Заклятье 845-го

***

Нарратор. За окнами штаба Разведкорпуса ночь медленно отступала, уступая место холодному, прозрачному свету раннего утра. Воздух, еще не прогретый солнцем, был свеж и колюч, он пронизывал до костей, напоминая о близости стен и бесконечности мира за ними. Тишина — редкий гость в этих стенах — была зыбкой и обманчивой, как затишье перед бурей. Скоро её разорвут шаги, голоса, лошадиное ржанье и привычный, въевшийся в стены лязг снаряжения. Но пока царила лишь эта хрупкая, серая пауза между сном и бдением. В такой тишине мысли звучат особенно громко. Леви уже не спал. Он стоял у своего рабочего стола, опираясь руками о столешницу, и смотрел в окно на пустынный плац. В его позе не было усталости — лишь привычная, стальная собранность, с которой он встречал каждый новый день. И каждый новый внутренний хаос. *** Его кабинет был идеален, как и всё, что он контролировал. Ни пылинки, ни соринки, всё разложено по своим местам. Порядок. Единственная доступная ему форма защиты от внешнего и внутреннего беспредела. Но сегодня даже безупречные линии мебели и идеально заправленные бумаги не могли унять беспокойство, тихо копошащееся под ребрами. Перед его внутренним взором вставали обрывки вчерашнего: её руки, уверенные и точные в лазарете; её взгляд, прямой и открытый, когда она говорила о доверии; её слова. «Рядом с тобой ощущается спокойствие... В твоей тишине больше смысла, чем в криках... Тепло на душе». Он резко разжал пальцы, которые сам не заметил, как сжал в кулаки. — Чёрт. Она везде. В тиканье часов на стене ему чудился звук её шагов, в слабом запахе чайных листьев — аромат того напитка, что она заваривала. Эти слова, чужие и наглые в своей искренности, лезли в голову, нарушая весь его стройный внутренний порядок. Спокойствие? Тепло? Что за бред. Он приносил только боль и смерть. Это она принесла в его отлаженный механизм существования какой-то странный, тихий хаос. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть образы, навязчивые, как мошкара. Признание, вырванное силой, признание, которое он тут же попытался отменить. Но слова, однажды сказанные, уже не исчезают. Они висят в воздухе, меняя его состав, делая каждый вдох осознанным и немного опасным. Она не ушла. Осталась рядом. Почему? Чистейшая глупость. Он повернулся от окна, его взгляд упал на вторую кружку, всё ещё стоявшую на столе с вчерашнего дня. Её кружку. Он взял её в руки, ощутив шероховатость глины. Чистота. Всё должно быть чисто. Но мысль о том, чтобы вымыть её, показалась вдруг кощунственной. Как будто он стирал бы последнее, осязаемое доказательство того, что этот странный, выбивающий из колеи разговор действительно был. Где она сейчас? Спит? Или уже на ногах, как и я, проверяет запасы в лазарете, досаждает Ханджи своими безумными идеями? Мысль о том, чтобы увидеть её, вызвала в нем знакомое противоречие — резкий толчок ожидания и тут же накатывающее желание отвернуться, избежать, спрятаться за маской капитана. Снаружи послышались первые звуки просыпающегося штаба: скрип двери, приглушенные голоса дежурных, дальний топот копыт по мостовой. Время иллюзий истаивало. Наступало время железной дисциплины. Леви поставил кружку на место аккуратно, рядом с его собственной. Он сделал глубокий вдох, и когда выдохнул, с лица спала тень неуверенности, а в глазах застыл привычный холодный огонь. Он был капитаном Леви. Человеком, который не может позволить себе слабости. Даже если где-то глубоко внутри уже проросло семя чего-то теплого и тревожного, что он отчаянно боялся назвать по имени. Он вышел из кабинета, чтобы встретить день. И её. Его взгляд вновь и вновь возвращался к двери. Не к той, что вела наружу, к коридору, а мысленно — к её двери. Вчерашнее… висело в воздухе, как нерассеявшийся пар после грозы. Её слова. Её близость. Тишина, которая была громче любых признаний. Тот миг, прерванный Ханджи, который оставил ощущение незавершенности, недосказанности, щемящего ожидания. Он не стал дожидаться, пока корпус проснётся. Не стал придумывать предлог — проверить отчёты, обсудить план на день. Его ноги сами понесли его по знакомому коридору, и шаги его были не гневными и не бесшумными, а… просто шагами. Твёрдыми и немного торопливыми. Он подошёл к её двери и замер. Рука сама потянулась не чтобы открыть, а чтобы… постучать? Он сжал пальцы, передумал. Просто толкнул дверь, уже ожидая увидеть её — может, спящую, а может, уже в постели с растрепанными волосами, может, улыбнувшуюся ему так, как тогда. Дверь бесшумно подалась. Пустота. Идеальная, вымершая, оглушительная пустота. Заправленная кровать. Ни одной личной вещи на стуле. Стеллаж с травами и книгами — почти пуст. Словно комнату вымыли не только от пыли, но и от самой памяти о том, кто здесь жил. Он застыл на пороге, и что-то холодное и тяжёлое медленно поползло от куда-то под рёбрами к горлу. Лазарет, — пронеслось в голове первой, самой логичной мыслью. К Ханджи. Он развернулся и почти побежал, уже не скрывая шагов. Лазарет был полон утренней суетой, но её не было. Ханджи, возившаяся с пробирками, лишь удивлённо подняла очки на лоб. — Леви? Что-то случилось? — Где она? — его голос прозвучал сдавленно, не как обычно. — Кто? Лили? Не видела её с вечера. Думала, ещё спит... Он не стал слушать дальше. Столовая. Кухня. На заднем дворе, где она иногда смотрела вдаль. Нигде. Никто не видел. Тревога, острая и слепая, начала сжимать виски. Это было уже не беспокойство — это был чистый, неразбавленный страх, знакомый и ненавистный. Оставался только один человек. Тот, кто всегда знал всё. Леви не пошёл к кабинету Эрвина — он двинулся туда, как снаряд, неся перед собой эту ледяную пустоту. Он втолкнул дверь, не стуча, и замер на пороге, грудью ловя воздух. Эрвин сидел за столом. Он посмотрел вперед. Его взгляд был спокоен, почти… осведомленный. Он ждал. — Где она? — выдохнул Леви, и в его голосе не было ни ярости, ни угрозы. Только требование. Потребность узнать. Эрвин отложил перо. Медленно. Сложил руки. — Лили отбыла на рассвете. За Шину. По моему приказу. Слова повисли в воздухе, густые и нереальные. Леви молчал, обрабатывая. Его мозг отказывался складывать эти слова в смысл. Уехала. На рассвете. Пока он... пока он... — Зачем? — это прозвучало глухо, почти по-детски. — Её присутствие необходимо там. Рядом с будущей королевой. Её навыки... — Эрвин говорил ровно, но его глаза видели всё — и напряжение в плечах Леви, и тень в его глазах. — Это была срочная необходимость. — Она... она даже не... — Он не договорил. Не попрощалась. Не сказала. Вчерашний вечер, их разговор, её слова о доверии... Всё это внезапно обрело горький, ядовитый привкус. Эрвин смотрел на него, и в его взгляде была не просто холодность командира. Было понимание. И может, даже что-то вроде сожаления. — Она незаменима, Леви. Иногда приказы не оставляют времени на личные дела. Леви не ответил. Он отшатнулся, развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Он не хлопнул ею. В нём не было злости. Была только огромная, всепоглощающая пустота. Он стоял в коридоре, опершись лбом о холодный камень стены. Где-то засмеялся солдат, звякнула посуда. Мир жил своей жизнью. А его мир только что снова рухнул. И на этот раз — тихо, беззвучно, оставив после себя лишь запах её волос в памяти и ледяное ощущение предательства в груди. Эрвин наблюдал, как прямая спина капитана скрылась за дверью. Тишина, опустившаяся в кабинете, была густой и тяжёлой. Он сидел неподвижно несколько секунд. Он видел. Видел не ярость солдата, получившего новый приказ. Видел — надлом. Трещину в безупречной броне. И это было куда опаснее. С тихим вздохом, больше похожим на выдох усталости, Эрвин поднялся из-за стола. Его собственное тело ныло от недолеченных ран, напоминая о цене их выживания. Он вышел в коридор и увидел Леви в конце — он не шёл, а стоял, прислонившись лбом к холодной каменной стене, его плечи были подняты в неестественном, застывшем напряжении. Шаги Эрвина прозвучали громко в тишине. Он подошёл и остановился в шаге. — Леви, — его голос был тише обычного, без привычной командирской стали. Леви не обернулся. Не отреагировал. Будто не слышал. — Давай вернёмся и ты выслушаешь меня до конца. — Леви молчал, но против слов Эрвина не пошел. Пройдясь немного, они вернулись в кабинет. Леви сел на свое привычное место, в кресло, а взгляд его устремлен в пустоту. Эрвин смотрел на него, а потом заговорил. — Я отправил её потому, что она слишком важный актив. Её навыки врача и её влияние на людей — это стратегический ресурс. Сейчас, когда нам предстоит операция по смене власти, её присутствие здесь создает дополнительные риски. Она не солдат. Она не будет подчиняться приказам, если сочтет их аморальными. Она будет действовать исходя из своих принципов, а не из военной необходимости. В условиях, когда придется принимать жестокие решения, это неприемлемо. Я поместил её в безопасное место, где она будет выполнять другую задачу — обеспечивать лояльность нового окружения королевы и оказывать ей медицинскую поддержку. Это более рациональное использование её способностей. Твои личные чувства к ней — это твоё дело. Но как командующий, я не могу позволить, чтобы эмоции влияли на стратегические решения. Её отсутствие повышает наши шансы на успех в предстоящей операции. — Что ты имеешь ввиду, Эрвин? Мне не до твоих стратегических целей. Говори на нормальном языке. — Леви… сейчас грядут тяжёлые времена. Смена власти… А это значит, что народ будет не готов к переменам, вся гниль выйдет наружу. Повысится рост преступности. Я её уберег. Отправил к родственникам Пино. Там безопасно. Когда всё устаканится, Лили отправят в королевство, чтобы она выполнила миссию. У неё прекрасный мозг, она прекрасно справится с задачей. Вычислит тех, кому можно доверять — а кому нет, без наших вмешательств, и сохранит хорошие отношения. Нет более подходящего человека, как она. — А Ангелину ты не хотел защитить, да? Только о Лили подумал, как я погляжу. — Леви впрыскивал слова как яд. — Ангелина солдат. Она может за себя постоять. На лице у Леви заиграли желваки, он понимал, что Эрвин прав. — Леви, мы вернёмся за ней через месяц. Леви не проронил ни слова. Эрвин не выдержал и задал вопрос, что был самым сильным козырем в его рукаве. — Что ты к ней чувствуешь? Тишина. Эрвин усмехнулся, будто самому себе. — Они пришли и всё перевернули, — тихо сказал Эрвин, и это был уже не голос командующего, а голос мужчины, который понимает слишком много. — Эти девушки... Они не вписываются в наши уставы. Не подчиняются приказам. Ангелина... — он чуть помедлил, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, — ...она хоть и слушается меня, но её душа — это лесной пожар. Я могу пытаться направлять его, но не могу контролировать. А твоя... твоя Лили... впрочем, ты и сам видишь её смертельный гипноз. Леви молча смотрел на Эрвина. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки. Он сделал шаг вперёд, остановился. — Ты называешь это стратегией, — сказал — он ровно. — Я называю это разлучением с тем, кто для меня важнее всех твоих планов. Он сделал ещё шаг ближе, не отводя глаз. — Ты можешь думать, что защищаешь её. Что расставляешь фигуры. Мне всё равно. Я не позволю никому решать за неё. Ни приказами, ни рассудком. Только я. Он сделал паузу, кулаки сжал сильнее, до хруста. — Я не прошу разрешения. Если кто-то попытается мешать мне быть рядом с ней… он об этом пожалеет. Леви снова замолчал, посмотрел в пол. — Леви… Я не сомневаюсь, что ты вернёшь её. Ты всегда возвращаешь то, что считаешь своим. Но сейчас это невозможно. Леви не двинулся. — Почему? — его голос был ровным, холодным, без эмоций. — Потому что это не вопрос желания. Это вопрос времени и ситуации. Ты слишком ценен здесь. И она слишком ценна там. Любая ошибка — и никто из вас не справится. — Я сам разберусь с ошибками, — коротко ответил Леви. — Мне не нужна твоя защита. Эрвин на мгновение посмотрел на него, затем слегка кивнул. — Я знаю. И я понимаю. Но сейчас… придётся ждать. Не больше. Через месяц вернём её. Леви промолчал, его взгляд оставался на Эрвине. — И не пытайся делать глупости раньше времени. Она не солдат. Любая твоя необдуманная попытка поставить себя впереди поставит её под угрозу. — Мы оба не хотим, чтобы с ней что-то случилось. Этот мир грязен. И кто, как не ты, это знаешь.. Леви сжал кулаки, но не ответил. Его молчание было ответом само по себе. — Хорошо, — тихо сказал он наконец, почти шепотом, — через месяц. Эрвин кивнул, сделал шаг назад и спокойно вернулся к столу. Тишина снова повисла в комнате, но теперь она была иной — напряжённой, собранной, полной невысказанных обещаний и угроз. Леви вышел из кабинета. Дверь осталась открытой. Он опёрся спиной в стену. Тело напряжено, руки сжаты в кулаки. «Через месяц», — пробормотал он про себя. Никаких слов, никаких эмоций. Просто факт. Он двинулся по коридору. Шаги точные, ровные. Солдаты проходили мимо, не замечая его. Не было ни суеты, ни раздумий. Только план. Леви думал о Лили. Что она делает, где она сейчас. И о том, что за месяц он вернёт её. Никакой паники. Только подготовка. Он проверял в голове каждый вариант. Каждый возможный риск. И уже строил следующий шаг. — Через месяц, — снова тихо сказал он себе. — И всё. Коридор пустел. Леви шёл, тихо, точно, как всегда. Внутри не было чувств. Только цель.

***

Воздух густой от запаха дешевого кофе, тушенки. Тишина в столовой была гнетущей, непривычной. Ряды за столами казались реже. Свободные места кричали об отсутствии тех, кто всегда сидел на них раньше. Конни, с темными кругами под глазами, молча ковырял вилкой в каше. Он сидел один там, где раньше всегда сидели впятером. — Хоть бы соль достать кто-нибудь догадался, — пробормотал он себе под нос. В ответ — лишь тишина. Он посмотрел на пустое место напротив и резко отодвинул тарелку. Дверь со скрипом открывается. В столовую входит Леви. Разговоры затихают на полсекунды, потом возобновляются с новой силой, но уже тише. Он молча берет свою порцию — ту же кашу и крепкий чай — и садится за отдельный стол. Его присутствие создает невидимый барьер. Внезапно дверь распахивается снова. Появляется Ханджи, её волосы всклокочены, очки съехали на кончик носа. Она вся светится. — Нашла! Я, кажется, нашла коррекцию между длиной шейных позвонков и точкой введения токсина! Её взгляд падает на Леви. — Леви! Мне нужны твои люди для эксперимента! Всего-то нужно поймать парочку титанов поменьше... Леви, не глядя на неё, отпивает чай. — Нет. — Но... — Ты слышала слово «нет»? Оно имеет определённое значение. Обычно означает отказ. Ханджи вздыхает и плюхается за свой стол, продолжая бормотать что-то про «невежд» и «прорыв в науке». Через несколько минут врывается Эрен, его лицо горит решимостью. — Капитан! Я готов к тренировкам! Дайте мне задание на сегодня! Я буду отрабатывать маневры до полного изнеможения! Микаса появляется за его спиной как тень, молчаливая и готовая ко всему. Леви ставит кружку с глухим стуком. — Йегер. Твоё рвение похвально. Иди на конюшню. Будешь чистить стойла. Все. Эрен замирает с открытым ртом. — Но... титаны... атака... — Лошади — наш главный транспорт. Без них мы все станем легкой добычей. Это и есть твоё задание на сегодня. Понятно? Эрен, понурив голову. — Так точно... Жан хихикает за своим столом. — Ну что, герой, бери вилы и вперёд, спасать человечество. Эрен бросает на него злой взгляд, но под строгим взглядом Эрен молча разворачивается и уходит, сопровождаемый Микасой. Леви встает. В столовой снова воцаряется тишина. — Построение через пятнадцать минут. Все, кроме Йегера. Он занят общественно-полезным трудом. Он выходит, оставляя за собой вздохи облегчения и ворчание. Конни нагибается, тихо шепча Саше. — Хорошо, что он хоть в настроении сегодня. А то мог бы и конюшню заставить нас всех убирать. Саша, вставая, ответила ему, чуть смеясь. — Молчи и быстрее иди. Опоздаешь — будешь отжиматься до ужина. Столовая пустеет, оставляя после себя лишь грязные миски и густой запах очередного дня, полного тяжёлой работы и суровой дисциплины.

***

Две недели спустя. Холодный утренний воздух кусал за щёки. Ряды разведчиков стояли по стойке «смирно», их дыхание превращалось в легкий пар. Пустота в строю была заметна как шрамы. Леви обходил строй, его шаги мерные, взгляд холодный и оценивающий. Он останавливался перед каждым солдатом на секунду, заставляя их внутренне сжиматься. — Плечи расправить, — его голос прорезал утреннюю тишину, как лезвие. — Спину держать ровно. Вы что, на похороны пришли? Или забыли, за что сражаетесь? Он дошел до Ангелины. Она стояла безупречно прямо, подбородок поднят, взгляд устремлён вперёд, но в её глазах была пустота. Тень былой дерзости исчезла. Леви остановился напротив неё. Все замерли. — Солдат. Отчет о готовности к дневным патрулям. Ангелина сделала шаг вперед, её голос прозвучал громко и чётко,как заученная мантра. — Отряд готов к выполнению задачи, капитан. Снаряжение проверено, УПМ заряжены. Леви смотрел на неё несколько секунд, его лицо не выражало никаких эмоций. — Твои стропы на правом бедре ослаблены. Привести в порядок. Немедленно. В строю кто-то сглотнул. Это была мелочь, на которую Леви обычно не обращал бы внимания. Но сегодня — обращал. Ангелина, не меняя выражения лица, одним точным движением подтянула стропы крепления маневрового оборудования на бедре. — Исправлено, капитан. — И смени хват, — добавил он тише, так, чтобы слышала только она. — Иначе при первом же манёвре сорвешь себе пальцы. Небрежность ведёт к смерти. Тебе это должно быть известно. В её глазах на мгновение мелькнуло что-то живое — боль или осознание. Но она лишь еще прямее выпрямила спину. — Так точно. Спасибо, капитан. Леви кивнул и прошел дальше, продолжая обход. Но всё поняли. Это был не просто выговор. Это было напоминание, им. Что небрежность — это роскошь, которую они больше не могут себе позволить. Что каждый должен держаться вместе, быть идеальным, чтобы выжить. И чтобы память о тех, кого нет, не оказалась напрасной. Построение закончилось. Леви отдал короткие, ясные приказы. Отряды начали расходиться. Ангелина осталась стоять на секунду дольше всех, поправляя хват на рукоятях своих маневровых устройств. Её пальцы сжали металл так крепко, что костяшки побелели.

***

Вечер. Ангелина отрабатывала удары по манекену, её движения были резкими, отточенными, но в них сквозила какая-то лихорадочная энергия. Спустя несколько минут она заметила, что за ней наблюдают. Леви стоял в тени арсенала, его руки были скрещены на груди, а лицо оставалось невозмутимым. Она опустила меч, вытирая пот со лба. — Капитан? Он молча вышел из тени, его взгляд скользнул по манекену, затем вернулся к ней. — Ты бьешь так, будто хочешь убить не титана, а свои мысли. Это неэффективно. Ангелина потупила взгляд. — Просто отрабатываю технику, капитан. — Техника требует хладнокровия, — отрезал Леви. — А не ярости. Он продолжил. — Эрвин проинформировал тебя раньше меня. Это не было вопросом. Это было констатацией факта. Ангелина вздрогнула, затем кивнула, сжимая рукоять меча. — Да, капитан. О возвращении... через месяц. Леви несколько секунд молча смотрел на неё, оценивая. — И теперь ты решила, что должна за этот месяц переделать всю работу корпуса? Или, может, в одиночку отбить Шиганшину у титанов? В его голосе не было насмешки, лишь холодная констатация абсурда. — Нет, капитан. Я... — она запнулась, ища слова. — Твоя задача — выполнять приказы. Не опережать их. Не хорони себя раньше времени. Она вернётся — и будет злится на тебя за то что не даёшь себе время на отдых. Понятно? Его слова были жёсткими, но в них сквозил странный, суровый смысл. Он не утешал её. Он ставил ей цель — выжить. Чтобы было ради кого возвращаться. Ангелина выпрямилась, взгляд её снова стал собранным и твёрдым. — Так точно, капитан. Поняла. — Убери снаряжение. И иди отдыхать. Завтра в пять утра построение. Не опаздывать. — Есть! Леви развернулся и ушёл, не оглядываясь. Ангелина посмотрела ему вслед, затем на свое лезвие. Она аккуратно протерла клинок и повесила его на стойку. Её движения стали спокойнее, увереннее. Теперь у неё был не просто срок. У неё был приказ — дожить и дождаться.

***

***

***

Неделя спустя. Воздух в Разведкорпусе всё ещё был густ, но острая, режущая боль постепенно начала сменяться тупой, привычной тяжестью. Жизнь, как всегда, брала своё. Раны — как физические, так и душевные — медленно затягивались, оставляя после себя шрамы и уроки. Столовая по утрам уже не была такой безмолвной. Слышался сдержанный гул голосов, изредка прерываемый сухими, лаконичными командами Леви. Он стал ещё более непроницаемым, ещё более требовательным. Его безупречная форма стала своего рода броней, щитом от любой попытки проникнуть внутрь. Он не позволял себе ни малейшей слабости, выжигая в себе и других любое проявление эмоций, которое могло бы привести к ошибке. Он был живым воплощением дисциплины, холодным, цель которого была одна — дождаться того дня. И заставить дождаться других. Ангелина и Эрвин существовали в пространстве тихих, почти незаметных для постороннего глаза договорённостей. Их взаимодействие стало другим — не только командующий и солдат, но два человека, связанные заботой. Он больше не смотрел на неё просто как на ценного солдата. В его взгляде, когда она приходила просто поговорить, читалось доверие и… что-то ещё, глубоко запрятанное, что он сам не решался назвать. Она, в свою очередь, искала его взгляд в трудные моменты, и крошечный, почти незаметный кивок Эрвина значил для неё больше, чем слова одобрения от кого бы то ни было. Между ними протянулись невидимые нитки понимания, крепкие, как железо. Ханджи погрузилась в работу с ещё большим, почти маниакальным упорством. Её лаборатория была завалена чертежами и образцами. Она могла не спать сутками, бормоча себе под нос формулы и гипотезы. Её знаменитый энтузиазм приобрёл новый, более острый и целеустремлённый оттенок. Каждая неудача не расстраивала, а лишь подстёгивала её. Она словно пыталась найти ответ на все вопросы разом, создать такое оружие, которое раз и навсегда положило бы конец всем потерям. В её глазах горел огонь учёного, который видел в трагедии не повод для скорби, а вызов. Эрен стал тише. Его слепая ярость сменилась сосредоточенной, обжигающей холодом решимостью. Он тренировался до изнеможения, но теперь не для того, чтобы доказать что-то другим, а чтобы быть готовым. Готовым к тому дню, когда его сила понадобится по-настоящему. Микаса оставалась его тенью, но в её молчаливой поддержке стало больше тревоги. Она видела, как он сжигает себя изнутри, и была бессильна остановить это. Жан и Конни пытались вернуть в отряд крупицы нормальности. Их тихие шутки, пусть и несмешные, пусть и пресекаемые взглядом Леви, были попыткой напомнить всем, что они всё ещё люди. Что кроме войны и смерти есть что-то ещё. Неделя прошла без громких событий. Не было вылазок, не было титанов у стен. Но это затишье было обманчивым. Каждый в корпусе чувствовал — это не конец, а лишь передышка. Время, чтобы перевести дух, зализать раны и приготовиться к следующему рывку вперёд. К следующей экспедиции. И каждый готовился к этому по-своему: кто-то — затачивая клинки, кто-то — строя планы, а кто-то — просто пытаясь вспомнить, как это — жить без постоянной боли в груди. Леви сидел в своем кабинете, как обычно попивая чай из её трав, и расписывал очередные отчёты. Его тишину прервал стук. — Войдите, — чуть холоднее сказал он. — Привет, тебе посылка, — в проходе, облокотившись на косяк, стояла Ханджи. — От кого? — подняв взгляд от бумаг, сказал Леви. — Понятия не имею, почтальон гарнизона дал и ушел. — Давай сюда и вали, четырехглазая. Ханджи протянула странный сверток и скрылась, оставляя Леви в одиночестве. Медленно раскрывая посылку, его пальцы дёрнулись, как от удара током. Там красовалась белая ткань. Взяв в руки её, он сразу понял, от кого подарок. Он осмотрел водолазку. Запах ударил в нос, и он потянулся, чтобы вдохнуть его. Прикрыв глаза, он почувствовал сильный запах ванили с нотками трав. В свертке он заметил записку и, отложив главное, принялся читать.

На улице становится всё прохладнее.

Меня нет рядом, но обещание я сдержала.

Смотри не заболей.

Твоя «Ведьма.»

***

Леви тяжело вздохнул. Он сидел несколько минут, неподвижно сжимая в руках мягкую ткань. Ванильно-травяной аромат, такой знакомый и такой неуместный здесь, в его стерильном кабинете, медленно наполнял пространство, растворяя запах бумаг и чернил. Он поднес ткань к лицу, снова вдыхая этот запах. Это был не просто парфюм. Это был запах её кожи, её волос, той самой тишины, что царила вокруг неё. Запах спокойствия, которого ему так не хватало. Его пальцы сжали ткань так, что костяшки побелели. В груди что-то сжалось — не боль, а что-то острое и щемящее. Он резко отложил подарок, будто обжёгшись. «Смотри не заболей». Простая, почти бытовая фраза. Но в её устах она звучала как заклинание. Как обещание вернуться и лично удостовериться, что он жив и цел. Наглая ведьма. Решила, что может вот так, на расстоянии, диктовать ему, капитану Леви, условия его же выживания. Он взял записку, намереваясь смять её и выбросить. Но вместо этого его пальцы аккуратно разгладили бумагу. Он перечитал слова ещё раз. И ещё. Затем он медленно, почти нерешительно, снял свой привычный форменный китель и натянул водолазку через голову. Ткань оказалась на удивление мягкой и тёплой. Она сидела идеально, будто была сшита специально для него. И это уничтожало изнутри. Он замер, прислушиваясь к себе. Гнев? Нет. Раздражение? Тоже нет. Было лишь странное, непривычное тепло, разливавшееся по телу, и проникающий запах ванили, который, казалось, отгонял прочь тени пустого кабинета. Он снова взялся за отчёты. Но теперь его движения стали чуть менее резкими, а взгляд на цифры и строчки — чуть менее суровым. На его лице, обычно напряжённом, появилась едва заметная складка у губ, которую никто, даже он сам, не назвал бы улыбкой. Он работал. А вокруг него витал призрак присутствия той, что обещала вернуться. И впервые за долгое время его одиночество не было таким всепоглощающим. Оно было наполнено тихим, настойчивым ожиданием. И запахом ванили.

***

Леви дорабатывал последний отчет, когда часы пробили полночь. Он отложил перо, потянулся, и его движения были чуть менее резкими, чем обычно. Мягкая ткань водолазки нежно касалась кожи, а ее запах, сладкий и устойчивый, стал уже привычным фоном за прошедшие несколько дней. Он погасил свечу и подошел к окну. Ночь за стеклом была тихой и ясной. Никакой суеты, никаких тревожных сигналов. Только холодный лунный свет на пустом плацу и редкие огни в окнах казарм. Разведкорпус спал. Мир, насколько это было возможно в их мире, спал. Его взгляд упал на вторую кружку, стоявшую на столе. Чуть грязную. Он так и не вымыл её. Она стояла там, как немой свидетель, как доказательство того, что тишина между ним и кем-то еще может быть не пустой, а наполненной смыслом. Он повернулся от окна и потушил последнюю лампу. В кабинете воцарилась тьма, нарушаемая лишь слабым светом луны. Он не зажег свет в спальне, разделся в темноте и лег на широкую кровать. Одежду, включая водолазку, аккуратно сложил на стул. Он лежал на спине, глядя в потолок, и ждал. Ждал привычного нашествия образов — павших товарищей, кровавого тумана сражений, пустоты, что грызла изнутри. Но вместо этого в памяти всплыло иное: её спокойные руки, перевязывающие рану. Теплый пар от чашки с травами. И ее слова, тихие, но отчетливые: «В твоей тишине больше смысла, чем в криках». «Смотри не заболей». Околдовала... Разместила в его голове целый гарнизон тихих, настойчивых мыслей. Он перевернулся на бок. Воздух в комнате был холодным, одеяло — тонким. Но ему не было холодно. Где-то на краю сознания, слабый, но устойчивый, витал ванильно-травяной шлейф. Он был на стуле, в сложенной одежде, но казалось, что он исходит от самой темноты, окутывая его, как невидимое одеяло. Снаружи послышались мерные шаги ночного патруля. Скрип замка, приглушенный окрик смены караула. Знакомые, убаюкивающие звуки рутины. Мысли, обычно острые и колючие, начали медленно терять свою ярость, уступая место простой физической усталости. Дыхание выровнялось. Веки стали тяжелыми. Впервые за долгое время Леви уснул быстро. Без борьбы. Без кошмаров. Его последней осознанной мыслью было не ощущение пустоты, а странное, тихое ощущение… присутствия. Как будто кто-то молча стоял на страже его сна. А утром его разбудил не собственный внутренний будильник отчаяния, а первые лучи солнца в окно и далекий, но уже слышимый лязг оружия на плацу. Новый день начинался. Обычный. Тяжелый. Но не невыносимый. Он встал, умылся ледяной водой, облачился в свою обычную форму. Но поверх, под кителем, снова натянул ту самую водолазку. Ткань была мягкой и теплой. Выпив чай, он вышел из кабинета, чтобы встретить день. Его шаги были такими же точными, взгляд — таким же острым. Он был капитаном Леви. Человеком из стали. Но сегодня сталь, казалось, была не такой ледяной на ощупь. Неделя в Разведкорпусе пролетела в едином, отлаженном ритме, напоминающем работу сложного механизма. Воздух был наполнен не паникой, а сконцентрированной целеустремленностью. Каждый винтик этой машины — от рядового солдата до капитана — знал свое место и свою задачу. Понедельник. Четкие линии. Леви проводил утреннее построение. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по шеренгам солдат. Он отдавал короткие, ясные приказы по отработке манёвров в городских условиях. Никаких лишних слов. Никаких эмоций. Только железная дисциплина и ожидание беспрекословного выполнения. Ангелина стояла в строю, сливаясь с остальными. Её поза была безупречной, взгляд устремлен вперед, гордо. Ничто не выдавало в ней ничего, кроме солдата, готового к выполнению приказа. Когда Леви проходил мимо, его взгляд на секунду задержался на её затянутых ремнях УПМ — идеально, ни на миллиметр не ослаблены. Он молча кивнул понимая чья была помощь и двинулся дальше. Вторник. Стратегия и план. Эрвин и Леви часами пропадали в кабинете, сверяя карты и схемы перемещения войск. Их диалог был лишен всякой личной окраски. — Военная полиция усилит гарнизон у особняка Рейсс, — голос Эрвина был ровным, деловым. — Значит, входим с восточного фасада. Там слепые зоны, — отвечал Леви, тыча пальцем в карту. — Моя группа обеспечит прикрытие. Они были двумя частями одного механизма — мозгом и лезвием. Среда. Рутина. Ангелина была на всех общих тренировках. Она отрабатывала броски, маневры, стрельбу с той же яростной самоотдачей, что и все, но без истеричного надрыва. Её энергия была направлена внутрь, на сдерживание той бури, что бушевала под маской невозмутимости. В столовой она сидела с другими солдатами, молча ковыряя вилкой в тарелке, изредка отвечая на вопросы односложным кивком. Четверг. Молчаливая поддержка. После отбоя Леви застал её в пустом спортзале. Она не рубила манекены в ярости, а просто сидела на скамье, смотря на свои руки. Он остановился в дверях, наблюдая. Затем, не говоря ни слова, бросил ей сверток с тугой повязкой для запястий — её старые были уже истрепаны. Она поймала, кивнула в знак благодарности, и он удалился. Никаких разговоров. Никаких упреков. Просто молчаливое понимание того, что каждый справляется со своей болью как может. Они оба тосковали. Пятница. Общая цель. Эрвин провёл общий инструктаж. Он стоял перед строем, его фигура была воплощением уверенности. Он говорил о долге, о будущем человечества, о необходимости этого шага. Его слова были обращены ко всем, его взгляд скользил по лицам солдат, но задерживаясь на Ангелине дольше, чем на других. Она слушала, вцепившись в ремень рукояти меча, её лицо было каменным. В этот момент она была не его близким человеком, а одним из многих, кому предстояло выполнить приказ. Суббота. Последние приготовления. Штаб гудел, как улей. Чистили снаряжение, точили клинки, проверяли каждую заклепку на УПМ. Леви лично инспектировал готовность, его критический взгляд не упускал ни одной мелочи. Ангелина помогала Ханджи упаковывать медикаменты в полевые аптечки, её движения были точными и быстрыми. Никаких личных разговоров. Только работа. Воскресенье. Затишье. Вечером перед операцией в штабе воцарилась тишина. Солдаты писали письма, молились или просто пытались уснуть. Леви стоял у своего окна, глядя на темнеющее небо. Его мысли были далеко. Он думал о предстоящем штурме, о расчетах, о том, как минимизировать потери. Его взгляд упал на Ангелину, которая в одиночестве пересекала плац, направляясь в казармы. Её спина была прямой, шаги — уверенными. Она была солдатом. Одним из его солдат. И завтра ей, как и всем им, предстояло сделать то, что должно быть сделано. Он отвернулся от окна. Личные чувства к Лили, привязанности — всё это было роскошью, на которую у него не было права сейчас. Он был капитаном. И его задачей было вести их к победе. Даже ценой их жизней. Даже ценой своей.

***

***

***

Лили. Четыре недели назад. Солнце уже поднялось выше, окрашивая поля в теплые золотые тона, когда повозка, наконец, замедлила ход у скромного, но ухоженного домика на окраине небольшого поселения за стеной Шина. Воздух здесь пахнет иначе — не порохом, лошадьми и страхом, а дымком из трубы, свежеиспеченным хлебом и землей. Тишина была оглушительной после постоянного гула штаба. Майк, молчаливый, как всегда, лишь кивнул на дом, помогая мне выгрузить нехилый рюкзак. Дверь скрипнула, и на пороге появилась пожилая женщина с добрыми, умными глазами и седыми волосами, убранными в пучок. Она выглядела именно так, как я представляла себе родственницу того самого солдата — Пино, если не ошибаюсь. В её взгляде не было ни капли удивления, лишь спокойное ожидание. — Лили? — спросила она, и голос ее звучал как шелест страниц старой книги. — Меня зовут Ильза. Эрвин предупредил о твоем приезде. Проходи, дорогая. Дом был маленьким, но невероятно уютным. Пахло травами, воском и чем-то домашним. На столе стоял свежий каравай хлеба и кувшин с молоком. — Спасибо, что приняли меня, — сказала я, чувствуя себя неловким гостем, принесшим в этот мирный уголок отголоски войны и интриг. — Пустяки, — отмахнулась она, указывая мне на стул. — Места хватит. А старым костям всегда приятно иметь компанию. Особенно такую… интересную. Ее взгляд скользнул по моим рукам, по шраму на запястье, который я не успела скрыть платком. Она всё видела. И всё понимала. В её тихой мудрости не было осуждения, лишь глубокий, безмолвный интерес. Так начались мои дни у тёти Ильзы. Дни, наполненные непривычной тишиной. Я помогала Ильзе по хозяйству. Собирала травы в саду, сушила их, готовила мази и настойки для местных жителей, которые стали потихоньку ко мне наведываться — с больной спиной, кашлем, старыми ранами. Я была для них не «врачом из Разведкорпуса», а просто Лили, новой знахаркой, помощницей Ильзы. Ночи были тяжелее. В тишине, нарушаемой лишь треском досок в камине, меня настигали воспоминания. Крики. Запах крови. Пустые глаза Петры. Стальная хватка Леви на моём плече и немой ужас в его взгляде, когда он тащил меня от тела Пино… Его слова на экспедиции : «Ты меня слышишь?! Ты хоть понимаешь, что…» И моё ледяное: «Извини». Я сжимала под одеялом кулаки, чувствуя, как по щекам текут предательские слезы. Я скучала по ним. По чувству нужности. По его молчаливому, тяжелому присутствию. По Ангелине, чья яростная энергия заряжала всех вокруг. Даже по истерикам Ханджи. Однажды вечером, сидя у камина с Ильзой за вышиванием водолазки Леви, я не выдержала. — Они думают, что я сбежала? — тихо спросила я, глядя на огонь. Ильза отложила свою прялку. — Эрвин сказал, что ты выполняешь важную, секретную миссию для короны. Для будущей королевы, — ответила она спокойно. — Для них ты не сбежала. Ты — на задании. Как и всегда. Её слова должны были утешить, но они лишь усилили горечь. Я была на задании. Но это задание ощущалось как побег. Побег от боли, которую я представляла в глазах Леви… Ангелины. От ответственности, которую не смогла нести. Прошла неделя. Затем другая. Я научилась печь вкусный хлеб, различать голоса птиц в саду и понимать, о чём молчаливо говорит та или иная травинка в моих руках. Много времени тратила в лесу, мне нужно было вернуть энергию. Былую силу. И у меня получилось. Но я также научилась скрывать тоску, что грызла меня изнутри. Я стала мастером молчаливой улыбки и спокойных ответов. Как-то раз ко мне пришел местный мальчишка с глубокой занозой в ладони. Пока я аккуратно извлекала её, он, стиснув зубы, спросил. — Правда, что ты из тех, кто за стенами с титанами дерётся? Я взглянула на него. Его глаза горели не страхом, а любопытством и смутным восхищением. — Дерётся…? Нет я «спасаю». — коротко кивнула я. — И… не страшно? — Страшно, — ответила я честно, обрабатывая ранку. — Но когда рядом твои товарищи, страх отступает. Он уступает место долгу. Он задумался, а потом сказал. — Я тоже хочу в Разведкорпус, когда вырасту. Чтобы защищать людей. В тот момент я поняла, что Эрвин был прав, отправляя меня сюда. Это место, эти люди — они были тем, ради чего мы сражались. Ради их мирного неба над головой, ради простых разговоров у камина, ради мальчишек, которые мечтают стать героями, не понимая всей цены этого героизма. Утром я достала маленький, тщательно упакованный сверток. Там лежала та самая водолазка. Я не надевала её здесь. Её запах, смешавшийся с запахом дыма и крови, был бы слишком резким контрастом для этого тихого дома. Но иногда я просто прикасалась к ткани, вспоминая его кабинет. Его молчаливое «Спасибо» за чай. Нашу странную, прерванную беседу. Его сдавленное «Чёртова дура…». Я не знала, что ждало меня впереди. Коронация. Возвращение. Его реакция… Но сейчас, глядя на пламя в камине и слушая мерное постукивание прялки Ильзы, я дала себе слово. Я вернусь не той же сломленной тенью, что уехала. Я вернусь сильнее. Ради них. Ради него. Ради того, чтобы его тишина никогда больше не наполнялась ужасом от мысли, что он может меня потерять. Я заканчиваю эту запись в своем дневнике. Завтра — новый день. Возможно, приедет гонец от Эрвина. А пока… а пока я буду ждать. И помнить. Тишина в доме тёти Ильзы была целительной, но мои руки, привыкшие к действию, скучали по работе. Мысль о предстоящей коронации не давала мне покоя. Я не могла явиться туда в походной форме или в простом платье. Эрвин ведь просил. Мне нужно было что то моё... Не милое, а уверенное и что то из собственного достоинства. Идея созрела сама собой — классический костюм. Безупречный, строгий, символизирующий не роскошь, а силу, собранность и профессионализм. Как-то утром, за завтраком, я собралась с духом. — Тётя Ильза, у меня к вам странная просьба, — начала я, откладывая кусок хлеба с медом. Старушка подняла на меня внимательный взгляд. — Говори, красавица. — У вас нет ли случайно швейной машинки? Или хотя бы старого, но еще годного ручного станка? Иголок, ниток… Мне нужно кое-что сшить. Ильза улыбнулась, и в её глазах вспыхнул озорной огонек. — Для тебя, Лили, найдется. На чердаке пылится раритет моей матери. Немного застоилась, но сердце у неё золотое. Поможешь спустить вниз? Мы вдвоём выгрузили на кухню чугунную старушку прошлого века. Я вычистила её от пыли, смазала механизмы, вставила новую иглу. Машинка ожила с благодарным, ровным постукиванием. На следующий день я отправилась на рынок в ближайший городок. После шума и суеты штаба здешняя рыночная площадь показалась островком безмятежности. Я бродила между рядами, трогая ткани пальцами. Мне нужна была не просто белая материя. Мне нужна была ткань с характером — плотная, хорошо драпирующаяся, держащая форму, но не грубая. Я нашла ее у старьевщика. Лён с тончайшей шелковой нитью, благородного молочного оттенка, не кричащий, но уверенный в себе. К нему — подкладочную ткань цвета слоновой кости и тончайшую белую шерсть для штанов. «Ненавижу юбки.» Вернувшись, я расстелила выкройки на большом кухонном столе. Ильза, прихлебывая чай, наблюдала за мной с нескрываемым интересом. — Никогда не думала, что в Разведкорпусе учат еще и на портных, — заметила она. — Нас учат выживать, тётя Ильза, — улыбнулась я, выкраивая детали пиджака. — А умению создать себе одежду — я освоила еще с детства. Работа закипела. Отмерять, резать, сметывать. Ровный гул машинки стал саундтреком моих дней. Я шила с той же точностью, с какой оперировала — каждый шов был безупречен, каждая линия выверена. Пиджак я делала приталенным, с острыми плечами, подчеркивающими линию талии и придающими строгости. V-образный вырез должен был говорить не о кокетстве, а о открытости и решимости. Когда основное было готово, настал черед самой сложной части — примерка. Я стояла перед зеркалом в обновке, и сердце забилось чаще. Костюм сидел идеально, как вторая кожа. Он не скрывал меня, а подчеркивал, создавая новый, неизвестный мне до сих пор образ — сильной, собранной, неоспоримой женщины. Осталось дело за малым — обувь. Мои прочные сапоги никак не сочетались с этим нарядом. Нужны были каблуки. Высокие, но устойчивые. Элегантные, но не вычурные. Ильза наблюдала за моими муками выбора молча, а потом удалилась в свою комнату. Через некоторое время она вышла, держа в руках аккуратную картонную коробку, извлеченную из самого дальнего угла шкафа. — Носи, — просто сказала она, открывая крышку. Внутри, на мягкой ткани, лежали туфли-лодочки. Белоснежная кожа, изящный десяти-сантиметровый сумасшедший тонкий и острый каблук, идеально сохранившиеся, хотя их век явно был не мал. Они пахли нафталином и историей. — Это… Это же антиквариат, тётя Ильза! Я не могу… — Можешь, — перебила она меня мягко, но твердо. — Я надела их в день своей свадьбы. Прошла в них к алтарю, а потом танцевала в них до утра. В них много счастья. И они ждали тебя. Посмотри, какой у них характер. Они не сломались. Они выдержали всё. Как и ты. Они тебе подходят. Я с благоговением прикоснулась к гладкой коже. Это был не просто подарок. Это была передача эстафеты. От одной сильной женщины — другой. В день отъезда я надела свой новый костюм и те самые туфли. Зеркало отражало незнакомую мне женщину — элегантную, неуязвимую, с прямым позвоночником и ясным взглядом. Белый пиджак лежал по фигуре безупречно, штаны подчеркивали строгость линий, а каблуки давали невероятную уверенность. Ильза, увидев меня, всплеснула руками, а потом смахнула скупую слезу. — Стой. Ильза ушла и вернулась со шкатулкой. Протянула мне ожерелье из жемчуга в три ряда. Он напоминал мне что то наподобие чёкера, облегал шею. И такое же кольцо. Видимо это был комплект. Я смотрела на неё ошарашено, отказывалась но её слезы и мольба взять всё же оказались сильнее. — Иди и возвращайся с победой, дитя моё. И помни — какая бы буря ни бушевала снаружи, внутри ты всегда должна оставаться такой же цельной и прекрасной, как в этот день. Я обняла её крепко, чувствуя, как тепло тех самых свадебных туфель и сила этой женщины переходят в меня. Я была готова. Готова вернуться. Готова встретиться с ним. Готова к коронации. В своём новом, белом, безупречном облике. У калитки послышался четкий, знакомый стук копыт о булыжник. Не торопясь, я отложила чашку с недопитым чаем. Сердце забилось чаще, но не от страха — от предвкушения. — Кажется, за тобой, дорогая, — тихо произнесла Ильза, глядя в окно. В её голосе читалась легкая грусть и огромная гордость. Я кивнула, сделала последний глоток и поднялась. Плед, лежавший на коленях, мягко соскользнул на пол. Я поправила безупречную линию пиджака, провела ладонью по гладкой ткани штанов, ощущая под пальцами уверенность каждой нити. Белые лодочки тёти Ильзы тихо постукивали по половицам, отмеряя мои твердые, размеренные шаги к двери. Я открыла её, и первый луч утреннего солнца ударил мне в лицо, заставив на мгновение сощуриться. Я вышла на порог, и мир замер. У калитки, на взмыленном коне, сидел гонец из Разведкорпуса — молодой солдат, чье имя я с трудом припоминала. Он был покрыт пылью дорог, лицо его было усталым и серьезным. Увидев меня, он замер с поднятой рукой, готовый постучать. Его рот приоткрылся от изумления. Он явно ожидал увидеть ту же Лили — в спортивках и форменной рубашке, в медицинском халате, маске и перчатках, возможно, уставшую, с землистым оттенком лица после всех пережитых ужасов. Перед ним стояла незнакомая женщина. Женщина в безупречном белом костюме, который сидел на ней так, словко его шили лучшие портные из столицы. Ткань ловила солнечные лучи, отбрасывая мягкое сияние. V-образный вырез подчеркивал строгость и элегантность, а не кокетство. Штаны идеальной длины прикрывали щиколотки в тех самых белых лодочках, которые выглядели одновременно хрупко и невероятно устойчиво. Но больше всего его, кажется, поразил не прикид. Он смотрел на моё лицо. На прямую спину. На спокойный, уверенный взгляд, в котором не осталось и тени той опустошенности, что была при отъезде. Я была не тенью, а самым настоящим, живым человеком, излучавшим тихую, непоколебимую силу. — Д-доктор Лили? — наконец выдохнул он, и его голос дрогнул, сбитый с толку этим преображением. — Вполне возможно, — я позволила себе легкую, едва уловимую улыбку. — Приказ от командира Эрвина? Он молча, завороженно кивнул, не в силах отвести глаз, и протянул свернутый в трубку конверт с печатью Разведкорпуса. Я приняла его, наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Он вздрогнул, будто от удара током. — Коронация… сегодня, через три часа, — проговорил он, наконец найдя в себе силы говорить связно. — Мне приказано сопроводить вас в тронный зал. Лошадь для вас приготовлена. — Прекрасно, — мой голос прозвучал ровно и спокойно, без тени волнения. — Дай мне минуту. Я повернулась и вошла в дом, чтобы попрощаться с Ильзой. Краем глаза я заметила, как гонец всё ещё сидел в седле, неподвижно, как вкопанный, уставившись на то место, где я только что стояла. Он медленно покачал головой, будто пытаясь стряхнуть с себя видение, и принялся нервно поправлять уздечку своей лошади, явно сбитый с толку и ошеломленный. Он ожидал увидеть сломленного медика. А вместо этого встретил королеву в белом костюме. И, судя по его лицу, это зрелище впечатлило его куда больше, чем любое сражение с титанами.

***

Мы передвигались в тишине. Я думала о Эрвине. Проклинала его. Конечно в шутку но я была зла. Уже спустя неделю сколько я была здесь я поняла что он обвел меня вокруг пальца. Он просто вышвырнул меня куда подальше на месяц. Не пришел никто за мной после трех дней пребывания здесь и я не отправилась в королевство. А это значит он соврал. Я искала плюсы. Но такое поведение в мой адрес неприемлемо. И я ему всё выскажу. Если надо врежу. И мне плевать.

***

Повозка, предоставленная гонцом, была куда комфортнее той, на которой я уезжала. Но каждая кочка на дороге отзывалась в моем теле напряжением. Не от страха. От ожидания. Белая ткань костюма казалась доспехами, а стук каблуков по мостовой — боем барабанов перед битвой. Но это была моя битва. За место среди них. За право стоять там не как тень, а как равная. Тронный зал уже был полон. Гул голосов, перешептывания, церемониальные возгласы — всё сливалось в сплошной гулкий шум под высокими сводами. Солдаты Разведкорпуса стояли отдельным, строгим строем, резко контрастируя с пестрой толпой знати и горожан. Их зелёные плащи были темным, мрачным пятном в этом море светлых одежд. Я вошла не с парадного входа, а через боковую дверь, как и договорилась с гонцом. И на мгновение замерла на пороге, давая глазам привыкнуть к свету и позволяя собравшимся заметить меня. Первыми меня увидели рядовые разведчики. Кто-то неуверенно ткнул локтем соседа. Шепот прошел по их строю, как ветер по полю. Они смотрели на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось полное недоумение. Их «врач», всегда появлявшаяся в запачканном кровью халате или походной форме, стояла перед ними в белоснежном, безупречно сидящем костюме, от которого исходила аура такой уверенности и силы, что они невольно выпрямились по струнке. Но вот по залу пронесся шепот: «Смотри, это же доктор Лили!». И головы стали поворачиваться ко мне. И тогда я увидела их. Ангелина стояла рядом с Эрвином, в парадном мундире, но её осанка выдавала привычную готовность к бою. Её взгляд скользнул по мне, сначала машинально, а потом… её, глаза округлились. Она буквально отшатнулась на полшага, рука инстинктивно потянулась ко рту. Потом её лицо озарила такая яркая, сияющая улыбка, что оно стало похоже на солнце. Она не закричала, не бросилась ко мне — мы были солдатами на публике. Но она подмигнула мне так преувеличенно и радостно, что я чуть не фыркнула. Её взгляд кричал: «Богиня! Я же говорила!». И в нём читалась неподдельная, буйная радость за меня. Эрвин, стоявший рядом, лишь слегка приподнял бровь. Никакого удивления, лишь холодная, оценивающая удовлетворенность стратега, чей расчет оправдался на все сто. Его губы тронула едва заметная улыбка, и он кивнул мне почти невидимо, одобрительно. Он видел не просто женщину в красивом наряде. Он видел инструмент, идеально вписавшийся в нужную ему картину. А потом… потом мой взгляд нашел его. Леви стоял чуть в стороне, в своей привычной позе — руки скрещены на груди, спина прямая, лицо — непроницаемая маска. Он смотрел прямо на меня, и его серые глаза, обычно холодные и пустые, были прикованы ко мне с такой интенсивностью, что, казалось, прожигали дыру в воздухе. Когда нашлись взгляды, он не отвел его. Не моргнул. Его брови чуть сдвинулись, не в недовольстве, а в выражении глубочайшей, шокированной концентрации. Он медленно, с ног до головы, окинул меня взглядом, оценивающим, сканирующим, как он оценивал состояние своего снаряжения перед вылазкой. Он видел каждую деталь: идеальную посадку пиджака на талии, острые плечи, V-образный вырез, белизну туфель. Его взгляд задержался на моих распущенных волосах, уложенных мягкими волнами, потом вернулся к моему лицу. Его собственное лицо не дрогнуло, но я увидела, как напряглась его челюсть, как сжались кулаки, лежащие на груди. В его позе не было ни капли расслабленности — он был собран, как пружина. Он не улыбнулся. Не кивнул. Он просто… смотрел. И в его взгляде не было ни капли привычного раздражения или холодности. Было чистое, незамутненное, оглушительное изумление. Смешанное с чем-то ещё, что заставляло мое сердце бешено колотиться. С чем-то, что выглядело как… признание. И желание. Жгучее и не скрытое. Он словно видел меня впервые. Видел не врача, не «ведьму», не солдата. А женщину. Сильную, прекрасную и опасную. Он медленно, почти незаметно, выпрямился, опустив руки по швам. Это было бессознательное движение, дань уважения. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то глубоко внутри. В этот момент грянули торжественные фанфары, возвещая о начале церемонии. Зал ахнул и затих, всё взоры устремились к трону. Все — кроме одного. Леви еще на секунду задержал на мне свой тяжелый, горящий взгляд, прежде чем с железной волей заставить себя повернуться к происходящему. Но я знала. Я чувствовала его взгляд на себе даже спиной. Чувствовала, как он прожигает ткань моего пиджака. Мой новый вид выдержал первое испытание. И самое главное. Я выпрямила спину и подняла подбородок, глядя на Хисторию, но всем существом ощущая его внимание. Он был здесь. Он видел. И в тишине тронного зала между нами повис немой, оглушительный диалог, понятный только нам двоим. Торжественные фанфары смолкли, уступив место голосу церемониймейстера, возвещавшего о появлении Хистории. Воздух в зале застыл, наполненный почтительным трепетом. Но моё внимание было разделено. Я видела, как юная королева, облаченная в тяжелые парчовые одеяния, делает свои первые шаги к трону. Видела, как на её обычно мягком лице застыла маска царственного спокойствия, за которой скрывался океан страха и ответственности. Но краем глаза, всем существом, я ощущала его. Леви. Его взгляд был физическим прикосновением к моей спине, к затылку, к оголенной коже у выреза пиджака. Он не сводил с меня глаз. Это было уже не изумление. Это было пристальное, почти невыносимое изучение. Как будто он пытался разгадать код, прочитать карту, разобрать по винтикам сложнейший механизм, который вдруг предстал перед ним в новом, ослепительном свете. Церемония текла своим чередом. Клятвы, речи, алкоголь и символические жесты. Я стояла неподвижно, как и все, но внутри всё пело. Каждый его невысказанный вопрос, каждый луч его внимания был для меня громче любых королевских указов. Когда Хистория, наконец, заняла свое место на троне, и зал взорвался аплодисментами, началась неформальная для меня вечеринка что ли. Толпа зашевелилась, придворный устремился к подножию трона, чтобы выразить почтение новой королеве. И именно в этот момент он начал движение. Леви не пошел, как всё. Он начал свой путь ко мне, как хищник, начинающий охоту — медленно, целенаправленно, обходя группы людей с той же безразличной эффективностью, с какой обходил на поле боя груды камней. Его взгляд не отрывался от меня ни на секунду. Люди расступались перед ним, инстинктивно чувствуя исходящую от него концентрацию и силу. Ангелина, стоявшая рядом со мной, тихо свистнула сквозь зубы. — Ну, кажется, ты произвела фурор, подруга, — прошептала она, не отводя восхищенного взгляда от приближающегося капитана. — Смотри, он идет сюда. Кажется, он или убьет тебя, или... Нет, он точно хочет тебя убить. Удачи. Она отступила на шаг, растворяясь в толпе, чтобы оставить нас одних. «Предательница.» И вот он остановился передо мной. Близко. Слишком близко для субординации. Я вынуждена была слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Воздух между нами сгустился, стал упругим, заряженным. Он молчал несколько секунд, его глаза, серые и бездонные, сканировали мое лицо, будто ища следы, знакомые черты под этим новым, ослепительным фасадом. — Ведьма, — наконец произнес он. Его голос был низким, хриплым, лишенным привычной металлической повелительности. В нём было что-то другое. Что-то сдавленное, удивленное, почти... обожженное. — Леви, — кивнула я, и мой собственный голос прозвучал на удивление спокойно. Его взгляд упал на ткань моего пиджака, скользнул по моим плечам. — Это что? — спросил он, но в его тоне не было насмешки. Был чистый, неподдельный интерес, смешанный с легким раздражением, будто я загадала ему загадку, которую он не мог решить. — Это… одежда, Леви. Это для новой миссии, — ответила я, позволяя легкой улыбке тронуть уголки губ. Он снова замолчал, его глаза на мгновение задержались на моих губах, а затем снова поднялись к моим глазам. — Ты... — он запнулся, что было для него крайне нехарактерно. Он искал слова. — Ты выглядишь... Он не закончил. Вместо этого его рука, быстрая и точная, как всегда, потянулась вперед. Я замерла, ожидая, что он схватит меня за запястье, как делал это всегда, когда был зол или взволнован. Но нет. Его пальцы, одетые в перчатку, нежно, почти неуверенно коснулись обшлага моего белого пиджака. Он провел подушечками пальцев по шву, ощущая качество ткани, безупречную строчку. Это было нежное, почти интимное прикосновение, полное невысказанного вопроса. — ...Непривычно, — наконец выдохнул он, отводя руку, будто обжегшись. В его глазах бушевала война. Война между привычной холодностью и чем-то новым, ярким и тревожным, что я в нём разожгла. Он снова сжал кулаки, но теперь это выглядело как попытка обрести контроль не надо мной, а над самим собой. — Эрвин сообщил о твоей «миссии» — сменил он тему, его голос снова стал жестче, деловитее. — Но и наш лазарет завален работой. Отчёты ждут. — Я уже в курсе, Леви. Приступаю к обязанностям сразу по возвращении в штаб, — ответила я, наслаждаясь его смятением. Он кивнул, резко, почти механически. Его взгляд снова скользнул по мне, с ног до головы, задерживаясь на белых каблуках. — Убери это, — вдруг буркнул он. — Мешает работать. И, развернувшись, он ушел так же быстро и бесшумно, как и появился, оставив после себя вихрь противоречивых эмоций и ощущение невыносимого напряжения. Я знала, что он имел в виду не каблуки. Он имел в виду всю меня. Этот новый образ. Силу, которую он от меня чувствовал. Он пытался загнать меня обратно в удобные для него рамки. Вернуть в знакомую колею. Но было уже поздно. Он видел. И он уже не мог этого забыть. А я стояла, ощущая на щеке тепло от его прикосновения к пиджаку и сжимая в кармане маленький, невидимый амулет — уверенность в том, что игра только начинается. И на этот раз я буду играть по своим правилам.

***

Вечером я была измучена кажется от макушки до кончиков пальцев. Я общалась с каждым человеком отсюда. Встретилась с Эрвином что бы доложить и высказать своё мнение. Пообщалась с Хисторией, поддержала, и ей кажется стало легче. Она попросила заходить к ней как можно чаще по возможности. Сделала мне кучу комплиментов и пообещала создать более удобные и хорошие условия для врачей и улучшить их медицину. Всех разведчиков направили по своим комнатам что бы они отдохнули до завтрашнего ухода в штаб. Я хоть и была уставшей как собака но сон не шёл и я вышла во двор. Усталость прошла в миг как только я увидела Ангелину на качеле. И поковыляла до нее босиком держа каблуки в руках. — Ээй, что за красотка ко мне идёт? — Вашей маме зять не нужен? — Бросила она делая смешную гримасу. Я посмеялась от души и села к ней. — Ты выглядела бесподобной сегодня. Я в ахуе была честно с тебя. — Спасибо малышка. Я старалась. — Улыбнувшись сказала я. Мы поговорили ещё часик, кажется ни о чём и вот в моменте она говорит. — Ахуеть хочешь? Я прищурилась улыбаясь. — А когда нет, конечно хочу. — Я с Эрвином встречаюсь… — Очень тихо бросила она. Я резко встала с качели. — Чё чё ты щас сказала?! — Я говорю с Эрвином встречаюсь… — Меня месяц не было! МЕСЯЦ. А ты уже встречаешься, можно и мне так? Ангелина посмеялась. — Рассказывай давай, мне интересно. — бросила я. — Ну… он поцеловал меня… сказал мне о том что времени мало и он не хочет тратить его в пустую. Мол мир может забрать его в любой момент и он больше не хочет оставаться одним, хочет видеть меня всегда перед собой. Что я его якорь. Ангелина рассказала все подробно и я слушала не перебивая оставляя главный вопрос под конец. Закончив рассказ я бросила слова в ветер. — Ебались? — ЛИЛИ! — Я спрашиваю вы «ебались»? — Нет конечно… рано ещё.. — Это самое главное. Будь умнее и не отдавайся так сразу, понимаю хочется но терпи. Мы опять посмеялись и поговорив о мечтах ещё немного решили разойтись по комнатам что бы отдохнуть. Я зашла в комнату. Поставила каблуки на пол осторожно и подошла к торшеру. Не хотелось яркого света. Теплый мягкий свет окутал комнату. Повернув голову я вздрогнула. — Господи… ты меня напугал. А если бы я сразу начала раздеваться не включая свет? Он молчал. А его взгляд все ещё цепкий. — Чай предложить не могу… Мы не в штабе. Бросила я махнув руками. — Я не за чаем пришел, ведьма. — А зачем? — Спросила я ожидающе — Комплимент сделать. — Да ну… У тебя была возможность днём. — Выпалила я. — Лишние уши. Он был прав… Я молчала. — Ты выглядишь потрясающе. Правда. — Спасибо. Я не знала что ещё ему можно было сказать. Наша последняя встреча была слишком интимной… В ней было слишком много вопросов. — Я думал о тебе… — Сказал он приближаясь ко мне, не как на церемонии. Он шёл медленно будто сам боялся. — Я… да к чёрту это всё. Он положил руку на голову чуть трогая виски. — Леви, ты можешь сказать мне всё. Я тебя не осужу. Я искренне переживала за него. — У нас есть незаконченное дело. — Убрав руку с головы теперь он смотрел чётко в глаза. — А? Я сделала вид что я дура. Мне хотелось спросить ещё что нибудь но не успела. Он впился в мои губы, точно. Сначала пытался быть осторожным, будто боялся что я отвергну. Но я ответила. С тем же напором. Он зарыл свою руку мне в волосы. А вторая притянула настолько близко и сильно что кажется ещё немного и ткань затрещит. Он был сдержанным. А мне хотелось его настоящим, открытым. Мне хотелось видеть хаос что творится у него внутри. Я углубила поцелуй, вложила туда всё что ощущала. Страсть, невыносимое ожидание. Руки легли на его голову, но не надолго. Одна переместилась на шею а другая чуть оттягивала его за волосы. Я прикусила его губу. И вот он отдался ситуации. Не отрываясь друг от друга, он сделал пару шагов вперёд прижимая меня к стене, подложив ладонь под макушку что бы я не ударилась. Прошлая сдержанность пропала и он усилил поцелуй уже с новыми чувствами. Я ощущала всё его терпение которое прямо сейчас разбилось словно бокал вина, расплёскивая всё вокруг багровым цветом. Мы отстранилась друг от друга со сбитым дыханием жадно глотая воздух. Он прижался лбом к моему. — Ты понимаешь, что делаешь со мной? — тихо спросил он, сжав мои плечи, чтобы я не смогла отступить. Хотя мне итак не было куда. Я лишь кивнула, слишком захваченная дыханием, чтобы ответить словами. — Ты слишком… другая, — пробормотал Леви, его губы скользнули по моей шее ели касаясь. — С тобой нет правил. Я почувствовала, как его рука снова переместилась в мои волосы, удерживая, но уже не сдерживая. Его поцелуй стал глубже, властнее, и я отдала ему всё, что могла: терпение, которое он так долго хранил, и страсть, что копилась внутри. Он остановился лишь на мгновение, уткнувшись носом в мою ключицу, дыхание смешалось. — Чёрт… — пробормотал он, почти шёпотом, — я не могу… — Не можешь что? — тихо спросила я. Он сжал мои руки сильнее, глаза сверлили меня. — Не могу больше притворяться. С тобой… я теряю контроль. Я улыбнулась, почти непроизвольно, чувствуя, как его сдержанность рушится, как будто он позволяет себе быть настоящим только рядом со мной. Он снова прижался ко мне, медленно, но уже с новой решимостью, губы налетели на мои, а руки крепко удерживали, как будто боясь отпустить. И в этом поцелуе было всё: долгожданное освобождение, терпение, которое лопнуло, и необузданная страсть, что теперь текла между нами. — Сама виновата… — Бросил он отстранившись. Я улыбнулась вскидывая брови — Что? В чём это? И вот я увидела… улыбку. Впервые долгую и только для меня. — Во всём, ведьма. — Сказал он поправляя мою прядь волос за ухо. — Если тебя кто то тронет. Я убью его. Без колебаний. — Взгляд потемнел показывая степень его серьёзности. Он не сказал «ты мне нравишься» или «я люблю тебя». Но эти слова имели больше веса. Однозначно. Он протянул меня за плечи втягивая в объятия будто в последний раз. Положил голову на мою макушку. Утыкаясь ему в грудь я лишь проронила. — И что дальше? Кто мы друг для друга? Он отстранился но не сильно. Посмотрел на меня с той своей бездонной серьезностью, в которой таяли все мои вселенные. — Ты — моя. Я — твой. Всё. Его пальцы сжали мою руку, и в этом простом жесте был договор крепче любой клятвы. Это не нуждалось в объяснениях. Это был закон. Его закон. Для нас двоих. — И что мы скажем другим разведчикам? Мне было интересно услышать его ответ, от этого зависело всё для меня. — Разведчикам? — сказал он, не отводя взгляда. — Скажем… ничего. — Его голос был ровный, твёрдый. — Это наше. Но и скрывать что то я тоже не собираюсь. Я кивнула ему улыбаясь нежно. Он смотрел, долго. Он не мог сказать эти слова по типу: «я скучал по этому» но лицо говорило за него само. В тот же миг он снова затянул меня в поцелуй, но уже в нежном. Мне наверное хотелось утонить в этом океане эйфории навеки. — Ты меня сейчас съешь. Бросила я отстранившись. — Я не умею быть осторожным. И тебе нужно было не уходить тогда. Он посмотрел мне в глаза. — У тебя зрачки расширены. Я сразу прикрыла веки. Я молилась. « Пожалуйста хоть бы ты был тупым. Хоть бы ты был тупым..» Я знала он смотрит. Нужно было срочно перевести тему. — Пойдем чай своруем… — Что? Ты в своём уме? Мы в королевстве, ведьма. Я открыла глаза. — Вот именно, Леви. Я ведьма. Когда у тебя ещё появится шанс украсть чай из королевства со мной? Он тяжело вздохнул. — Давай, будет весело. — И опасно. И некрасиво. — Нет Леви, это будет красиво но невоспитанно. — Сказала я подмигнув. Выйдя в коридор я сказала шепотом. — Сними обувь. — Я вижу у тебя есть опыт. Ты ещё и воровка. Я посмотрела на него невозмутимо но он всё же снял обувь. Мы направились по коридору, я была спереди аккуратно держа его руку переплетённой с моей. Вдруг я услышала звук. Но он отреагировал быстрее. Потянул и мы спрятались за угол. Я с трудом сдерживала смех. Казалось ещё немного и мой лошадиный рёв услышит весь Трост, но он прикрыл мой рот рукой с явно недовольным лицом. Звуки прекратились и мы продолжили путь дальше, но спереди уже был он. «Это кто из нас ещё вор..» Дойдя до кухни мы принялись искать чай. Я нечаянно уронила миску на пол. Она крутилась по полу с грохотом. А я просто стояла и смотрела на неё прикрыв рот рукой, на лице уже были слёзы от того как я пыталась не заржать. — Ведьма! — Зашипел Леви. Я подняла взгляд на него. И теперь мы оба смотрели на миску что уже почти остановила свой движ- Париж по полу. И я уже не выдержала. Эта картина была слишком смешной. Я расхохоталась и тут же рука накрыла мой рот. — Молчи. Нам нужен кипяток. — Он пытался держать лицо но ему тоже было смешно. Это было видно по глазам. Я выкрала две кружки а Леви — чайник с водой. Послышался звук военного полицейского. — Эй, кто это там. Мы ринулись в мою комнату. Зайдя в неё закрыли дверь на ключ и я посмеялась от души. А потом выпалила. — Леви зачем нам две кружки и кипяток если мы не нашли чай? — весело промолвила я. — Нашли. Магическим образом он помахал травами передо мной. «Нихуя себе..» — Ого… Я заварила чай, села на подоконник свисая ногами а он облокотился об оконный край. Мы пили молча. Мы вдвоём любили тишину. Да и с ним, она только лишь утешала. Мне не хотелось что бы он уходил. Но это было необходимо. Посидев ещё немного и поболтав мы попрощались. У порога он поцеловал меня в висок и скрылся. Было странно. Я представляла его иначе в отношениях…