Не было у альфы забот — купил он себе омегу

Минхо молча наблюдал за тем, как Джисон буквально разваливался на части у его ног. Метка действовала безжалостно, выжигая из омеги всё, кроме примитивной, животной покорности. На секунду Минхо почувствовал лёгкий, нитевидный укол жалости, но он тут же подавил его, заглушив волной пьянящего чувства превосходства и абсолютного владения. Он стоял, смотря сверху вниз на эту картину унижения, ожидая какой-нибудь реакции — слов, вспышки гнева, чего угодно. Прошла минута. Две. Но Минхо продолжал стоять в гробовом молчании, его взгляд был прикован к омеге, чьи тихие слёзы постепенно перешли в сдавленные, удушающие рыдания, которые, казалось, разрывали его изнутри. Он ждал возражений, привычного огня сопротивления — того, что делало Джисона Джисоном. Но вместо этого омега просто плакал, сломленный и подавленный неумолимой силой метки. Наконец Минхо опустил руку на его макушку, начав медленно и осторожно поглаживать его волосы. Он ждал, что Джисон дёрнется, отпрянет от этого прикосновения. Но тот не пошевелился. Он лишь продолжал тихо содрогаться от рыданий. Бама, беспокойно вившийся вокруг, наконец сел рядом с хозяином и положил лапу ему на колено, тихо скуля. Но Джисон не отреагировал. Он был в другом месте, за гранью, куда щенок не мог дотянуться. Альфа наклонился, подхватил омегу подмышки и помог ему подняться на ноги. Джисон покачивался, а его тело было вялым и непослушным. Минхо вгляделся в его лицо, пытаясь понять, что же он натворил. Он не знал, какого результата ожидал, но это... было нетипично даже для него. Взгляд Джисона был пустым и отрешённым, словно в нём не осталось ничего. — Джисон? — его имя прозвучало тихо, почти неуверенно, пока Минхо пытался поймать его взгляд. Джисон медленно перевёл на него глаза. И затем совершил то, чего никогда не сделал бы раньше. Он шатнулся вперёд, прижался всей своей тяжестью к груди Минхо и уронил голову ему на плечо, словно ища защиты у самого источника своей боли. Минхо остолбенел. На мгновение его мозг отказался обрабатывать происходящее. Он не мог поверить, что омега добровольно ищет у него утешения. Но затем, отбросив мысли, он позволил себе насладиться этим моментом. Его руки обняли хрупкое тело, прижав его к себе крепче. Он чувствовал, как тот содрогался от беззвучных рыданий. Минхо никогда раньше не позволял себе даже представить подобный момент близости с Джисоном. Он привык к постоянному барьеру из сопротивления, отказов и ненависти. Но сейчас омега буквально вжимался в его грудь, и это чувство физической близости и мнимого доверия было настолько новым, настолько опьяняющим, что кружило голову. Альфа чувствовал, как напряжённое тело в его объятиях постепенно расслаблялось, как прерывистое, захлёбывающееся дыхание омеги становилось глубже и спокойнее. Минхо не удержался и глубоко, почти с жадностью, вдохнул его запах, заполняя им свои лёгкие. И это был уже не тот прежний, горький от страха и гнева аромат. Теперь он отдавал сладкой, спелой облепихой с едва уловимой, освежающей кислинкой, накрепко спаиваясь с его собственным, доминирующим запахом дорогого бурбона в один сносящий крышу, охренительный коктейль, который кричал об одном — победе. Минхо прикрыл глаза, чувствуя, как этот новый, сложный аромат бальзамом растекается по его измотанным нервам, успокаивая и усыпляя все тревоги. Казалось, вечная война, что велась между ними, наконец окончена. Эта мысль заставляла довольную улыбку самопроизвольно расползаться по его лицу. Он снова уткнулся лицом в шею Джисона, в свою свежую метку, вдыхая этот наркотический запах собственного триумфа. Это была не любовь. Это было завоевание. И оно пахло сладкой облепихой, дорогим виски и безраздельной властью. Это событие стало точкой невозврата, тем самым роковым переломом, после которого всё изменилось. Теперь Джисон безмолвно ходил за Минхо буквально по пятам, как призрак, как тень, отбрасываемая его собственной волей. Минхо шёл в душ — Джисон послушно садился на пол, свернувшись калачиком на коврике, и смотрел на него большими, пустыми, ждущими глазами. Минхо шёл в свою спальню — Джисон, никогда прежде не переступавший её порог, безропотно следовал за ним и устраивался у него под боком, как живая, тёплая грелка. Даже Бама пришёл к ним, но Джисон уже не обращал на него того исступлённого, преданного внимания. Он лишь механически реагировал на его присутствие, но вся его ласка теперь была адресована Минхо. Минхо шёл готовить завтрак, и Джисон стоял у него за спиной, прижимаясь лбом к его лопаткам, словно ища защиты и тепла у самого источника своих бед. Это было ошеломляюще странно, непривычно до мурашек. Но, чёрт возьми, как же приятно. Прижимать к себе это податливое тело, гладить по мягким волосам, мягко целовать в макушку и не ощущать ни единой грани сопротивления — ни в стеклянном взгляде, ни в расслабленных мышцах. Это была новая, неизведанная территория их отношений, до щемящей боли в сердце тревожная и в то же время опьяняюще сладкая. Это была тирания, принятая за нежность. И Минхо с головой утонул в этом обманчивом чувстве. Утром Минхо предстояло уехать на работу. Джисон, как его безмолвная, прилипшая тень, следовал за ним повсюду: из ванной в гардеробную, из гардеробной на кухню. Он буквально приклеился к его ногам, не желая отпускать ни на секунду, словно боясь, что альфа исчезнет, если выйдет из поля зрения. В конце концов Минхо остановился и развернулся к нему, подхватив его за подбородок пальцами и заставив поднять взгляд. И в этот момент глаза омеги были преданнее, чем у любой, самой верной собаки — стеклянные, широко распахнутые, полные слепого обожания. Альфа мягко провёл большим пальцем по его щеке, чувствуя, как тот подался в это прикосновение, словно цветок к солнцу. Минхо вздохнул, борясь с внезапным, острым соблазном снова прижать его к себе и отменить все дела. Ведь он только-только добился того, о чём так безумно мечтал с самого начала. Он наклонился и оставил короткий, почти невесомый поцелуй на его макушке. — Послушай меня, — его голос прозвучал низко и властно, пока Джисон смотрел на него, не моргая и затаив дыхание. Минхо до головокружения нравился этот новый, нежный и покорный взгляд. И всё потому, что он приказал ему любить себя, вогнав этот приказ прямо в кровь через метку. Одна часть его души вопила от восторга и пребывала на пике власти и превосходства. Другая — крошечная, загнанная в глухой угол — тревожно шептала, что что-то здесь безнадёжно неправильно. Но Минхо мгновенно гнал прочь эти мысли, успокаивая себя тем, что он поступает правильно. Во всём их мире именно так и было правильно. — Когда я уйду на работу, ты будешь ждать меня дома. Понял? — он говорил негромко, но каждая буква была отчеканена из стали. Джисон лишь послушно кивнул, не отводя блестящего от слепой преданности взгляда. Минхо мягко отодвинул его от себя и похлопал по плечу с притворной небрежностью: — Ну, я пошёл. А ты будь хорошим мальчиком, пока меня нет. Когда Минхо уходил, он, стоя на пороге, заметил, как омега провожал его взглядом — тоскливым, пронзительным, как у Хатико, потерявшего хозяина. Но он не остановился. Он развернулся и ушёл, оставив его в тишине большого дома, с его новой, купленной такой страшной ценой, «любовью». Это был безупречно прекрасный и продуктивный день. Минхо практически светился изнутри, как лампа накаливания, подпитываемый навязчивой, сладкой мыслью: он достиг того, чего хотел. Он смог. Он сделал это. Казалось, он не испытывал такого тёплого, разливающегося по груди чувства даже тогда, когда заключал свою первую миллиардную сделку. В середине дня на его телефон пришло сообщение от экономки. Он лениво открыл его, ожидая отчёта о покупках или счёта. Но слова были иными: «Ваш омега лежит на полу в холле среди собачьей еды и игрушек. Ваша собака рядом. Омега не говорит, есть отказывается. Трогать не стала. Дом убрала, ужин в холодильнике. Ушла.» Слова впились в него, как ледяные иглы. Внутри всё сжалось в один тугой, тревожный комок. Он мгновенно нахмурился, пытаясь осмыслить — что могло заставить Джисона, такого покорного и послушного с утра, вести себя так? Первым порывом было бросить всё, сорваться и мчаться домой. Но он усмирил этот импульс, напомнив себе о важных встречах и приоритетах. Работа была важнее. Вечером, переступив порог дома, он увидел картину, описанную в сообщении. Джисон лежал на полу холла, среди разбросанных игрушек и гранул корма, словно ещё один предмет в этой странной инсталляции. Бама сидел рядом, тоскливо уткнувшись мордой в его руку. Зрелище было странным и глубоко тревожным. Минхо даже непроизвольно напрягся, пытаясь осмыслить этот абсурд. Джисон не сразу отреагировал на его приход. Но когда заметил, то мгновенно поднялся, ринулся к нему и, точь-в-точь как прошлым вечером, уронил голову ему на плечо, ища защиты и утешения. Руки Минхо рефлекторно поднялись, чтобы обнять его, успокаивающе поглаживая по спине. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя после этого внезапного, почти инстинктивного действия. — Что ты делаешь, Джисон? — он спросил это как можно мягче, слегка отодвигаясь и пытаясь поймать его взгляд. Но Джисон не отвечал. Он лишь крепче прильнул к нему, словно пытаясь вжаться в него, спрятаться. А Бама с пола тихо наблюдал за ними своими умными глазами как безмолвный свидетель этой непонятной, пугающей драмы. Минхо чувствовал тёплое, ровное дыхание Джисона у своей шеи. Это было, конечно, лестно и приятно, но в глубине души шевельнулась тревожная нота. Альфа решил докопаться до сути этого странного поведения. — Пойдём на диван, — приказал он, мягко пытаясь отодвинуть омегу и направить в гостиную. Джисон послушно последовал за ним, устроился на диване, поджал под себя ноги и, к изумлению Минхо, уронил голову ему на колени, заставив альфу вздрогнуть от неожиданности. Он ещё не привык к такой особой, жертвенной нежности со стороны Джисона. Он поднял руку и начал нежно поглаживать его по волосам, массируя кожу головы и пытаясь успокоить это странное, нуждающееся существо, так мало похожее на прежнего строптивого омегу. — Почему ты лежал на полу среди собачьих игрушек и еды? — его голос звучал спокойно, но в нём вибрировало напряжение. Он отвёл прядь волос с его лица, чтобы видеть глаза. Он знал, что теперь Джисон не станет лгать или уклоняться. — Любил, — коротко и тихо выдохнул Джисон, уткнувшись лицом в его брюки. Он делал то, что ему приказали. Любил. Это выглядело жутко и неправильно, но приказ, вбитый меткой в саму его суть, был непререкаем. — Любил? Но почему на полу? — настаивал Минхо, пытаясь вытянуть хоть какое-то внятное объяснение из этого кошмара. — Любил тебя. Бама мешал. И тут всё сложилось в единую, ужасающую картину. Джисон весь день ждал его на том же самом месте, где он его оставил. Он не ел, потому что Минхо не приказал ему есть. А игрушки и еда Бамы валялись вокруг, потому что щенок, лишённый привычного внимания, приставал, и Джисон, чтобы тот отстал, приносил ему всё, что тот хотел, а сам возвращался на свой пост — на холодный пол в холле, чтобы ждать. Ждать и любить по приказу. С одной стороны, Минхо почувствовал удушливый приступ чего-то, отдалённо напоминающего умиление такой слепой преданностью. С другой — его тошнило от осознания того, во что он превратил живого человека. Его метка давала ему полный контроль, но сейчас эта власть казалась мерзкой, патологической и до жути неестественной. — Джисон, посмотри на меня, — попросил он, чуть приподнимая омегу, чтобы усадить его в более удобное положение. Ему нужно было встретиться с его взглядом, а не чувствовать на своих коленях тепло его безмолвного, спрятанного лица. Джисон приподнялся и посмотрел на Минхо. Его взгляд был пустым и затуманенным, на лице лежала печать глубокой, бездвижной усталости, хотя он и не совершил за день ни одного активного действия. Минхо нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается тревожная, колкая волна. Он попытался задавить её тяжёлым ботинком «правильности» устоев их мира. Так было надо. Так было правильно. — Джисон, ты не ел сегодня? — он спросил это как можно мягче, снова проводя пальцем по его щеке. Джисон в ответ лишь отрицательно покачал головой. — Боже... — сорвалось с губ Минхо тихим бессильным стоном. Он убрал руку, словно обжёгшись о его кожу. Нужно было исправлять огрехи этой уродливой, вымученной «любви». Хотя бы начать с самого простого. — Вставай, пойдём на кухню, я тебя накормлю, — его голос прозвучал неестественно мягко. И Джисон, естественно, пошёл за ним. Он был крайне исполнительным: «иди» — он шёл, «сиди» — он садился, «ешь» — он ел. Он вёл себя как идеально дрессированный пёс, не отходящий от хозяина ни на шаг. Это, вроде бы, льстило самолюбию Минхо, но одновременно вызывало смутную, тошнотворную неприязнь. Джисон даже на Баму не обращал внимания, словно не видя его, пока щенок не тыкался носом в его ногу. Их было не разлучить, а теперь... Такое поведение в будущем могло вызвать проблемы. Минхо даже пришлось мыться с Джисоном вместе, так как тот отказывался идти в душ один. Позже, лёжа в кровати после того, как приказал Джисону, устроившемуся у него под боком, спать, он размышлял о том, чтобы перепоручить кормление и выгул щенка экономке. Временно, конечно, пока он не разберётся с Джисоном. Но что делать с самим омегой, который просто сидит или лежит на полу в холле, ожидая его возвращения? Неужели его придётся брать с собой повсюду? Эти мысли роем пчёл кружились в его голове, больно жаля его изнутри. Беспокойство росло, требуя какого-то решения. Он повернулся к спящему рядом Джисону, всматриваясь в его спокойное лицо в тусклом свете ночи. Он протянул руку, касаясь пряди волос на его лбу. Джисон спал — потому что он приказал ему спать. Он нежно погладил его по спине, пытаясь успокоить не омегу, а свои собственные, разрывающие изнутри мысли. На следующее утро, едва первые лучи солнца позолотили шторы в спальне, Минхо уже судорожно набирал сообщение экономке. Пальцы скользили по экрану, оставляя следы нервного пота. «Забудь про уборку. Сегодня твоя единственная задача — собака. Корми, выгуливай, убирай за ней. Не беспокой нас.» Он не просил — он приказывал, вбивая каждое слово в виртуальное пространство, как гвоздь в крышку гроба прошедшего дня. Он не смотрел на спящего Джисона, не решался нарушить это хрупкое, обманчивое спокойствие. Вместо этого он принялся собирать его сам — его движения были резкими, грубыми, лишёнными показной нежности, что была вчера. Он натянул на него мягкие, но безликие штаны и свитер, скрывающий следы его владения на шее. Каждое прикосновение к покорному, податливому телу отзывалось в нём глухим, стыдным эхом. Он одевал свою собственность, как ценную вещь для демонстрации, и этот процесс был отвратителен и сладок одновременно. По пути в офис салон автомобиля наполнился густым, давящим молчанием, нарушаемым лишь тихим шуршанием ткани, когда Джисон поворачивал голову к окну. Минхо, стиснув зубы почти до хруста, периодически бросал на него быстрые и острые, как шпильки, взгляды, впиваясь в его профиль и пытаясь прочесть в этих пустых, стеклянных глазах хоть что-то, кроме слепого выполнения вчерашнего приказа. Но там была лишь тишина. Тишина и бесконечное ожидание следующей команды. Мысли в его голове метались, как пойманные в клетку птицы, бьющиеся о прутья. Весь его стройный, чёрно-белый мир давал трещину. Он, Ли Минхо, всегда знавший, чего хочет и как этого добиться, теперь сидел в ловушке собственного триумфа. Что он скажет своим сотрудникам? Как объяснит это молчаливое, прекрасное привидение, плетущееся за ним по пятам? Что это? Секретарь? Любовник? Питомец? Все варианты звучали одинаково пошло и унизительно — и для него, и для Джисона. Он решил проблему с присущим ему высокомерием и цинизмом. Он просто вошёл в здание, ведя Джисона за собой коротким, властным кивком головы. Он вёл себя так, будто так и должно было быть. Всегда. Он шёл по коридорам, отбрасывая длинные, уродливые тени, его плечи были напряжены под идеальным кроем пиджака, а взгляд — ледяным и непроницаемым. Он физически ощущал на своей спине десятки любопытных, липких взглядов, слышал приглушённый, шипящий шепоток, обрывавшийся за его спиной. Он чувствовал, как этот шепоток облепляет и Джисона, но омега, казалось, был заключён в непробиваемый кокон своей новой реальности и не замечал ничего, кроме спины своего альфы. Войдя в кабинет, Минхо с силой захлопнул дверь, отсекая внешний мир. В воздухе здесь пахло дорогой кожей, старыми книгами и холодом власти. Он, не глядя, махнул рукой в сторону массивного чёрного кожаного дивана, стоявшего у стены. — Садись, — бросил он коротко, его голос прозвучал хрипло от сдерживаемого напряжения. Он плюхнулся в своё кресло за массивным дубовым столом, отгораживающим его от всего мира, и с силой провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с себя следы усталости и внутренней борьбы. И тогда он почувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, немигающий, полный немого вопроса. Он поднял голову и встретился глазами с Джисоном. Тот стоял посреди кабинета, не двигаясь, его огромные карие глаза были прикованы к Минхо с почти животной преданностью и ожиданием. Он ждал. Ждал, что ему скажут, что делать дальше. Куда сесть, как сидеть, можно ли дышать. Что-то острое и холодное кольнуло Минхо под ребро. Ах, да. Надо было сказать. Просто сказать. Разжевать и в рот положить. — Посиди тихо на этом диване, — его голос прозвучал устало и почти раздражённо. Он резко ткнул пальцем в направлении дивана. — Пока я буду работать. Он уже было отвернулся к монитору, но затем вспомнил вчерашний день, еду на полу, молчание. Он обернулся снова, его взгляд стал тяжелее. — И если что-нибудь захочешь, — он сделал паузу, подбирая слова, которые казались такими неестественными в его устах, — говори мне. Понял? Джисон молча и почти благоговейно кивнул. Его движение было чётким и моментальным, как у солдата, получившего приказ. Только тогда он подошёл к дивану и опустился на него. Его поза была уже не такой одеревеневшей, как утром; из него будто вынули стержень, оставив лишь мягкую, послушную оболочку, готовую принять любую форму, которую придаст ему хозяин. Минхо отвернулся к экрану компьютера, но буквы расплывались перед глазами в мутные пятна. Он слышал за спиной тихое, ровное дыхание омеги. Этот звук был громче любого шёпота за дверью, громче гудящих в ушах мыслей. Так начался их первый совместный рабочий день. День, пропитанный тишиной, тяжёлой, как свинец, и пронизанный невысказанными вопросами, витавшими в воздухе между ними, густыми, как запах кожи и подавленной воли. И рабочий день тëк медленно, как густой, тяжёлый сироп, пропитанный запахом старой кожи, кофе и напряжённой тишины. Омега сидел на диване, застывший, как изваяние, лишь изредка нарушая гнетущее спокойствие тихим, почти неслышным шёпотом: «Можно попить?», «Хочу есть», «Хочу в туалет». Каждую его просьбу Минхо отмечал про себя как маленькую победу — вот он, идеальный, послушный механизм, заведённый ключом его воли. Он даже выдал ему блокнот и грифельный карандаш — скорее, чтобы занять его руки, чтобы тот не прикасался к вещам на столе, чем из желания доставить удовольствие. И Джисон рисовал. Тихо, сконцентрированно, уткнувшись в лист, его пальцы выводили что-то неразборчивое, а звук грифеля по бумаге был единственным живым шорохом в этой гробнице власти. Он был похож на очень тихого, запуганного ребёнка, которого отец-одиночка волоком притащил на работу, потому что законы и условности — вещь куда более важная, чем душевный покой маленького человека. Периодически дверь кабинета приоткрывалась, впуская щель любопытства. Сотрудники заходили с бумагами, вопросами, отчётами, и их жадные взгляды мгновенно прилипали к фигуре на диване. В воздухе повисал немой вопрос. Но им хватало одного тяжёлого взгляда Минхо, чтобы потупить глаза, пробормотать что-то невнятное и ретироваться, пятясь к выходу, как побитые псы. Одним взглядом не обошёлся лишь Минсок. Альфа, его правая рука, тень и практически единственный человек, чьё мнение Минхо хоть сколько-то учитывал. Он вошёл твёрдым шагом, отложил папку на стол и, не сдержавшись, бросил оценивающий взгляд на диван. Его вопрос повис в воздухе, грубый и лишённый всяких прикрас, обнажающий самую суть их мира: — А это что? Даже не «кто». Что. Как о неодушевлённом предмете, внезапно появившемся в кабинете. — Мой омега, — низкий голос Минхо прозвучал, будто он комментировал погоду. Он даже не поднял глаз от бумаг, которые принёс Минсок, делая вид, что это — самая обыденная вещь на свете. — И как давно? — не отступал Минсок, его брови поползли вверх. — Давно, — отрезал Минхо, с силой вдавливая авторучку в бумагу, оставляя на ней размашистую, агрессивную подпись. Затем он медленно поднял взгляд, и его глаза впились в Минсока. — Ты хотел что-то ещё? Но Минсок, чувствуя свою привилегию, не сдавался. Его собственный, менее доминантный, но всё же ощутимый запах альфы — что-то резкое, как технический спирт и сталь — смешался с ароматом бурбона в воздухе. — А зачем он нужен? Вы вроде бы никогда не стремились к обладанию такой вещью. «Вещью». Слово прозвучало оглушительно громко, отозвавшись болезненным эхом в уже готовой взорваться голове Минхо. Оно вскрывало нарыв, который он тщательно игнорировал. — Выйди, — голос Минхо прозвучал как хлыст, рассекая воздух с такой внезапной жестокостью, что даже Джисон, погружённый в свои каракули, дёрнулся и поднял на него испуганные, оленьи глаза. Минхо увидел этот испуг и мгновенно скорректировал приказ, тыча пальцем в омегу: — Нет. Ты сиди там дальше. — А затем его палец, как указательный перст судьбы, резко развернулся в сторону Минсока. — А ты — выйди. Минсок замер на секунду, его взгляд метнулся с разгневанного лица босса на испуганное — омеги, и обратно. Он что-то хотел сказать, но, увидев непреклонную каменную маску Минхо, лишь сжал губы и, развернувшись на каблуках, вышел, притворив дверь с тихим, но выразительным щелчком. Тишина, хлынувшая в кабинет, была оглушительной. Минхо тяжко дышал, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Он понимал: теперь слухи поползут, как ядовитые змеи, по всем этажам. Они долетят. Обязательно долетят. До самого верха — до его отца. А он к этому не был готов. Он не собирался представлять Джисона отцу, даже в мыслях не прокручивал эту унизительную сцену. Слишком много событий, слишком много противоречивых, рвущих душу на части мыслей обрушилось на него за эти дни. И теперь к этому грузу добавился новый — тяжёлый, холодный камень общественного обсуждения, которое ему всегда было плевать, но которое теперь, почему-то, давило на грудь с невероятной силой. Работать было невозможно, невыносимо, хоть никто и не мешал — даже Джисон, чьё присутствие выдавал лишь призрачный, навязчивый шелест грифеля по бумаге. Господин Ли Минхо не работал. Он думал. Его собственные мысли гудели в голове громче любого шума, разрывая череп изнутри. Раньше в Джисоне била жизнь — ярая, неукротимая, опасная. Он метал молнии гнева и брызги ядовитого сарказма, и Минхо, сам того не желая, заряжался от этой бури, чувствуя, как его собственная кровь закипает в ответ. Они сцеплялись в схватках, испепеляли друг друга взглядами, их диалоги были поединком на отточенных клинках. Это была война, но война живая, в которой он чувствовал себя живым. Теперь же Джисон был тих. Слишком тих. Его спокойствие было зловещим, неестественным, как затишье перед смерчем. И от этого спокойствия, от этой жалкой, безропотной фигуры на диване, у Минхо скрючивалось нутро. Он ненавидел жалость. Это чувство было кислым и слабым, оно разъедало его изнутри, как ржавчина. Нервы его были натянуты до предела, каждая струна визжала от напряжения. Наконец он не выдержал, сорвался с места и резко зашагал к дивану, чтобы остановиться перед омегой, заслонив собой свет. Он смотрел на него сверху вниз, чувствуя, как тень от его фигуры накрывает Джисона с головой. Джисон медленно поднял голову. Его глаза, цвета тёмного мёда в свете офисной потолочной лампы, были пусты и прозрачны, в них не читалось ни вопроса, ни страха — лишь бездонное, вымученное ожидание. — Как ты себя чувствуешь? — неожиданно даже для себя выдохнул Минхо. Вопрос сорвался с губ грубо, невпопад. Он задал его, потому что сам бы не высидел и часа на этом проклятом диване в тихом одиночестве, без дела, цели и права на собственное мнение. В ответ Джисон не сказал ни слова. Он просто плавно, будто сквозь сон, потянулся к нему руками и уткнулся лицом в его живот, в складки дорогой шерстяной ткани пиджака. В животе у Минхо тут же вспорхнули бабочки. Не лёгкие и трепетные, а тяжёлые, мохнатые, как птицееды, шевелящиеся клубком под кожей. Нет, ему нужно было время. Ещё много времени, чтобы привыкнуть к этой обманчивой, жутковатой нежности со стороны омеги, который ещё так недавно готов был вгрызаться ему в глотку и вил верёвки из его измочаленных нервов. С Джисоном изначально всё было не так. Он ломал все шаблоны, все представления о том, какими должны быть нормальные омеги. Другие — покорные, умиротворённые, удобные. Джисон же был сгустком противоречий, маятником, бьющимся между крайностями: то слепящая ненависть, грозящая убийством, то эта душащая, болезненная привязанность. Любой другой альфа на его месте принял бы эту абсолютную покорность как должный трофей, как венец своих усилий. Но почему-то Минхо сейчас не чувствовал триумфа. Он чувствовал лишь тошнотворную растерянность. Глухое, давящее недоумение накрывало его с головой. «Ты же сам этого хотел. Ты требовал любви, нежности, послушания. Ты получил результат, так чего же ты не рад? Почему эта победа отдаёт таким горьким, таким ядовитым пеплом?» Так Минхо проездил с Джисоном всю рабочую неделю. Но назвать это работой мог только слепой. Его взгляд, скользя по столбцам цифр и юридических клаузул, непроизвольно срывался и бежал к дивану, выискивая малейшее движение и малейшую тень на лице омеги. Слух, настроенный на частоты деловых переговоров и звонков, предательски ловил каждый шорох и вздох, доносящийся с того угла. Весь его мир, некогда чёткий, выверенный и безраздельно принадлежащий ему, теперь имел новый, навязчивый центр тяжести — тихую, неподвижную фигуру у стены. И снова мысли. Они накатывали тяжёлой, солёной волной, смывая всё на своём пути — планы, расчёты, уверенность. Бесконечный, изматывающий внутренний монолог, от которого звенело в ушах и сводило виски. Джисон — тихий. Слишком тихий. Спокойный. До оцепенения. Ультрапослушный. Идеальная машина для выполнения приказов. Но эта машина имела один сокрушительный дефект — она не могла существовать автономно. Она следовала за ним повсюду, как привязанная невидимой нитью, и, лишённая его присутствия, превращалась в беспомощный, никчёмный кусок плоти, не способный даже поесть без прямого указания. И этот факт вскрывал перед Минхо пропасть будущих проблем, таких глубоких и мрачных, что дух захватывало от ужаса. Что он будет делать с Джисоном, когда придётся лететь на конференцию, что с представителями старых, консервативных корпораций, где одно неверное движение, один лишний взгляд могут стоить миллионных контрактов? Представить его там в качестве кого? «Извините, это мой эмоционально нестабильный омега, он не может оставаться один»? Немыслимо. Унизительно. А на том крупном мероприятии, где будут его родители, в особенности отец с его ледяным, оценивающим взглядом? Тот будет сканировать каждого присутствующего на предмет полезности и соответствия статусу? Куда там впишется это испуганное, привязанное к нему существо? А командировка длиною в несколько недель, что висела на горизонте дамокловым мечом? Оставить его здесь, в этом пустом особняке, с экономкой, которая боится к нему прикоснуться? И что? Он будет просто лежать на полу в холле и ждать, пока его хозяин не соизволит вернуться? Это уже несмешно. Это патология. Что, что, что?! Слишком много «что»! Вопросы, как стая голодных ворон, клевали его мозг, не оставляя и клочка спокойствия. И самый главный, самый ядовитый вопрос впился ему в самое нутро: почему его это всё так заботит? Почему вдруг состояние и чувства этого омеги стали занимать его мысли больше, чем квартальные отчёты? Ведь в начале этого кривого пути ему было глубоко, абсолютно, тотально на всё это плевать. Омега был развлечением, сложной задачей, живой игрушкой, чью волю нужно было сломать. И он добился своего. Он получил результат. Так чего ж он ещё хотел? Ирония судьбы висела в воздухе густым, удушающим смогом. Вот не было у альфы забот — купил он себе омегу. Теперь эти проблемы были везде: в его кабинете, в его графике, в его мыслях, в самой его крови, смешавшись с запахом облепихи и бурбона в тот самый проклятый коктейль, который он сам же и замешал. Вечер пятницы тянулся густым, липким сиропом, наполняя особняк гнетущей тишиной, которую не мог развеять даже тихий шелест шагов по полу. Вернувшись домой, Минхо чувствовал, как стены смыкаются вокруг него, а воздух густеет от невысказанных вопросов. И тогда в нём созрело решение — отчаянное, рискованное и граничащее с безумием. Он поднялся с Джисоном в спальню, ведя его за руку, и осторожно усадил на край своей широкой кровати. Ладони Минхо были влажными, а пальцы предательски дрожали. Он словно подносил спичку к бочке с порохом, которую сам же и наполнил. — Смотри на меня, — его голос прозвучал низко и властно, но в нём слышалась лёгкая хрипота. Он взял лицо Джисона в свои ладони, ощущая под пальцами тепло его кожи, и приказал: — Покажи мне настоящего себя. Я хочу видеть тебя таким, каким ты был. До того, как стал этой тихой, покорной тенью. Реакция была мгновенной и пугающей. Зрачки Джисона расширились, поглотив радужку, превратив глаза в два бездонных, чёрных омута ненависти. Его тело, до этого расслабленное и податливое, вдруг стало твёрдым, как сталь. Прошло пару секунд, и плотина прорвалась. Взгляд Джисона стал убийственным. Из его гортани вырвался низкий, хриплый рык, больше похожий на звук, издаваемый загнанным зверем. Он резко, с нечеловеческой силой, впился пальцами в плечи Минхо и с силой повалил его на спину, пригвоздив к кровати. — Я тебя, блять, ненавижу! — он проорал это прямо в лицо альфе, и в его голосе была вся та ярость, боль и злость, что копились неделями унижений. Его лицо исказил звериный оскал, обнажая острые клыки. И это было ненормально. Это было ужасающе. Но где-то глубоко в душе Минхо, под грудой тревоги и ответственности, вспыхнула искра дикого, необъяснимого облегчения: «Наконец-то! Нормальный Джисон!» Он позволил омеге удерживать себя, чувствуя, как знакомое, адреналиновое возбуждение пульсирует в крови. Он пропустил это чувство через себя — это жгучее, опасное, живое тепло, которое он испытывал только рядом с ним, таким яростным и несломленным. Уголок его губ дрогнул в ухмылке, когда в груди разгорелся тот самый чувственный огонь под яростным взглядом омеги. — Ну наконец-то ты пришёл в себя, котёнок, — прорычал он, наслаждаясь зрелищем диких эмоций, снова играющих на этом прекрасном лице. Он знал, что тот далеко не котёнок, но не мог удержаться от провокации. — Какой нахер котёнок! Я убью тебя! Джисон рванулся вперёд, его зубы целились в горло, но Минхо успел среагировать. — Постой. Прекрати, — его приказ прозвучал твёрже, а пальцы переместились на шею Джисона, не сдавливая, а просто фиксируя и пытаясь остудить его пыл. Джисон подавился воздухом, но не ослабил хватку на плечах Минхо, его ногти впивались в ткань пиджака. — Послушай меня, котёнок, — попытался достучаться альфа, впиваясь взглядом в его горящие глаза. — Спокойно. Я не хочу с тобой драться. — Вот и славно, что не хочешь! Расслабься и сдохни! — Джисон выплюнул эти слова с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг зарядился статикой. На лице Минхо расцвела ещё более довольная ухмылка. — Ого, ты всё ещё полон злобы, да? Настолько, что даже хочешь моей смерти? — он насмехался, внимательно изучая каждую чёрточку его лица, каждый мускул, напряжённый яростью. — Ты определённо заслуживаешь этого после всего, что сделал! Ты, конченный мудак, сделал из меня инфантильную амёбу, блять! И тут до Минхо дошло. Озарение ударило, как обухом по голове. Джисон осознавал. Он всё понимал, всё прекрасно помнил и отдавал себе отчёт в каждом унижении, в каждой секунде своего рабского поклонения. Он просто не мог сопротивляться. Метка и приказ «люби меня» загнали его настоящую личность в глухую, тесную клетку, откуда он теперь вырвался с таким свирепым отчаянием. Его слова, полные боли и ненависти, пробудили в Минхо вихрь противоречивых чувств. И среди этого хаоса склизской змеёй поднялось новое, незнакомое и оттого ещё более пугающее ощущение. Неужели это... чувство вины? Или до этого ещё далеко? Пока в его душе бушевала лишь буря — облегчения, возбуждения, растерянности и щемящего, неприятного осознания того, какую чудовищную игру он затеял с живым человеком. — Да-да, я знаю. Но это была моя единственная возможность, котёнок... — начал Минхо, его голос звучал примирительно, почти ласково, но в нём вибрировала ложь, сладкая и липкая, как патока. Но он не успел договорить свою оправдательную речь. Её резко, с хрустом, прервало низкое, яростное рычание, вырвавшееся из самой глотки Джисона. — Единственная?! Говнюк! — он буквально выплюнул это слово, и оно обожгло кожу Минхо, как капля кислоты. — Со мной можно было договориться — ещё в самый первый день! Но ты предпочёл ломать меня, и с каждым днём всё жёстче. Тебе это даже нравилось, не так ли? — на его губах расползлась злорадная, ядовитая усмешка, и в ней была горькая, обжигающая правда. Да, Джисон был прав. Минхо наслаждался процессом. Он с упоением наблюдал, как трещат и рушатся защитные стены омеги, как гаснет огонь в его глазах, как его гордая осанка сменяется покорной дрожью. Кто бы на его месте не наслаждался этой абсолютной властью? Но признавать свою вину, свою садистскую причастность к этому разрушению? Нет, ни за что. — Да, нравилось, — его голос внезапно стал твёрдым и холодным. — Потому что ты наконец стал послушнее. Твой характер всегда был проблемой между нами, котёнок. — Он произнёс это, впервые с лёгкостью используя слово «нами», и оно повисло в воздухе странным, двусмысленным признанием. Неужели теперь есть «мы»? Но Джисона вывело из себя не это. — Ещё раз назовёшь меня котёнком, придушу нахер! — он огрызнулся, и его глаза метали молнии, обещая выполнить угрозу. Минхо лишь шире расплылся в ухмылке. Эта угроза и яростная искра жизни в нём вызвал внутри альфы знакомый, извращённый пожар возбуждения. Его пальцы непроизвольно сильнее сжали шею омеги. — Оу, вот как? — он притянул его лицо к своему так близко, что их дыхание смешалось — горячее, гневное дыхание Джисона и влажное, возбуждённое — Минхо. — А если я назову тебя так снова? — Только попробуй, — Джисон процедил это сквозь стиснутые зубы. Альфа заворожённо следил за игрой эмоций на его лице. Он знал, что должен остановиться, что заходит слишком далеко, но слова омеги лишь подливали масла в огонь, разжигая в груди дикое, неконтролируемое желание. — Котёнок, — он мурлыкнул это почти вплотную к его губам, бросая вызов, наслаждаясь опасностью. — Сука... — выдохнул Джисон. И хотя в его глазах кипела чистая, неразбавленная ярость, он замер, лишь бегло, оценивающе скользя взглядом по лицу Минхо, будто выискивая лучшее место для удара. Минхо почувствовал, как сердце забилось чаще — не от страха, а от этого адреналинового коктейля из угрозы и возбуждения. Он прекрасно знал, что омега готов был разорвать его здесь и сейчас, как Тузик грелку. — Ну же, сделай это — убей меня, — его голос прозвучал низко, соблазнительно, почти как любовный шёпот, и он едва сдерживал себя, чтобы не впиться в его губы грубым, жадным поцелуем. — Нет, — отчеканил Джисон, и в его глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонь. — Я сделаю хуже. Следующее движение было стремительным и совершенно неожиданным. Джисон убрал руки с его плеч и резко, с силой ткнул пальцами ему в подмышки. Минхо инстинктивно дёрнулся, его тело вздрогнуло от щекотки, а железная хватка на шее омеги ослабла на долю секунды. — Ты что д-? — он не успел договорить. Джисон, воспользовавшись моментом, молниеносно подался вперёд и впился острыми клыками прямо в его запаховую железу на шее. «Поздравляем Вас, господин Ли Минхо! Теперь у Вас есть метка омеги.» Минхо резко, со свистом втянул воздух через зубы. Острая, обжигающая боль пронзила шею, смешавшись с шоком и невероятным, животным ужасом от происходящего. Он почувствовал, как тело Джисона сильнее прижалось к его груди, сковывая его, а его собственные инстинкты заставили его рвануться, пытаясь вырваться из этой унизительной хватки. Он обеими руками попытался оттащить его за волосы от своей шеи, но это лишь усиливало боль, заставляя клыки впиваться глубже. — Блять! — простонал он сквозь стиснутые зубы, но Джисон вцепился в него с силой одержимого, и его было не оторвать. Мир сузился до безумной боли в шее, до тяжести тела на себе и до осознания того, что баланс сил только что перевернулся с ног на голову. Джисон не испытывал ни капли жалости. Его зубы впивались в плоть с холодной, методичной жестокостью, и вскоре тёплая, липкая струйка крови потекла из свежей раны, алым ручьём контрастируя с бледной кожей Минхо. Альфа впился пальцами в плечи омеги, пытаясь оторвать его от себя, но Джисон держался, а его челюсти были сжаты в мертвой хватке. С каждым новым движением, с каждым углублением клыков боль нарастала, превращаясь в пульсирующий, огненный шквал, заставляющий тело Минхо содрогаться в непроизвольной дрожи. Мир сузился до белого калейдоскопа боли в шее и тяжести тела на себе. — Чёрт... чёрт, Джисон! — его голос сорвался на хриплый, прерывистый шёпот, больше похожий на стон. Внезапно хватка ослабла. Джисон отпустил его шею и выпрямился, спокойно усевшись на его бёдрах, словно ничего и не произошло. Он медленно, с вызывающим видом, провёл языком по губам, смахивая капли крови Минхо, и с наслаждением посмотрел на результат своей работы — свежую, сочащуюся метку. Альфа тяжело дышал, пытаясь загнать в лёгкие воздух, который, казалось, стал густым и едким. Пальцы сами потянулись к шее, к тому месту, где кожа пылала огнём, и он с ужасом ощутил под подушечками влажную тëплую кровь и чёткий рельеф зубов. Его взгляд поднялся на Джисона, сидящего на нём с видом победителя, крайне довольного собой. — Ты грёбаный псих, — выдохнул Минхо тихим, но полным ярости шёпотом, не отрывая от него глаз. — От психа слышу, — парировал Джисон, и его ухмылка стала ещё шире и наглее. Минхо стиснул зубы, чувствуя, как гнев и непонимание клокочут внутри него. Его руки, будто сами по себе, легли на талию омеги, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом безумном мире. — Какого хрена ты наделал? — его голос прозвучал хрипло и сдавленно. — Руки убрал, — последовал немедленный, жёсткий приказ. Голос Джисона был холодным и не терпящим возражений. Внутри Минхо всё взорвалось от возмущения. Ярость, горячая и слепая, потребовала резко сжать его бока, прижать к кровати, показать, кто здесь всё ещё главный. Но его тело отреагировало раньше, чем мозг успел отдать команду. Руки послушно, почти рефлекторно, отдёрнулись от его талии. Внутренний шок ударил по нему с новой силой. — Что... какого хрена..? — он не мог поверить в то, что только что произошло. Его собственное тело предало его. Джисон усмехнулся, наблюдая за его смятением. — В чём-то мы с тобой очень похожи: мы оба до нельзя упрямы и любим брать ситуацию под контроль. Теперь, когда у тебя моя метка, мы с тобой на равных. Пиздец. Осознание обрушилось на Минхо с весом гильотины. Его, Ли Минхо, доминантного альфу, чья воля была законом, пометил омега. Теперь этот омега крутил им, как хотел. Унижение жгло изнутри раскалённым железом. Может, стоило проверить информацию о нём на аукционе? Почему он не такой, как все нормальные, покорные омеги? Может, он... доминантный? Но теперь было поздно что-либо выяснять. Минхо сверлил его взглядом, а внутри у него кричал один единственный вопрос: «Да что, блять, происходит?!» И он был с этим внутренним голосом полностью согласен. Но потом его сознание зацепилось за пару слов. — Что значит «на равных»?.. — он произнёс это скорее про себя, пытаясь осмыслить немыслимое. — О, да, киса, на равных, — Джисон растянул слова, наполняя их ядовитой сладостью и высокомерием. Прозвище «киса» обожгло Минхо, как пощёчина. Раздражение, горькое и едкое, подступило к горлу. Он сжал кулаки, чувствуя дикое искушение схватить этого наглеца, вдавить его мордой в пол, заставить забыть о всяком «равенстве» и вспомнить своё место. Но стоит ли? Рана на шее пульсировала, напоминая о цене необдуманных действий. Джисон теперь наверняка будет сопротивляться с тройной силой. Одно неверное движение — и всё, все его попытки хоть как-то контролировать ситуацию обратятся в прах. Он чувствовал себя в ловушке — в ловушке собственных эмоций, в ловушке реакции своего тела на омегу, в ловушке этого нового, пугающего «равенства», которое пахло кровью и победой не на той стороне. Джисон с нескрываемым интересом наблюдал за тем, как на лице Минхо в шустром водовороте сменялись шок, ярость, недоумение и горькое унижение. Он тихо хмыкнул, словно наблюдая за личным экспериментом, и с поразительным спокойствием поднялся с Минхо, а затем и с кровати. Альфа дёрнулся, как от удара током, резко сев на постели. — Куда ты? — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты, выдавая внутреннюю панику. — Мыться и спать в обнимку с Бамой, — Джисон отчеканил это с убийственным спокойствием, уже разворачиваясь к двери. Слова вонзились в альфу острее любого ножа. Острая, ревнивая боль пронзила грудь и сжала сердце ледяной рукой. Он намеревался уйти. Оставить его одного. Предпочесть ему того долбанного, пушистого заложника! Минхо резко вскочил на ноги, проигнорировав пронзительную боль в шее, которая тут же напомнила о себе пульсирующим огнём, и впился пальцами в его предплечье, пытаясь приковать к месту. — Нет. Ты останешься здесь. Со мной, — в его голосе звучала отнюдь не просьба, но в нём уже чувствовалась трещина, отчаянная попытка удержать ускользающий контроль. Джисон резко повернул голову. Его взгляд стал тяжёлым, острым, как отточенная сталь, и он буквально пригвоздил Минхо к месту этим всевидящим смирением. — Сидеть, — прозвучало тихо, но с такой невероятной силой подавления, что воздух затрепетал. Волна негодования захлестнула Минхо с головой. Его инстинкты взревели от ярости, требуя сломать эту наглую пародию на покорность. Он стиснул зубы до хруста, пытаясь подавить бурю внутри, но его тело — его предательское, отзывчивое на команды омеги — отреагировало раньше разума. Слова ударили по самым глубинным, животным струнам его существа, заставляя подчиниться немедленно. Он почувствовал, как его ноги сами подогнулись, и он, Ли Минхо, рухнул на пол перед омегой. Джисон коротко прыснул со смеху. — Прикольно. Этот смех стал последней каплей. Ярость внутри Минхо закипела с новой силой, бешеным адреналиновым приливом. Он продолжал сидеть на холодном полу, чувствуя себя абсолютно растерянным и беспомощным, парализованным собственным подчинением. В отчаянии он вцепился в его предплечье ещё сильнее, пытаясь хоть как-то вернуть себе инициативу, удерживая его на месте, впиваясь в его глаза горящим, полным ненависти взглядом. — Чёртов ублюдок..! — вырвалось у него, больше похожее на хриплый стон. — Ты-то? — усмехнулся Джисон, и в его улыбке читалось истинное торжество. — Да, согласен. Отпусти мою руку. Ярость смешалась с диким, беспомощным раздражением. Минхо сжал губы, чувствуя внутренний протест, кричащий внутри него. Но что-то в этом тонетоне и непоколебимой уверенности снова сработало. Его пальцы, будто чужие, медленно разжались, освобождая руку омеги. — Хороший мальчик, — ядовито улыбнулся Джисон и снисходительно взъерошил волосы альфы, как будто бы лаская послушного пса. Внутри Минхо всё перевернулось. Смятение, жгучее унижение и ярость смешались в один клубок. Его, доминантного альфу, только что назвали «хорошим мальчиком»! Как какую-то дрессированную собачонку! И самое ужасное — он ею и был в этот момент. Теперь он на своей шкуре почувствовал всю горечь и унижение того положения, в которое сам же и ставил Джисона. — Спокойной ночи, — абсолютно спокойно произнёс Джисон и вышел, закрыв за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком. Минхо остался сидеть на полу в полном, оглушающем недоумении. Ярость всё ещё бушевала в нём, слепая и бесполезная. Он резко встал на ноги, и комната поплыла перед глазами от головокружения и нахлынувших эмоций. Он чувствовал смятение и гнев от того, что Джисон так легко, почти играючи, приказывал ему, а он, доминантный альфа, подчинялся, словно запрограммированный щенок. Он с кипящей внутри него злостью, сквозь стиснутые зубы, выругался в сторону запертой двери. Он должен был найти способ вернуть контроль. Но как? Бушующая злость начала медленно трансформироваться в гнетущее смятение и едкую неуверенность. Он тяжело дышал, пытаясь загнать в лёгкие воздух, который, казалось, стал разреженным и обжигающим. Усталость — эмоциональная и физическая — наконец накрыла его с головой. Он пошатнулся, устало подошёл к кровати и рухнул на неё лицом вниз, чувствуя себя абсолютно опустошённым, разбитым и эмоционально выпотрошенным. Проигравшим на собственно же поле.