо остановился. С преувеличенным спокойствием он посмотрел на Джисона сверху вниз, как на надоедливого жука. — Ты что-то хочешь от меня? — его тон был ледяным и будничным. — Верни Баму! — это прозвучало жалко, унизительно, по-детски беспомощно. Он протянул руки к щенку, который продолжал тихо скулить. — Хочешь этого? — Минхо с лёгкой насмешкой приподнял руку со щенком над головой омеги, дразня его, как голодную собаку куском мяса. Джисон энергично, почти исступлённо закивал, его глаза были полны слёз. — Да, хочу! — он не отпускал ногу Минхо, впиваясь в неё пальцами, словно боясь, что его последнюю надежду унесут сию же секунду, несмотря на все мольбы. Довольная, хищная ухмылка расползлась по лицу Минхо. Рычаг сработал идеально. — Ответь мне тогда на один вопрос, — он прижал к себе дёргающегося щенка, демонстративно убирая его из зоны досягаемости. Голос его стал тихим и опасным. — Что ты ко мне чувствуешь? Джисон на мгновение замер. Потом его губы дрогнули, и он выдохнул горькую и обжигающую правду: — Ненависть. Вот что я чувствую к тебе. Минхо хотел честности, и он её получил. Но это был не тот ответ, который он хотел услышать. — Ну что ж, — его лицо вытянулось, а голос стал холодным, как сталь. — Если ты чувствуешь только ненависть ко мне, то не вижу смысла тебе отдавать щенка. В конце концов, он принадлежит мне, а не тому, кто меня ненавидит. — Нет! — Джисон вцепился в его ногу мёртвой хваткой, прижавшись к ней всем телом и пытаясь удержать любой ценой. Слёзы текли по его лицу ручьями. — Пожалуйста, не надо! Я всё сделаю!.. Это зрелище — умоляющий, абсолютно сломленный Джисон — вызвало в Минхо странную, пьянящую смесь чувств. Это было приятнее. Несравнимо приятнее, чем разъярённый омега, швыряющий в него ножами. Минхо хотел вывести Джисона на эмоции, и он этого добился. Маленький пушистый заложник оказался идеальным катализатором, вытащившим наружу именно те «правильные» чувства: покорность, отчаяние и готовность на всё. Минхо, конечно, хотел бы, чтобы Джисон так же смотрел и на него — с обожанием и преданностью. Но, видимо, это было уже невозможно. Неважно. Теперь его можно было заставить изображать это. Теперь из Джисона можно было вить .юлюбые верёвки, которые только вздумается. И первый узел был уже завязан. Минхо медленно наклонился над Джисоном, всё ещё цеплявшегося за его ногу. Его тень накрыла омегу целиком. — Ну что ж, раз ты хочешь этого щенка больше, чем меня, давай сыграем в игру, — его голос прозвучал сладко и ядовито, словно он предлагал конфету с отравленной начинкой. Джисон поджал губы. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки. Он не хотел играть в игры Минхо. Он презирал их. Но выбора не было, поэтому он лишь коротко кивнул. И пока что Минхо этого было достаточно. Кивок — это уже согласие. Это уже первый шаг в сторону капитуляции. — Отлично, — альфа расплылся в лукавой ухмылке, не сулящей ничего хорошего. — Правила игры просты: тебе всего лишь нужно быть послушным мальчиком. В ином случае я заберу от тебя этого щенка навсегда. Договорились? — Да, — голос Джисона был тихим, приглушённым, но в нём сквозила стальная решимость. Он соглашался на условия. — Хорошо. Тогда я хочу, чтобы ты встал на колени передо мной, — последовал первый чёткий приказ. Джисон замедлился на секунду. Его пальцы разжали хватку на штанине Минхо. Он отполз на полшага назад, его движения были скованными, будто его суставы скрипели от унижения. Затем он опустился на колени, и его взгляд упёрся в пол где-то в районе ботинок альфы. — Вот так, — довольно произнëс Минхо. — На коленях ты выглядишь довольно симпатично. Теперь следующий приказ: скажи мне, что я твой хозяин. Джисон стиснул зубы. Он терпел, впитывая в себя каждую крупицу этого унижения, как губка. — Ты мой хозяин. — Кто твой хозяин, Джисон? — голос Минхо стал твёрже и требовательнее. — Скажи это громче. Я хочу услышать это твёрдо и чётко. Джисон сделал глубокий вздох, поднял голову и произнёс чуть громче, вкладывая в слова всю свою ненависть и вынужденную покорность: — Ли Минхо — мой хозяин. В руках у альфы щенок жалобно запищал, и сердце Джисона сжалось от боли. Всё его внимание, вся его душа рвалась к этому маленькому существу. Но Минхо продолжал гнуть свою линию. — Отлично. А теперь поцелуй моё колено. Джисон не стал медлить. Он наклонился вперёд и быстро, почти машинально, прикоснулся губами к ткани брюк на колене Минхо. Лишь бы скорее вернуть Баму. — Хороший мальчик, — произнёс Минхо с тем же тоном, каким хвалят собаку, выполнившую команду. — Теперь скажи, что ты меня любишь. Джисон снова поджал губы. Воздух между ними стал густым и тяжёлым. — Я тебя люблю, — выдохнул он, и слова повисли в воздухе горькой, отвратительной ложью. Минхо услышал это и почувствовал прилив тёмной, порочной эйфории. Он прекрасно знал, что это неправда, но сам факт того, что он заставил его произнести это, заставляло его самолюбие распускаться ядовитым цветком. — Молодец. Теперь последний приказ: скажи, что я единственный для тебя в мире. — Ты для меня единственный в мире, — голос омеги дрогнул на последних словах, с трудом выдавливая из себя эту сокрушительную капитуляцию. — Хороший мальчик. Ведь можешь, когда захочешь, — Минхо насмешливо похвалил его. — Теперь возьми своего щенка. На лице Джисона вспыхнула надежда, его руки тут же потянулись вверх, дрожа от нетерпения. Минхо с наслаждением наблюдал, как тот умоляет, как беспрестанно тянется за своим «сокровищем». Он помедлил ещё несколько секунд, растягивая момент своей власти. — Я передумал, — вдруг сказал он со счастливым, жестоким смешком. Джисон замер. Его глаза, полные недоумения и ужаса, забегали от лица Минхо к щенку и обратно. — Сделай что-нибудь ради меня, и тогда ты сможешь взять его, — продолжил альфа, играясь с ним. — Просто одно маленькое дело. Хмм... — он сделал задумчивое лицо, наслаждаясь каждой секундой. — Может быть, поцелуешь меня? Джисона передёрнуло. Но он поднялся на ноги, подошёл к Минхо и, не глядя ему в глаза, быстро, почти без чувств, оставил короткий, сухой поцелуй в уголке его губ. — Вот так... Хороший мальчик, — вновь похвалил его Минхо, и в его голосе звучало удовлетворение дрессировщика. — Теперь можешь забрать щенка. Он наконец протянул руку, и Джисон бережно, с трепетом, взял Баму и прижал к своей груди, обнимая его так сильно, будто пытаясь защитить от всего мира. Он закрыл его собой, поглаживая дрожащими пальцами, что-то беззвучно шепча ему на ухо. Щенок в ответ облизывал его подбородок, скуля уже не от страха, а от желания утешить. Видя эту сцену, альфа фыркнул, и в его голосе прозвучала неподдельная, капризная досада: — Какой же ты нежный с ним. Разве я не заслуживаю хоть капельку такой же ласки? Но Джисон ничего не ответил. Он просто отвернулся, спиной ко всему этому кошмару, и ушёл на свою кровать, унося с собой своё маленькое, хрупкое счастье. Ничего. Минхо лишь усмехнулся про себя. У него ещё была уйма времени. Теперь у него был идеальный рычаг давления. И он был намерен вышколить этого омегу под себя, выжимая из него покорность каплю за каплей. Игра только начиналась. Последующие три дня прошли в странном, зыбком перемирии. Минхо лишь дважды в день пересекал порог комнаты: чтобы принести еду для Джисона и Бамы, а также новую упаковку пелёнок для щенка. Он задерживался ненадолго, молча наблюдая со стороны за их играми. Картина была почти идиллической: омега, чьё лицо на мгновения озарялось смехом, и маленький белый комочек, радостно вилявший хвостом. В эти моменты в груди Минхо копошилась тёмная, настойчивая надежда: что постепенно, капля за каплей, эта нежность и преданность, которые Джисон дарил щенку, начнут проецироваться и на него. Что он станет для омеги таким же источником комфорта. Одним из вечеров Минхо вновь оказался в баре в кругу своих приятелей. Виски медленно растекалось по его телу тёплой, расслабляющей волной. И тогда один из друзей, с похабной ухмылкой, поднял старую тему: «Ну, и как там твой дикий зверёк? Укротил уже?» Им было мало того мимолётного шоу, что они видели ранее. Минхо тяжело вздохнул, перекатывая в стакане янтарную жидкость. Да, у него был рычаг — идеальный, безотказный. Но абсолютной покорности, о которой он мечтал, всё ещё не было. Яркие, настоящие эмоции омега дарил только щенку. Друзья наперебой напрашивались в гости, чтобы лично оценить, смог ли Минхо-таки выполнить своё хвастливое заверение — выдрессировать самого строптивого лота с аукциона. Поддавшись нажиму и алкоголю, он бурчал что-то невнятное о согласии. А вернувшись домой, в гнетущую тишину особняка, его голова гудела не только от виски. Он лихорадочно размышлял, как вытащить Джисона из его убежища, не устроив при этом публичный скандал и не ударив в грязь лицом перед приятелями. Он поднялся на третий этаж и без стука вошёл в комнату. Джисон лежал на кровати спиной к двери, его рука медленно, ласково гладила шёрстку спящего Бамы. — У меня есть для тебя небольшой сюрприз, — начал Минхо, его голос прозвучал нарочито легко, скрывая напряжение. Но Джисон не обернулся. — Я подумал, что тебе может быть скучно сидеть в этой комнате, — продолжил альфа, делая осторожный шаг вперёд. — Так что я хочу, чтобы ты спустился со мной. Всего на пару минут. Но сначала оставь щенка здесь. Рука Джисона на мгновение замерла на спине щенка. Затем он неторопливо перевернулся, чтобы быть лицом к Минхо. Его глаза были настороженными, но пустыми. — Зачем? — он посмотрел на альфу снизу вверх, пытаясь прочитать в его выражении лица скрытый смысл. — Пожалуйста, просто оставь его здесь, — повторил Минхо, стараясь, чтобы его голос звучал мягко, но настойчиво. — Мы спустимся всего на несколько минут. Обещаю. Джисон помедлил, его взгляд скользнул к мирно спящему Баме. Затем, к удивлению Минхо, он коротко кивнул. — Ладно. Он осторожно приподнялся, кинув последний, прощальный взгляд на щенка, и проследовал за Минхо. Они спустились по лестнице и вышли в просторную, погружённую в полумрак гостиную. Мягкий свет нескольких настольных ламп отбрасывал тёплые блики на полированное дерево и кожаную обивку мебели, создавая обманчивую иллюзию уюта. И в этом уюте, развалившись в креслах, как разнузданные бароны, сидели его приятели. Как только Джисон пересёк порог гостиной и поднял глаза, он застыл на месте, словно вкопанный. Его дыхание перехватило. Он узнал их. Те же самодовольные лица, те же похабные ухмылки. Они же были с Минхо на аукционе. Они приходили в его комнату и смотрели на него, как на диковинку, подзывая, как бездомного кота с помойки. При виде них у Джисона моментально, с физической силой, сработал триггер. Вся кровь отхлынула от его лица. Он оцепенел, его глаза расширились от животного ужаса. Он стоял посреди комнаты, словно олень, ослеплённый фарами несущегося на него грузовика, — абсолютно неподвижный, парализованный и беззащитный. Тишину гостиной разрезал громкий, нарочито радушный возглас одного из альф: — А вот и наконец-то наш долгожданный гость! — Он поднялся с кресла, театрально раскрыв руки, как шоумен, представляющий главный аттракцион вечера. Джисон не шелохнулся. Он стоял, вжавшись в пол, его кулаки были судорожно сжаты, а на лице застыла маска немого испуга. Он был как экспонат в музее, выставленный на всеобщее обозрение. Минхо мгновенно среагировал. Он шагнул к Джисону и приобнял его за талию, притянув к себе. Его жест выглядел как ласковый, но пальцы впились в бок омеги с такой силой, что тому стало больно. Он прижал его к себе, пытаясь укрыть его своим телом и запахом — густым, доминантным шлейфом бурбона и кожи, который должен был действовать как успокоительное. — Тихо, всё хорошо, — прошептал он ему на ухо так, чтобы другие не слышали. Постепенно, под влиянием феромонов и железной хватки, Джисон немного обмяк, но оцепенение не отпускало его. Он был напряжённой струной, готовой лопнуть. Тем временем друзья Минхо поднялись и приблизились, образовав вокруг них тесный полукруг. Они внимательно, с нескрываемым любопытством разглядывали Джисона с ног до головы, их взгляды ползали по его коже, словно щупальцами. — И действительно тихое, послушное создание, — сказал кто-то с одобрением в голосе. — Должно быть, ты с ним хорошо поработал. Другой, более наглый, прямо обратился к Минхо: — И каким он бывает обычно? Тихим и смирным или более... игривым и шаловливым? Минхо почувствовал, как под его пальцами дрогнуло тело Джисона. В голове пронеслись картинки: летящие в него ножи, истеричные крики, оскаленные зубы. Он сглотнул и выдавил нейтральный, ничего не значащий ответ: — Нормальный. Но любопытство гостей не утихало. — Но всё же мне интересно, каким он бывает, когда чувствует себя чуть свободнее, — не отступал другой. Минхо едва сдержал горькую усмешку. Свободнее? Джисон не чувствовал себя свободнее. Его мир сузился до четырёх стен, а единственным светом в нём был щенок, скрашивающий своим присутствием бесконечные, похожие друг на друга дни. Гости продолжали осматривать «экспонат». Один, с разрешающим кивком Минхо, протянул руку и погладил Джисона по волосам, как гладят редкую породистую собаку. Другой провёл пальцами по его руке, оценивая качество кожи. Джисон замер, его дыхание стало поверхностным, он смотрел в пол, переживая каждое прикосновение как личное осквернение. Когда они наконец удовлетворили своё любопытство и начали собираться уходить, Минхо ослабил хватку. Джисон не стал ждать ни секунды. Он рванул с места, как ошпаренный, и помчался к лестнице, а его шаги гулко отдавались в тишине холла. Он бежал на третий этаж, в свою комнату, к единственному существу, которое не смотрело на него как на вещь. На сегодня его социальный ресурс был полностью исчерпан. Дверь в его комнату захлопнулась с таким оглушительным стуком, что казалось, она больше никогда не откроется. Один из приятелей Минхо громко рассмеялся, разливая по бокалам очередную порцию виски. — Нифига себе! — он с одобрением покачал головой, его глаза блестели от впечатления. — Он и вправду тихий и послушный. Как шёлковый. Хорошая работа, Минхо. — Он похлопал альфу по плечу с чувством товарищеского восхищения. — У тебя получилась идеальная, покорная омега. Прямо эталон. Если бы они только знали, чего на самом деле стоила эта «хорошая работа». Если бы видели сломанные предметы, засохшие капли крови на стенах, синяки на запястьях и тот пустой, мёртвый взгляд, в который Минхо смотрел неделями. Но, вероятнее всего, они бы и не осудили. Они были альфами. И среди их круга ходили легенды о гораздо более жёстких методах «воспитания» строптивых омег. Здесь это было нормой. Джисон не был виноват. Ему однажды показали, какой может быть жизнь — жизнь без постоянного страха и необходимости ломать себя о колено другого человека. Его папа, такой же омега, растил его, укутывая всё его естество во всеобъемлющую, безусловную любовь, которая хранилась в его большом сердце. Он научил его быть собой, а не удобной вещью. Минхо, в свою очередь, тоже не был виноват. Ему с детства никто и никогда не объяснял, что омеги — это не просто красивые животные. Что это люди, с которыми можно и нужно договариваться. Его мир был чёрно-белым: есть сильные (альфы), которые правят, и есть слабые (омеги), которые должны подчиняться. Шантаж, систематическое уничтожение личности, методичное лишение воли — это были не преступления в его картине мира. Это были единственные известные ему способы взаимодействия. Ему просто не показали других дорог. В этом мире считалось нормальным делать омег покорными. Некоторых с детства готовили к этой роли — приучали быть милыми, услужливыми, удобными. Джисон на их фоне был дикой, опасной аномалией. Слишком своенравный, слишком агрессивный, со взглядом, полным не покорности, а вызова. Ему слишком «повезло» — он ни разу не столкнулся с альфами, которые бы грубо и быстро указали ему его «место». Пока его не похитили и не привезли в то заведение, где с омег сдирали не только одежду, но и последние остатки человеческого достоинства. И теперь, после всего, Джисон стал таким, каким и должен был быть — послушным и тихим. Таким, какими и должны быть «нормальные» омеги для своих альф. Он стал эталоном. И это зрелище было самой большой трагедией из всех. Грохот захлопнувшейся входной двери отозвался гулким эхом в пустом холле, окончательно погрузив особняк в тишину. Шоу закончилось. Публика, довольная представлением, разошлась. Минхо остался наедине с этим безмолвием, со своим омегой на третьем этаже, с его щенком и со своими собственными, внезапно обнажившимися мыслями. Внутри него бушевал странный, неприятный бульон из чувств, в котором он варился с того самого дня, как Джисон ворвался в его жизнь вихрем ярости и боли. Он не мог их назвать, не мог разложить по полочкам. Были ли они правильными? Нужными? И, что самое главное — что с ними делать? Если сначала его цель была кристально ясна и проста — приручить неприручаемое, выковать идеальное послушание из дикого, несовершенного материала, — то чего он хотел теперь, когда цель, казалось, была достигнута? После вечера с друзьями и того, как Джисон вёл себя — этот идеальный, послушный манекен, — в Минхо должно было вспыхнуть триумфальное чувство гордости. Он имел полный контроль над тем, кто прежде был совершенно неуправляем. Это была победа. Но к этому чувству примешивалось что-то ещё. Что-то маленькое, тёплое и назойливое, что сжималось в тугой, тревожный комок где-то в районе сердца и настойчиво зудeло, напоминая о себе. Его взгляд упал на массивные напольные часы. Стрелки показывали поздний час. Разум подсказывал оставить всё как есть и отправиться спать. Но ноги сами понесли его наверх, по тёмной лестнице. Ему нужно было проверить Джисона. Убедиться. В комнате царил полумрак, нарушаемый лишь мягким светом ночной лампы. Минхо медленно, почти неслышно подошёл к кровати и сел на её край. Он наблюдал. Оглуглые, от природы мягкие черты лица Джисона в этом свете казались ещё более хрупкими, а глаза — бездонно тёмными и пустыми. Он не смотрел на Минхо. Всё его внимание и душа были отданы маленькому белому комочку, спавшему у него подмышкой. Джисон бессознательно водил пальцами по шёрстке щенка, и в этом движении была такая нежность и беззаветная преданность, от которой у Минхо снова заныло то же самое место в груди. Бама был его спасением. Его якорем в этом море насилия и контроля. И, наверное, это маленькое существо было самым любимым в мире, потому что Джисон отдавал ему всю свою любовь — ту, что осталась, — без остатка, без страха и каких-либо условий. И Минхо, сидящий на краю кровати, с его властью и контролем, внезапно почувствовал себя не хозяином положения, а вечным, бесконечно одиноким зрителем у закрытого окна в чужую, светлую и недоступную ему вселенную. Минхо прочистил горло, пытаясь привлечь к себе внимание омеги. Звук прозвучал неестественно громко в этой гнетущей атмосфере. — Джисон, посмотри на меня. — Зачем? — последовал немедленный, встречный вопрос. Джисон даже не повернул головы. Ему каждый раз требовалась веская, с его точки зрения, причина, чтобы удостоить Минхо взглядом или словом. Его вечное «зачем?» было щитом, стеной, которую он выстраивал между собой и альфой. — Просто посмотри на меня, чёрт возьми! — в голосе Минхо уже прорвалось раздражение, которое он тщетно пытался сдержать. — Я хочу поговорить с тобой. Джисон с неохотой скосил на него взгляд. В его глазах читалось откровенное, пренебрежительное «чё?». — Положи щенка в сторону, — Минхо с силой выдавил из себя, стараясь, чтобы голос не сорвался на крик. — Хватит его гладить. Удели мне внимание хотя бы на секунду. В глубоком, тяжелом вздохе Джисона чувствовалась вся накопившаяся усталость и раздражение по отношению к альфе. Но он послушно отпустил щенка. Бама, зевнув, весело спрыгнул с кровати и побежал куда-то прочь, виляя хвостом. Минхо проводил его взглядом и проговорил устало, почти обречённо: — С тобой всегда так сложно. Я ведь хочу нормально поговорить, а ты ведёшь себя, как капризный ребёнок. — Может, потому что я не хочу с тобой разговаривать? Разве это не очевидно? — Джисон продолжал смотреть в пустоту, куда скрылся щенок. Его ладони бессознательно легли на тёплое место на кровати, где только что спал Бама. Терпение Минхо лопнуло. Его рука молнией впилась в подбородок Джисона, с силой заставляя повернуть голову и смотреть на себя. Его пальцы вдавились в кожу, обещая синяки. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, чёрт тебя побери! — его голос сорвался на резкий и металлический, став громче, чем он планировал. — И хватит прятаться от меня за этим тупым щенком! Джисон дёрнулся, с силой скинул его руку с своего подбородка и рванул было в сторону, вслед за Бамой, но Минхо был быстрее. Его железная хватка вцепилась в предплечье омеги и грубо швырнула его обратно на кровать. — Щенок не тупой! — голос Джисона взорвался яростью, а его лицо исказила гримаса бушующей ненависти. — У него явно мозгов побольше, чем у тебя! — Прямо сейчас это ты ведёшь себя как тупой малец! — выкрикнул Минхо, не ослабляя хватки, и его тело напряглось, подавляя сопротивление. — Ты забываешь, кто твой хозяин! Ты больше внимания уделяешь этому щенку, а не мне! Ты его защищаешь, а он всего лишь тварь безмозглая, которая не может дать тебе ничего из того, что даю я! — Я не просил тебя давать мне что-либо! — новая волна ярости накатила на Джисона, он пытался вырваться, его глаза полыхали. — Я не просил делать из меня свою шавку! Я вообще не просил забирать меня из того борделя! Он снова орал. Выплёскивал в него всю свою накопленную злобу, всё отчаяние, всю боль. И в этих криках было больше жизни, чем за все предыдущие дни покорного молчания. — Разве я не поступил правильно, забрав тебя с того проклятого места?! — голос Минхо гремел, но в нём слышались нотки сомнения, будто он пытался убедить в этом не Джисона, а самого себя. — Ты понятия не имеешь, какая жизнь ожидала тебя там! Ты стал бы игрушкой, которую передают из рук в руки, пока не сломают окончательно! — Да и насрать! — выкрикнул Джисон, с силой пытаясь оторвать железную хватку Минхо от своего предплечья, но его усилия были тщетны. — Лучше бы я там сдох, чем сейчас томился здесь с тобой! — Блять, что за чушь ты несёшь?! — негодующе прошипел Минхо. Кровь яростно стучала в его висках, затуманивая разум. — Я сейчас готов ударить тебя за эти слова! Как ты смеешь так говорить после всего, что я для тебя сделал?! — А что ты сделал для меня?! — в глазах Джисона не было и капли страха, только бешеная ярость. — Притащил в свой золотой дворец и запер в комнате? Отымел несколько раз, подмешав в еду дрянь? Отходил ремнём до кровавых полос? Если ты наивно думал, что я прощу всё это из-за щенка, то спешу разочаровать — нет! Тысячу раз нет! Никогда! — Блять, я пытался быть с тобой мягче! — с этими словами Минхо с силой швырнул Джисона на кровать и всем телом навис над ним, заключая в ловушку из своей плоти и силы. — Но ты всё время сопротивлялся, как капризная, испорченная девчонка! Ты даже не представляешь, как сильно ты меня выводишь! — он уже почти рычал, его лицо было искажено гневом. — А ты ведёшь себя как последнее мудачьë! — Джисон извивался под ним, пытаясь коленкой ударить куда попало, в идеале — в причинное место. — Заткнись! Ты просто испорченный омега с хуёвым характером! — Минхо яростно удерживал его, чувствуя, как под ним бьётся его тело. — А ты — хуёвый альфа с дерьмовым характером! Ничуть не лучше! — Джисон пыхтел, елозя по простыне, но не сдавался. — Стоит дать тебе хорошего ремня, чтобы ты вспомнил своё место! — Да пошёл ты! — прорычал Джисон и клацнул клыками в сантиметре от носа Минхо. В воздухе повисла опасная тишина. — Только попробуй укусить меня, — голос альфы стал низким и зловещим, полным обещания расплаты. — Если ты посмеешь хоть царапнуть меня, ты будешь выть от сожалений. Но Джисон был как загнанный волк, которому нечего терять. Он дёргался, рычал, его глаза дико блестели. Всё это до боли напоминало их первый день, когда омега был на грани бешенства. И Минхо, действуя на инстинктах, резко перевернул его на живот и всей тяжестью придавил к матрасу, скрутив запястья за спиной в знакомой, безжалостной хватке. — Прекрати сопротивляться! Ты принадлежишь мне! Не забывай своего места! Но Джисон не унимался. Он вёл себя как дикий зверь в капкане — скалился, рычал, его тело выгибалось в судорожных попытках вырваться. Животные инстинкты брали верх над разумом. Минхо резко оттянул его голову назад за волосы, пытаясь обездвижить. Но это не работало. Джисон продолжал клацать зубами, издавая хриплые, яростные звуки. И тогда Минхо принял решение. Если со зверем нельзя договориться, нужно вести себя как зверь. С низким рыком он дёрнул голову Джисона ещё сильнее и вонзил свои клыки ему в холку. Раздался звонкий, болезненный скулёж. Дыхание Джисона перехватило. Он замолк, его тело обмякло под Минхо. Он лишь тяжело, загнанно дышал с открытым ртом с широко распахнутыми от шока глазами. Было слышно, как бешено, как у пойманной птицы, стучит его сердце. Но он перестал дёргаться. Через несколько секунд Минхо медленно разжал челюсти и отпустил его кожу. Он низко наклонился к его уху, его голос был тихим, хриплым и властным. — Вот так. Теперь ты меня слушаешься, да? Ты понимаешь, кто здесь хозяин? Джисон ничего не ответил. Он просто лежал, уткнувшись лицом в простыню, его тело всё ещё дрожало от шока и адреналина. Он молча смотрел в одну точку перед собой, переживая отходняк, пока тишина комнаты медленно поглощала последние отголоски их животной борьбы. Минхо не отступал, и он снова навис над омегой. Голос прозвучал низко, с металлической требовательностью, не терпящей возражений: — Отвечай мне, когда я с тобой разговариваю. Я спросил: понимаешь ли ты, кто здесь хозяин? — Уйди... — в ответ донёсся лишь еле слышный, сорванный шёпот, больше похожий на стон. Этот тихий, но упрямый отпор вызвал в Минхо волну жгучего разочарования. Его пальцы снова впились в волосы Джисона, с силой оттянув его голову назад, заставляя встретиться взглядом. — Я не уйду, пока не получу ответ, — его голос клокотал едва сдерживаемой яростью. — Я хочу услышать от тебя признание. Скажи, что я твой хозяин. Джисон медленно моргнул, его глаза были стеклянными от перенесённого шока, но в них тлела последняя искра вызова. — Нет. — Маленькая упрямая тварь. Ты всё ещё не понимаешь своего места, да? Я должен— Его речь прервало звонкое, настойчивое тявканье. Бама, обеспокоенный шумом, подбежал к кровати. Минхо резко повернул голову в сторону щенка. И его осенило. Гениальная, чудовищная в своей простоте мысль. Он бросил Джисона на кровать, как тряпку, и резко поднялся. Джисону потребовалась секунда, чтобы понять его намерения. Когда осознание ударило, он подскочил на кровати и бросился вперёд. — Не трогай Баму! — его голос сорвался на пронзительный, панический визг. Минхо был быстрее. Его рука молнией вцепилась в запястье Джисона, останавливая его на полном ходу. — Ты действительно думаешь, что можешь диктовать мне, что делать?! — он с силой швырнул омегу на пол. Тот грузно рухнул, ударившись плечом о паркет. В следующее мгновение Минхо уже схватил маленького щенка. Его пальцы сжались вокруг тельца, отчего послышался испуганный, болезненный скулёж. Джисон замер. Он смотрел на Минхо глазами, в которых читался вселенский ужас. Ползая на коленях, он подобрался к альфе. Его взгляд стал умоляющим, жалким, способным растрогать даже камень. — Прошу тебя... — его голос дрожал, предательски срываясь на шёпот. — Не делай ему больно... Умоляю... Минхо чувствовал триумф. Сладкий, опьяняющий, абсолютный. Он с насмешкой смотрел на Джисона, ползающего у его ног, умоляющего спасти его маленькое «сокровище». Этот контраст между той яростной, дерзкой тварью, которой он был секунду назад, и этой жалкой, покорной фигурой на коленях возбуждал его до абсурда, до головокружения. Власть была полной. И он наслаждался каждой её секундой. — Предлагаешь обмен? — Минхо высокомерно вскинул подбородок, и его губы искривились в холодной усмешке. — Ты будешь хорошим, послушным мальчиком, если я пощажу этот жалкий комок шерсти? — Пожалуйста! — Джисон вцепился в край его штанов, его пальцы белели от напряжения. Он тянул ткань на себя, пытаясь удержать альфу от действия. — Всё, что угодно. Я сделаю всё. Минхо с насмешливым блеском в глазах наблюдал, как омега ползает у его ног, униженно умоляя. Он знал, что в эту минуту Джисон согласится на любое унижение, на любую пытку, лишь бы его маленькому другу не причинили боль. Альфа медленно наклонился, чтобы оказаться на одном уровне с его лицом. Его голос прозвучал тихо, низко, почти интимно: — Всё, говоришь? Всё, что я захочу? Взгляд Джисона лихорадочно метался от ледяных глаз Минхо к скулящему, беспомощному щенку. Он энергично кивал, пока слёзы катились по его щекам. — Да. Всё, что ты захочешь. Я обещаю. Триумф ударил в голову, как крепкий алкоголь. Минхо добился своего. Он буквально держал в руке маленькую, трепещущую жизнь, с помощью которой теперь мог контролировать другую — ту, что прежде не поддавалась ни уговорам, ни жестокости. Он медленно выпрямился во весь рост, продолжая сжимать щенка в одной руке, и с наслаждением наблюдал, как каждое его движение отражается паникой в глазах Джисона. Его возбуждала эта абсолютная готовность омеги к капитуляции. По его венам текла горячая, почти пьянящая кровь от осознания своей власти. — Хорошо, — он произнёс это слово с широкой, хищной улыбкой-оскалом. — Но учти: если ты снова попробуешь сопротивляться или хотя бы нахмуришь бровь, я отомщу не тебе. Я испачкаю этого щенка в его собственной крови. Ты понял меня? Джисон оцепенел. Его глаза расширились до предела, отражая животный ужас. Всё его тело начало мелко, беспомощно дрожать. — Ты не сделаешь этого... — его голос был тихим, едва слышным шёпотом, полным неверия и отчаяния. Минхо видел, какой эффект произвели его слова, и это вызвало в нём новую, тёмную волну жестокого удовольствия. Он приблизил щенка к самому лицу Джисона, давая тому разглядеть испуганные глазки-бусинки. — Я могу. И я сделаю. — его голос был ледяным и абсолютно уверенным. — Ты уверен, что хочешь рискнуть, споря со мной? Джисон инстинктивно потянул руки, чтобы схватить щенка, но Минхо резко одёрнул руку назад. Омега не удержал равновесия и неловко рухнул вперёд, упав на руки. — Нет! — он мотал головой, слёзы текли ручьями, его голос сорвался на высочайшую, истеричную ноту. — Пожалуйста, нет! Видя его полную разбитость, слыша этот молящий, обречённый голос, Минхо почувствовал прилив садистского наслаждения. Он снова приблизил щенка к его лицу, уже на расстояние вытянутой руки, и прошипел холодно, без единой эмоции: — Тогда отвечай. Кто здесь хозяин? Я хочу услышать это из твоих уст. Джисон поджал губы, его челюсть напряглась. Но он был сломлен. Окончательно и бесповоротно. — Ты... — выдохнул он, и в этом слове не было ничего, кроме горького признания поражения. Минхо почувствовал своё полное превосходство. Это было ощущение, будто его провозгласили богом. Но он ещё не закончил. Это было только начало. С насмешливой, показной нежностью Минхо провёл рукой по шёрстке щенка, а затем с резким, отрывистым движением швырнул его на пол. Глухой звук падения тут же утонул в жалобном, пронзительном скулеже и в оглушительном, разрывающемся крике Джисона. Минхо не обратил на это ни малейшего внимания. Все его чувства, всё его существо сейчас были сфокусированы на омеге. Джисон почти ничего не видел перед собой из-за застилавшего глаза водопада слёз. Он тянулся к щенку трясущимися, беспомощными руками, но Минхо встал у него на пути, своим телом отгородив его от маленького тельца на полу. — Моё слово для тебя — абсолютный закон, — голос альфы прозвучал властно и холодно, режа воздух, как лезвие. Джисон давился слезами, его взгляд, полный муки, был прикован к маленькому белому комочку на полу. Это мгновенно вызвало раздражение Минхо. Его пальцы впились в подбородок омеги, с силой поворачивая его голову к себе. — Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю! — прорычал он, и его дыхание стало тяжёлым. — Я хочу, чтобы ты сконцентрировался только на мне. Только на мне. Ясно? Джисон поднял на него взгляд — жалкий, умоляющий, полный абсолютной покорности, как взгляд побитой собаки. Он коротко, испуганно кивнул. В этот момент он был готов на всё. На любое унижение, на любую боль. Лишь бы не допустить нового страдания для Бамы. Вид этой покорности вызвал у Минхо волну превеликого, тёмного удовольствия. Он провёл рукой по его волосам — сначала почти ласково, а затем его пальцы сжались в кулак, с силой оттягивая голову Джисона назад, обнажая уязвимую шею. — Чёрт возьми... Ты наконец-то такой покорный, — он прошипел это сквозь стиснутые зубы и резко дёрнул его ближе к себе. При виде этой обнажённой шеи, этой абсолютной уступчивости, у Минхо самопроизвольно вытянулись клыки. Его собственные, первобытные инстинкты, долго сдерживаемые цивилизацией и расчётом, прорвались наружу. Он с низким рычанием уткнулся лицом в шею Джисона, его нос жадно вдыхал аромат — густой, терпкий коктейль из страха, отчаяния и его собственного, всегда сводящего с ума запаха дикой облепихи. Это был запах победы. Запах полного, безраздельного обладания. И он был пьяняще сладок. Глаза Минхо потемнели, стали почти чёрными от нахлынувшего возбуждения. Из его глотки вырвался низкий, животный рык, который, казалось, вибрировал в самом воздухе. Он впился губами в его шею, не целуя, а пробуя на вкус его кожу, его страх, его покорность. Его рука по-прежнему сжимала волосы Джисона, железной хваткой удерживая голову в нужном, обнажённом положении. Его захлестнуло первобытное желание поглотить его целиком, растворить в себе, и он уже не мог — да и не хотел — противиться инстинктам, которые пожирали его изнутри. Джисона трясло мелкой, беспрестанной дрожью. Всё его тело было напряжено до предела, каждая мышца кричала от ужаса, но он не оказывал ни малейшего сопротивления. Он зажмурился, тихо всхлипывая, пока Минхо покрывал его шею бордовыми, болезненными засосами, периодически проводя шершавым языком по коже, чтобы распробовать его сладковатый, солёный от слёз вкус. Минхо увлекался всё сильнее, теряя последние остатки контроля. Инстинкты брали над ним верх, затмевая разум. Он почувствовал на языке резкий металлический привкус крови — его собственные клыки оцарапали нежную кожу на шее Джисона. Это лишь подстегнуло его. Он снова с жадностью прижался губами к шее, оставляя всё более глубокие, яростные отметки. Наконец он с силой оторвался от него, отодвинулся, чтобы оценить результат своего «творчества»: вся шея омеги была покрыта алеющими, уже начинавшими синеть засосами, кожа воспалённая, влажная от его слюны. Но ему этого было мало. Хотелось большего. Его взгляд, мутный от возбуждения, впился в глаза Джисона. Он чувствовал, как звериная часть его натуры давит и душит в зародыше любую здравую мысль. Его голос стал грубым, хриплым, почти нечеловеческим: — Хочу тебя пометить. По-настоящему. Новая, мощная волна слёз хлынула из глаз омеги. Он сдавленно всхлипнул. С трясущимися руками он максимально аккуратно и несмело положил ладони на грудь Минхо, пытаясь создать хоть какую-то преграду, и тихо, умоляюще прошептал: — А, может... не надо? Но Минхо уже было не остановить. Его клыки ныли и резали дëсны, так и требуя вонзиться в самую уязвимую точку — в область запаховой железы на шее омеги. Чтобы «отравить» его кровь своим феромоном, намертво вмешать в его естественный запах облепихи свой, подавляющий аромат бурбона и кожи. Оставить там свою вечную метку принадлежности. Это было выше всяких доводов. Это был приказ природы, который он не в силах был игнорировать. Минхо резко опустился на колени, его движение было порывистым, лишённым всякой грации. Он сравнял их уровни, оказавшись лицом к лицу с Джисоном, но это была не близость — это была подготовка к атаке. Без предупреждения, с одним лишь низким рыком, он впился зубами в область запаховой железы на его шее. Острые клыки легко пробили кожу. Металлический, тёплый привкус крови приятно, сладостно заполнил его рот. Его глаза потемнели до цвета нефти, поглощённые яростью и похотью, которые пожирали его изнутри. Его руки, словно стальные тиски, удерживали омегу в неподвижности, не оставляя ни малейшего шанса вырваться. Джисон громко, пронзительно вскрикнул от режущей, обжигающей боли. Его тело чисто инстинктивно, парадоксально, выгнулось навстречу мучителю, подставляясь под укус ещё глубже. Но уже через мгновение что-то переключилось внутри него. Напряжение спало, его тело обмякло, стало податливым и тяжёлым в руках Минхо. Взгляд затуманился, стал расфокусированным и пустым, уносясь куда-то далеко от этой комнаты и этой боли. Сцена, застывшая в напряжённой статике, могла бы сойти за извращённую пародию на «Поцелуй» Климта. Но здесь не было ни капли романтики, ни намёка на светлые чувства. Это был акт предельного, животного присвоения. Отпечатывание клейма, которое должно было навсегда смешаться с его кровью, проникнуть в самую суть его естества. Минхо чувствовал, как жизнь и сопротивление постепенно покидают тело в его руках. Он с наслаждением ощущал эту абсолютную власть. Из его груди вырвался низкий, удовлетворённый рык — звук хищника, добившегося своего. Наконец он разжал челюсти и отстранился. Его язык, грубый и влажный, медленно провёл по окровавленной шее, зализывая рану с почти что нежностью голодного зверя, помечающего свою добычу. — Моё, — он произнёс это тихо, вкрадчиво, и в этом одном слове звучала вся полнота его обладания. Где-то на самом дне его звериного существа шевельнулась капля чего-то, отдалённо напоминающего нежность. — Ты теперь полностью принадлежишь мне. Эти слова повисли в воздухе как окончательный, неоспоримый приговор. Метка была поставлена. Минхо смотрел на него с холодным, аналитическим восхищением. На это потерянное, отрешённое состояние, в которое погрузил омегу его укус. Он наблюдал, как Джисон медленно, тяжело моргает, его взгляд оставался туманным, устремлённым в никуда. Он был идеально пустым. Идеально податливым. Альфа с притворной нежностью провёл пальцем по его щеке, а затем опустился к его губам, слегка надавив на них. — Ну же, открывай ротик, — его голос был тихим, но в нём вибрировала стальная команда. Он испытывал границы своей власти, наслаждаясь каждой секундой. — Хочу проверить одну вещь. Джисон, всё ещё находясь в оцепенении, медленно, как в густом, тяжёлом сне, приоткрыл рот. Минхо наблюдал за этим с упоением, пока его собственные инстинкты не взорвались оглушительным рёвом вожделения. Сдерживаться больше не было сил. Его собственные губы дрожали, когда они грубо накрыли губы Джисона, а язык с силой, без единого намёка на просьбу, вторгся в его рот. Это был не поцелуй. Это было поглощение. Он погружался глубже, с жадностью пробуя его на вкус, впитывая его аромат, который теперь уже навсегда был смешан с его собственным, подавляющим запахом. Он целовал его жарко, страстно, с яростным рвением, словно от этого зависела его жизнь. Его руки скользили по телу омеги, чувствуя под пальцами мягкое, тёплое тепло его кожи, и с каждым прикосновением его хватка становилась всё грубее, всё требовательнее. Он перехватил его бёдра, с силой притягивая его ближе к себе, стирая последние остатки личного пространства. Минхо наконец оторвался от его губ, чтобы сделать жадный, прерывистый вдох. Он смотрел на Джисона сверху вниз, его собственное дыхание было чуть сбившимся, но он чувствовал не усталость, а прилив новой, дикой силы, будто только что выпил её из самого источника жизни омеги. — Ты сейчас такой идеально покорный, хотя тебе должно быть больно, — его голос звучал хрипло и восхищённо. — Мне хочется причинять тебе боль снова и снова. Чтобы ты всегда оставался таким. Он снова схватил его за подбородок, притягивая его лицо к своему. Он чувствовал, как его собственное тело буквально звереет от желания, кровь пульсировала в висках тяжёлым, первобытным ритмом. Он наклонился к его уху, и его шёпот был низким, полным не скрываемой более жестокости: — Я хочу быть жестоким с тобой. Причинять тебе боль снова и снова. Чтобы ты кричал от боли и понимал, что принадлежишь только мне. Кристально чистая, ужасающая правда вырывалась из него теперь ничем не сдерживаемым потоком, как через прорванную плотину. — Я хочу быть жестоким с тобой, — он повторил это, глядя прямо в затуманенные глаза омеги, вонзая в него свой взгляд, как кинжал. — Хочу видеть тебя нуждающимся в моих прикосновениях, даже если они будут приносить тебе страдания. Хочу слышать твой крик, когда ты будешь извиваться от боли. Хочу слышать, как ты плачешь от меня. Снова и снова. И будешь умолять меня остановиться. Минхо резким, не оставляющим выбора движением опрокинул Джисона спиной на холодный пол, своим телом подминая его под себя и нависнув сверху. Его глаза зловеще мерцали в полумраке комнаты, отражая лишь тёмное, ненасытное желание. Его руки с грубой силой впились в запястья омеги, пригвоздив их к полу над его головой в безжалостной, стальной хватке. — Я хочу тебя полностью, — его голос был низким и густым, как смола. — Я хочу увидеть тебя абсолютно беспомощным от меня. Хочу, чтобы ты чувствовал мою власть с каждым моим прикосновением. Хочу оставить на твоём теле следы своих зубов и губ, чтобы никто и никогда не смел даже подумать прикоснуться к тебе. — Его ладонь медленно, почти поверхностно, провела по груди Джисона, обещая и угрожая одновременно. — Отвечай. Хочешь снова чувствовать боль от моих зубов? Хочешь чувствовать, как я контролирую каждый твой вздох и оставляю свои метки на твоей коже? — Нет... — голос Джисона сорвался на тихий, разбитый шёпот, полный хрипоты. Он не хотел ничего, кроме того, чтобы это поскорее закончилось. Чтобы его оставили в покое. Его разум был пуст, выжжен дотла. Где-то на самом дне, на подкорке, копошилась лишь одна крошечная, слабая мысль-букашка о Баме, лежащем где-то на полу. Ему, наверное, тоже было больно и страшно. Но Минхо полностью проигнорировал его слабый отпор. Его пальцы вновь впились в подбородок Джисона, с силой заставляя того встретиться с ним взглядом. — Ложь. Я отлично чувствую, что ты хочешь этого так же сильно, как и я, — он прошипел, его дыхание стало горячим и тяжёлым. — Твоё тело уже трепещет от моих прикосновений. И я хочу отдаться своему инстинкту снова. Полностью. Джисон смотрел на него своими зарëванными, влажными от слёз глазами. Само его выражение лица, его покорная поза кричали об абсолютной беспомощности. Минхо наклонился ещё ближе, его лицо буквально нависло над омегой, а голос стал тише, интимнее и оттого ещё более опасным: — Повторяй за мной. Говори то, что я скажу. «Ты хочешь быть моим». Говори. — Я хочу быть твоим... — Джисон тихо, на автомате, повторил за ним, лишь бы это прекратилось. — Громче. Я хочу слышать тебя громко и чётко. — Я хочу быть твоим... — голос стал на тон громче, но был пропитан такой болью и унижением, что слова звучали как стон. — Не пытайся звучать так жалко, ты можешь лучше, — альфа шипел, его терпение таяло. — Повторяй снова. Громко. Чтобы я услышал это не только ушами, но и почувствовал на эмоциональном уровне. — Я хо... — Джисон внезапно закашлялся, снова давясь горькими слезами, которые текли ручьём по его вискам. Реакция Минхо была мгновенной. Его пальцы резко сжали подбородок омеги, заставляя того смотреть прямо в свои тёмные, полные ярости глаза. — Отвернёшься или попытаешься прерваться ещё раз — я заставлю тебя страдать так, как ты не представляешь, — его голос стал тише, при этом наводя ещё больше страха. — Повторяй за мной. Не заставляй меня ждать. — Я... я хочу быть твоим... — еле выдавил из себя Джисон. Говорить громче было физически больно — горло саднило, язык заплетался от изнеможения и слёз. Альфа наконец услышал то, что жаждал. Мгновенная, дикая вспышка удовлетворения пронзила его. Минхо резко, почти яростно, впился в губы Джисона снова. Его поцелуй был актом поглощения — жарким, грубым, его язык с силой и требовательностью пробирался в рот омеги, вытесняя собой всё, даже воздух. Когда он оторвался, его глаза, тёмные и расширенные, с собственнической жадностью оглядели тело Джисона, а губы чуть дёрнулись в короткой, победоносной ухмылке: — Так ты должен отвечать мне с того момента, как только моя нога переступает порог этого дома. Понимаешь? Он неожиданно встал, и одним движением подхватил омегу на руки, словно тот не весил ничего. С этой ношей он направился к ванной, нёс его с такой будничной уверенностью, словно это было самое обычное дело в мире. Он резко толкнул дверь ногой, внося их внутрь, и сразу направился к ванне. Его пальцы впились в ткань пижамы: — Снимай, — прозвучало коротко и безапелляционно тоном, не терпящим промедления. Джисон дрожащими, непослушными руками потянулся к пуговицам на своей шёлковой пижаме. Пальцы соскальзывали, не слушались. Наблюдать за этой жалкой попыткой Минхо выдерживал недолго. Он с раздражением отпихнул его руки в сторону: — Так ты до утра будешь возиться? Я сам. Его движения были резкими, нетерпеливыми. Он почти сорвал пуговицы с рубашки, отбросил её в угол и схватил Джисона за бёдра, грубо притягивая к себе. Он наклонился к его шее, его ноздри расширились, жадно вдыхая густой, смешанный аромат их запахов — свой, доминирующий, и его, теперь помеченный, — исходящий от кожи омеги. — Весь ты сейчас принадлежишь мне, — он прошипел это прямо в ухо, его голос был низким и властным. Его руки снова поползли по телу омеги, словно помечая. Минхо прикусывал кожу, оставляя на нежной поверхности всё новые и новые багровые следы своего владения. Затем он отстранился на секунду, и одним резким, точным движением стянул с Джисона пижамные штаны, обнажая его. Его тяжёлый и обжигающий взгляд прожёг каждую клеточку его тела: бёдра, ягодицы, тонкую талию, грудь с тёмными, уже напряжёнными сосками. Его глаза с животной жадностью скользили по каждому дюйму плоти, пока во рту не скопилась вязкая слюна. Минхо подтолкнул Джисона назад, заставляя его попятиться, пока его спина не вжалась в прохладную кафельную стену. Пальцы одной руки впились в его волосы и сжали их в тугой пучок, заламывая голову. Ладонь другой руки легла на его талию, сминая её и вдавливая в стену. — Скажи, блять, чьё это тело? — он произнёс это, оскалившись, его дыхание стало прерывистым. — Твоё... — выдохнул Джисон, и в этом шёпоте не было ничего, кроме пустой капитуляции. Альфа больно прикусил его за нижнюю губу и оттянул её. — Всегда держи это в своей пустой голове. Ты принадлежишь полностью мне, слышишь? — Его губы переместились вниз по его шее, оставляя влажную, горячую дорожку от уха до ключицы. Он впился губами в впадину ключицы, задерживаясь там, пока на коже не проступил яркий, багровый след. — Я буду оставлять свои следы повсюду на тебе. Хочу, чтобы весь мир знал, что эта сладость, эта нежность — только для меня. Эта покорность — лишь моя. Его губы с жадностью вернулись к его шее, почти поедая её. Минхо поставил свою ногу между его ног, с силой раздвигая его бёдра и открывая его. Его губы спустились ниже, начали покрывать грудь омеги влажными, жадными поцелуями, которые тут же сменялись укусами. Он двигался медленно, мучительно: от ключицы к соскам, задерживаясь на каждом, заставляя их затвердевать от боли и непрошенного возбуждения, и снова назад, останавливаясь на каждом сантиметре кожи, чтобы пометить её, кусая, впиваясь в плоть, утверждая своё право на каждую её частицу. Джисон слабо поднял дрожащие ладони и положил их на плечи Минхо, ища хоть какую-то опору в этом водовороте боли и унижения. — Мне больно... — его голос был тихим, прерывистым шёпотом, едва слышным над тяжелым дыханием альфы. — Ты мне делаешь больно, альфа... Это было впервые. Впервые он обратился к нему не по имени, а по их статусу в природной иерархии. Это было высшей формой признания. И Минхо почувствовал, как по его спине прошёл мощный электрический разряд удовлетворения. — Тебе больно? — он прошептал в ответ, и в его голосе внезапно появились фальшивые, ядовитые нотки нежности. Он приостановился, наблюдая за каждым микродвижением его лица. — Это слишком для тебя, мой маленький омега? — Да... — Джисон утвердительно кивнул, его голос звучал жалко и покорно, как у затравленного зверька. — Тогда тебе стоит быть послушнее, — мгновенно парировал Минхо, его тон вновь стал наставительным и властным. — Если бы ты сразу повиновался, я бы не причинял тебе боли. — Но я буду послушным, альфа, — тут же поспешил заверить его Джисон, и в его глазах, застланных слезами, и вправду читалась та вымученная покорность, которую так жаждал видеть Минхо. Тот усмехнулся, услышав этот подобострастный тон, и его глаза блеснули победно. Он добился своего. Сломил. Приручил. — Посмотри на меня и скажи, что ты будешь хорошим мальчиком для своего альфы, — приказал он, закрепляя успех. — Я буду хорошим мальчиком для альфы, — безропотно повторил омега. — Раз ты будешь таким послушным и хорошим, тогда я буду нежным с тобой, — Минхо проговорил это лелейно, сладко, но затем его голос опустился до опасного шёпота, и в нём вновь зазвучала сталь: — Но если у тебя снова появятся эти дерзкие мысли, если ты хоть на секунду взбунтуешься, я буду с тобой гораздо жёстче. Понял? Он не ждал ответа. Одну ладонь он положил на бедро Джисона, удерживая его, а другой — впился в его волнистые волосы у самых корней и с силой оттянул его голову назад, обнажая горло. Его губы прикоснулись к коже шеи, оставив последний, почти нежный поцелуй на напряжённой коже. Его голос стал тише, на самой грани слышимости, но каждое слово было отчеканено и ясно: — Развернись ко мне спиной. Этой ночью Минхо не просто обладал им. Он вбивал в Джисона всю истину этого мира, вкладывая её в каждое прикосновение, каждый укус и сдавленный вздох. Слушай. Его грубый шёпот обжигал ухо. Внемли словам моим и будь послушен, ибо слово моё — единственный закон для тебя. Чувствуй. Его руки, оставлявшие синяки, были были проводниками его власти. Ощущай каждой клеткой, каждой частью души своей власть мою над разумом и телом твоим. Прими меня. Последнее звучало как приговор, как клятва верности дьяволу. Ибо я — твоя посмертная участь. В этот раз Минхо не ушёл. Он остался в комнате, и его тяжёлое, расслабленное после удовлетворения тело подминало под себя Джисона, как скала придавливает травинку. Джисон лежал, застыв, с адским трудом удерживая веки открытыми. Он искусывал свою губу до крови, впивался ногтями в ладони, и боль была якорем, не дававшим провалиться в предательский сон. Он ждал. Ждал, когда ровное, тяжёлое дыхание альфы станет глубже и Минхо окончательно погрузится в сон. Однажды он уже попытался тихонько, миллиметр за миллиметром, высвободиться из-под этой давящей тяжести. Но Минхо лишь глухо рыкнул во сне, сонной хваткой притянул его обратно и замер. Сердце Джисона заколотилось в панике. Пришлось притаиться и ждать ещё несколько бесконечных минут, прежде чем ему удалось, затаив дыхание, бесшумно выползти из этих цепких лап. В полной, давящей темноте он на цыпочках, как тень, подкрался к небольшой лежанке в углу. Он опустился на колени, и его дрожащие пальцы нащупали в темноте маленькое, лохматое тельце. В ответ тут же раздалось тихое, сонное «тявк». Джисон наклонился, прижался носом к носу щенка, его шёпот был ласковым и прерывистым: — Тихо-тихо, всё хорошо, я здесь... Он гладил Баму по шёрстке, стараясь не шуметь. Потом, двигаясь с крайней осторожностью, нашёл миски, налил воды, насыпал корма. Тихий хруст гранул в ночной тишине звучал оглушительно громко. Пока щенок ел, Джисон на ощупь, почти вслепую, обыскал комнату, пока не нашёл на верхней полке шкафа мягкий плед. Он вернулся к Баме. И тут его сердце сжалось. Обычно энергичный и весёлый, щенок двигался вяло, нехотя. Джисон потянулся, осторожно проверил его лапки, и слёзы сами собой наполнили его глаза, скатываясь по щекам и падая на шёрстку. Боль, страх, беспомощность — всё смешалось в один комок в его горле. Не в силах больше бороться с усталостью и отчаянием, он лёг на пол, прямо рядом с лежанкой, свернувшись калачиком вокруг неё. Он накрыл себя и щенка большим пледом, создав маленький, тёмный, но свой собственный кокон. Так они и уснули — в обнимку, два существа, нашедшие друг в друге единственное утешение в этом жестоком мире. И проспали, не шелохнувшись, до самого утра.