Заклятье 845-го

***

Лили. Дверь «Свистящей бочки» захлопнулась за нами, отрезая от внешнего мира. Воздух был густым от перегара, табачного дыма и гремучей смеси запахов дешёвого вискаря и жареной дичи. Ангелина, скинув на вешалку мокрый плащ, тут же оскалилась в знакомой ухмылке. — Ну, с богом! — гаркнула она в сторону бара, сметая с пути зазевавшегося посетителя. — Две бутылки самого ядрёного из того, что есть! «Бляяяя, начинается…» Бармен, мужик с лицом, как помятая бумага, лишь кивнул, без лишних слов доставая из-под стола две неопознанные бутылки без этикетки. Я, стараясь сохранить остатки элегантности, протиснулась за столик в углу, едва избежав контакта с липкой поверхностью. — Малышка, может, всё-таки начать с чего-то более легкого, например вина? — попыталась я вставить слово, но она уже наливала что-то мутное и подозрительно пахнущее в два громадных стакана. — Легкого? Легкого выпьешь с Леви а со мной надо грешить! — она звонко чокнулась со мной, расплёскивая половину на стол. — За нас, грешных, красивых, и их неверных. За нас блядей и ахуенных. Первый глоток обжёг горло, словно кислота. Я скривилась, выдохнув пламя. Ангелина же осушила стакан одним махом и с удовлетворённым вздохом грохнула его на стол. — О-хо-хо! Вот это говно! Наше! — она тут же налила себе ещё, её глаза уже блестели мутным огоньком. — Ну бля Лили, ты не меняешься! Давай, выпей. Как всегда отстаёшь. От второй порции мир заиграл мягкими, расплывчатыми красками. Моя докторская сдержанность начала трещать по швам, уступая место чему-то тёплому, развязному и безумно весёлому! Ангелина подхватила с пьяным энтузиазмом, ткнув пальцем в воздух. — На хуй всех! На хуй остальных! На хуй… на хуй титанов! И особенно на хуй этого продавца, который говорит, что штаны — не женская хуйня! Мы залились истерическим, дурацким смехом, привлекая недоумённые взгляды. Я уже не помнила, когда последний раз смеялась так, до слёз, до боли в животе. — Я в хлам. — выдохнула я, смахивая слезу. — Я вся трясусь. Кажется, мы конкретно набухались в слюни. — В слюни? — Ангелина возмущённо подняла бровь, качнулась и едва не грохнулась со стула. — Да мы только начали, слабачка! Эй, мужик! — она повернулась к бармену. — Ещё две! И чтоб на этот раз аж пиздец как вставило! Новые бутылки были встречены нами ликующими возгласами. Третий стакан окончательно стёр границы. Я, кажется, пыталась объяснить Ангелине теорию относительности на примере того, как быстро бежит вискарь из бутылки, а она в это время пыталась нарисовать углём на столе неприличную картинку, изображающую Главнокомандующего с ней в постели. Мы смеялись кажется минут двадцать с этого.

***

— Ты знаешь, — она внезапно обмякла, положив голову на стол рядом с лужей от напитка. — Ты… ты единственная, кто не смотрит на меня как на кусок мяса. Как на солдата. Для тебя я… просто Ангелина, наверное... Но если прям по чесноку то кто я для тебя…? Я поймала себя на том, что глажу её растрёпанные волосы. — Ты для меня — лучшая подруга во всей этой ебучей вселенной, ты мне как сестра — выпалила я с той самой пьяной откровенностью, которой стыдишься наутро. — И если с тобой что-то случится, я лично приду в Ад и вытащу тебя за жопу обратно. Она подняла на меня мокрые от слёз глаза и ухмыльнулась. — Обязательно приходи. Там, наверное, скучно как в желудке титана. Без тебя. Мы допили остатки, уже не разбирая, что именно льём в себя. Мир плыл, качался и был на удивление прекрасен. Мы были две дуры, набухавшиеся в хламину, в каком-то вонючем пабе, на краю света. И в этот момент это было абсолютным, идеальным, пьяным счастьем. Наше пьяное бахвальство прервал грубый тон прямо над нами. — Эй, красотки, вам одним таким не скучно? Я медленно подняла взгляд. Над нашим столом стояли двое. Не местные, не солдаты. Слишком грязные вещи, слишком внимательные, трезвые глаза. Хищники. Ангелина, не поворачивая головы, лениво махнула рукой, как отмахиваются от назойливой мухи. — Заняты. Один из них, коренастый, с лицом, на котором читались все дурные привычки округа, усмехнулся. — Серьёзно? И кто же эти счастливчики, что пустили таких… прелестных дам одних в такое место? Небось, какие-нибудь торговцы-недотёпы. Ангелина резко обернулась к нему, её пьяный взгляд внезапно стал острым и колким. — Торговцы? — она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что мужик невольно отступил на шаг. — Ты вообще в своём уме? Сиди ровно и не позорься. Её мужчина — Леви Аккерман. Да, тот самый. Тот, кто вырежет целый отряд титанов. Если он узнает, что ты к ней приставал, он не станет с тобой драться. Он просто возьмёт швабру и выебет тебя ею а потом помоет этим пол. Вместе с тобой. Она выдержала паузу, давая словам врезаться в сознание, а потом ткнула большим пальцем в свою грудь. — А мой — Эрвин Смит. Глава Разведкорпуса. Тот, кто посылает нас всех на смерть и спит по четыре часа в сутки, потому что в его голове постоянно крутятся планы, от которых у обычных людей вроде тебя плавится мозг. И да, — она наклонилась, и её голос стал тише, но от этого только опаснее, — он именно тот, кто пускает меня в такие места. Потому что он знает, что я, в отличие от тебя, из любого дерьма выйду сухой и прирежу любого. Понятна разница, амёба? Они слушали, не перебивая. Их наглые ухмылки сползли с лиц, сменившись каменными, нечитаемыми масками. Они переглянулись. И в этом взгляде было не удивление и не страх. Была холодная, мгновенная оценка. Подтверждение ценной цели. Они кивнули и скрылись — Видала как я их? — Гордо бросила Ангелина мне чуть качая головой. — Ангелина мы уходим. — Внутри меня горела тревога. Нужно было не уходить а бежать. — Что?! Нет! Мы только начали. — буркнула Ангелина. — Ангелина… Мы были в стельку пьяны но по моему одному « Ангелина» она всё поняла. Нам что то угрожает. И теперь это почувствовала и она. Мы оплатили бармену хорошую сумму. Вышли быстро, максимально незаметно. Но было уже поздно. Кто то больно схватил меня за волосы, казалось что вот вот и с меня снимут скальп. Я почувствовала ели уловимый аромат клофелина. — АНГЕЛИНА, НЕ ДЫШИ!! — Крикнула я но резко тряпка с силой вжалась мне в лицо. Я вдохнула… Мир сузился до пронзительного химического запаха, застилающего глаза. Последнее, что я увидела, — Ангелина, пытающаяся подняться и рухнувшая на пол, её ударили по голове. А потом — только тьма.

***

Я очнулась на холодном полу. В одном лишь нижнем белье. Адреналин вскочил и у меня началась паника. Ангелина лежала рядом без сознания в таком же виде как и я. В моих глазах полная дерелезация. Я попыталась доковылять до неё на коленях но спустя несколько метров со стуком упала. На моей шее были кандалы с цепью. Как на собаке. Я сорвалась на крик. Даже вопль. Страх бил по всему телу. Я заплакала. Плакала и кричала что бы разбудить Ангелину. А в голове лишь только «Только не рабство… Только не рабство…». Понимая свое бессилие на данный момент, я рухнула на бок свернувшись калачиком. Нужно было что то придумать… Но слезы предательски лились не давая возможности мозгу сфокусироваться на проблеме.

***

Прошло примерно два часа. Я перепробовала всё возможное. Вырвать кандалы с шеи, оторвать цепь. Кричать. Всё что я могла сделать я перепробовала. Но это было безуспешно. И вот наконец она открыла глаза… Я сидела в углу пытаясь согреться и смотрела на неё безысходно. Её реакция была более бурной чем моя. А действия агрессивнее. — Малышка… Но она не слышала меня. — Ангелина… Она наконец взглянула на меня. — Не пытайся. Я уже пробовала. Она молча в миг ослабла, осознавая ситуацию. Скользнула по стене и начала плакать. — Слезы не помогут. Возьми себя в руки. Мы выберемся… — ГДЕ МЫ МАТЬ ТВОЮ? — Она закричала а потом запищала. — Я не знаю малышка. Но все будет хорошо. Обещаю. — Что нам делать? — Спросила она. — Пока не знаю. Но когда сюда войдут, не рыпайся, не дерись, это только всё усугубит. Она кивнула мне и каждая осталась наедине с мыслями Мне хотелось обнять её. Но я не могла. Конченная цепь. Её слёзы и мои мысли прервал звон железной двери. В помещение вошли трое мужчин. Я сглотнула и сжалась. Ангелина хотела как дикое животное напасть, но всё же послушалась меня и сидела спокойно. Они смотрели на нас но общались между собой. — Осмотри их. Скажешь девственницы или нет. — Бросил какой то высокий брюнет. — С какой начнем? — Другой мужчина хлопнул в ладоши и с хищной улыбкой обратился к своим «Кентам». — С этой. — Третий зеленоглазый указал на меня пальцем. — Орала как псина час. Мурашки покрыли каждый уголок моего тела. « Как они будут проверять что я девственница?… Я ведь девственница…» Мужчина что хлопнул в ладоши медленно подошел ко мне и открыл ключом мои кандалы. Схватил за плечо и отбросил в сторону. Я упала с грохотом об каменный пол. Ангелина вскрикнула. — ЗАКРОЙ ПАСТЬ! — Этот козёл брюнет влепил ей настолько сильную пощечину что она ударилась об стену. — ХВАТИТ! ПРОШУ ВАС!! — Я вопила поддавшись панике. Это помещение залилось нашими с Ангелиной криками и гулом в пространстве от их ударов. Ангелину грубо схватили за волосы заставляя поднять голову вверх. — Смотри и слушай меня, мразь. Еще один писк и твоей подружке будет не сладко. — Он говорил ей это на ухо но так что это слышала и я. — Пошел ты. Ублюдок. — Выпалила она. — Да? — Ну хорошо. Я пыталась выбраться из хватки второго мужчины как в один миг второй подошел и со всей силы поднял меня на руки и кинул на пол как вещь. Потом удар по ребрам. Еще один по солнечному сплетению. Я начала задыхаться. Глаза сами по себе закатились от боли. Я видела её лицо. Видела как в глазах читалось угрызение совести. Сопротивляться я уже не могла и меня закинули на плечо как мешок с картошкой. Черные пятна в глазах почти не давали мне понять куда меня ведут но когда меня кинули на койку я наконец увидела помещение. Комната, обычная. Как казарма но в ней была только темная аура и энергетика. Меня привязали к кровати. Я пыталась освободиться но их шесть рук были явно сильнее. Один из них потянулся за шприцом. Резкая пронзительная боль в вену а потом тело отказало. Нет не анестезия. Это было другое. «Неужели наркотик…» Я всё видела, понимала. Но разговаривать не могла. Буквы не клеились. Они общались между собой но это для меня это было как в тумане… Как под водой. С меня стянули трусы и начали осматривать. Это было больно, не было ни капли осторожности. Единственное что я расслышала чётко было: « Девственница.» И туман полностью поглотил меня…

***

Сознание вернулось ко мне волной тошноты и ломоты во всём теле. Холод. Резкий, цементный холод под щекой. Я лежала лицом на липком, влажном полу. И сначала не поняла, что не так. Потом осознание ударило, как ножом под рёбра — оголённая кожа, стянутая в грубых кружевах, шелк, скользкий и мерзкий, на бёдрах. Я рванулась подняться, и мир опрокинулся. Адская боль в висках, в каждом мускуле. На мне было платье. Кричаще-алое, короткое, с глубоким вырезом, обнажающим синяки на груди. Тонкие бретельки впивались в плечи. И больше ничего. Только холод и эта ужасная, унизительная одежда, в которой я была похожа на выставленный на показ товар. Я была одна. — Ангелина? — моё горло выдало хриплый, чужой шёпот. — Ангелина?! Тишина. Глухая, давящая тишина камеры. Она была пуста. Напротив — голая стена, на которой кто-то процарапал кривые линии, отсчитывая дни. Или часы. Я была одна. Нас разъединили. Паника, острая и слепая, сжала горло. Я попыталась встать, но тело не слушалось. Ноги были ватными, подкашивались в немыслимо высоких каблуках, надетых на меня. Я поползла к стене, к железной двери, ударяясь коленями о бетон. Цепь на шее отозвалась привычным, унизительным звоном, короткая, не дающая дотянуться дальше чем на метр от стены. — ПОМОГИТЕ! — сорвался крик. — Где она?! Верните её! В ответ — лишь гулкое эхо моих же слов. Часы тянулись, сливаясь в сутки. А может, прошло всего несколько минут. Время потеряло смысл. Дверь открылась. Вошли двое. Не те, что были в пабе. Другие. С пустыми, отработанными до автоматизма лицами. — Жри, — один швырнул к моим ногам жесткую корку хлеба и поставил кружку с мутной жидкостью, от которой пахло затхлостью. Я не двинулась с места, уставившись на них воспалённым взглядом. — Где моя подруга? Удар плетью по спине был настолько резким и точным, что я рухнула на пол, захлёбываясь воздухом. Боль разлилась жгучим пятном по всей лопатке. — Тебя не спрашивают. Ты ешь, когда дают. С того дня началась новая, отточенная жестокость. Они приходили по расписанию. Один — высокий, с руками как молот, другой — поменьше, с холодными глазами крысы. «Уроки». Меня заставляли вставать на эти каблуки. Падать. Снова вставать. Удар палкой по ногам. — Выше голову, шлюха. Ты же породистая. Должна выглядеть дорого.

***

Меня били по спине, по бёдрам, по животу. Любое неповиновение, любая попытка спросить про Ангелину, любой намёк на сопротивление карался мгновенно и безжалостно. Но лицо — никогда. Ни одного шрама, ни одной царапины. Только фарфоровая бледность и синяки под глазами от недосыпа и голода. — Лицо — твой капитал, — шипел тот, что поменьше, приставляя к моей щеке холодное лезвие ножа. — Испортишь — выбросим как мусор. Кормили раз в день. Почти всегда — тот же чёрствый хлеб и мутная вода. Иногда — жидкая похлёбка с плесневелым запахом. Рёбра проступали под кожей, тело слабело с каждым днём, но они следили, чтобы я не умерла. Чтобы товар не испортился. Однажды дверь открылась, и вошёл незнакомец в дорогом костюме. Он молча обошёл меня, изучая, как скот на рынке. Его взгляд скользнул по синякам на ногах, задержался на лице. — Накормите её получше, — бросил он тем, кто его сопровождал. — Через три дня я хочу её. — Слушаюсь, — кивнул брюнет, тот самый из паба. — Как и докладывали, она — чиста. Девственница. И… породистая. Незнакомец поднял бровь. — Подтвердилось? — Наш человек в Разведкорпусе дал окончательный ответ. «Наш человек…? В развед корпусе есть крыса. — Пронеслось в моей голове» — Её любовник — капитан Леви Аккерман. Самый сильный воин человечества. — В голосе брюнета звучала зловещая гордость. — Он её ещё не трогал. Держал на расстоянии, они недавно вместе, но сейчас у них из-за этих двух настоящий переполох. Это повышает её ценность в разы. Незнакомец медленно кивнул, и на его губах появилась тонкая, жадная улыбка. — Идеально. Её будут продавать не просто как невинность. Её будут продавать как трофей, который Леви Аккерман так и не смог взять. Как его личное поражение. Приведите её в порядок. Уберите следы побоев. Я хочу, чтобы она сияла. Они ушли. Я осталась сидеть на холодном полу, обхватив колени руками. Платье алело вокруг меня как свежая кровь. Слова звенели в ушах: «породистая», «трофей», «личное поражение». Моё тело, моя жизнь, моя связь с Леви — всё это превратили в разменную монету, в историю для продажи. Я закрыла глаза, прижавшись лбом к коленям. Слёз не было. Была только ледяная, всепоглощающая ярость. И тихий, беззвучный шёпот в темноте. «Я убью вас всех. Я вас всех убью». Дверь захлопнулась, оставив меня в гробовой тишине. Слова «Леви Аккерман» висели в спёртом воздухе, как ядовитый газ. Они знали. Они знали не просто его имя — они знали про наши с ним отношения. Про эту хрупкую, никому не видимую нить между нами. И теперь превращали её в оружие. В приманку.

***

Следующие дни стали адом наизнанку. Пытки не прекратились — они видоизменились. Теперь это были не просто удары. Это была «подготовка». Меня отмыли ледяной водой с жёстким мылом, которое разъедало кожу. Синяки на теле старательно мазали каким-то вонючим зеленоватым гелем, который притуплял боль, но не саму память о ней. Кормили всё так же скудно, но теперь в тарелке иногда появлялось протухшее яйцо или кусок жилистого мяса — «для тонуса», как язвительно пояснил один из пидарасов. Ко мне приставили «тренера» — молчаливую женщину с глазами мёртвой рыбы. Она заставляла меня часами стоять на этих шпильках, отрабатывать походку, смотреть в пол при виде мужчины. — Взгляд опущен. Руки скрещены. Дыши глубже, грудь должна быть привлекательной, — её монотонный голос действовал на нервы хуже крика. Я молчала. Я выполняла. Я копила ярость, как копят драгоценность, зарывая её глубоко внутри, под слоем показного послушания. Каждый удар, каждое унижение я мысленно записывала в долгий, кровавый список. Слова о Леви повисли в воздухе ядовитым туманом. Они не просто знали. Они вывернули наизнанку самое сокровенное, самое хрупкое, что у меня было, и превратили в товар. В историю для продажи. «Трофей Леви Аккермана». От этой мысли сводило челюсти, а в груди клокотала такая ненависть, что, кажется, могла бы прожечь сталь. Но ненависть была роскошью. Прямо сейчас главным и единственным врагом был страх. Он сковал внутренности ледяными тисками, заставлял сердце биться в бешеном, неровном ритме, похожем на предсмертную аритмию. Где Ангелина? Жива ли? Что с ней делают? Мысли о ней были хуже любых плетей — они били по самому уязвимому, по тому, что не защитить ни руками, ни яростью. Дверь открылась, прервав мой беззвучный диалог с отчаянием. Вошли те двое. Высокий с руками-молотами и тот, поменьше, с глазами крысы. Так и назвала его. Сегодня у них был особый, деловой вид. — Встать, — бросил Крыса. Я попыталась подняться, ватные ноги подкосились, и я грузно рухнула на колени, цепляясь за холодный бетон пальцами. Высокий вздохнул с преувеличенным раздражением, шагнул ко мне и схватил за волосы, болезненно заломив голову назад. — Тебя же учили, шлюха. На ноги. Стоять. Как породистая кобыла перед выводом на аукцион. Он рывком поднял меня и оттолкнул к стене. Я едва удержалась, впиваясь ногтями в шершавый камень. — Осмотр, — коротко сказал Крыса, и его холодные пальцы скользнули по моему плечу, вдоль линии рёбер. Я замерла, дыхание перехватило. Каждое прикосновение было осквернением, жгучим и унизительным. — Синяки сходят. Но не все. Нужно ускорить. Высокий кивнул, и его рука сжалась в кулак. Я инстинктивно вжалась в стену, закрываясь. — Нет… подождите… Удар в живот был стремительным и точным. Воздух вышел из лёгких со свистом, мир на секунду пропал, заполненный белой, горячей болью. Я сложилась пополам, но упасть не дали. Крыса поддержал меня под локоть с показной, садистской заботой. — Дыши, красавица. Кровь должна циркулировать. Разгоняем гематомы, — прошипел он мне в ухо. Второй удар пришёлся по спине, чуть ниже лопаток. Третий — по бёдрам, жёстко, методично. Я не кричала. Я пыталась не дышать, задерживать воздух, чтобы боль не рвалась наружу воплем. В горле стоял ком, слёзы текли сами по себе, предательские, горячие ручьи по грязной коже. — Всё, хватит, — сказал Крыса, и избиение прекратилось так же внезапно, как и началось. — Теперь процедуры. Меня поволокли по коридору в другую комнату. Там стояла цинковая ванна, наполненная ледяной, мутной водой. Пахло хлоркой и чем-то кислым. — Очищаем, — бросил Высокий и с силой окунул меня в эту жижу с головой. Я захлебнулась, ледяной шок парализовал, вода с хлоркой обожгла глаза и нос. Меня вытащили, дали отдышаться секунду и снова окунули. Потом терли жёсткими щётками, сдирая кожу до красноты, смывая грязь и унижение. Боль от щётки на свежих синяках была адской, огненной. Я скрипела зубами, чтобы не кричать, кусала губы до крови. Потом — тот самый вонючий гель. Его втирали грубыми тряпками, не жалея. Кожа горела, будто её посыпали раскалёнными иголками. — Красота требует жертв, — усмехнулся Крыса, наблюдая, как я корчусь от боли на холодном полу после «процедуры». — Завтра повторим. Пока не заблестишь, как новенькая монета. Они ушли, оставив меня мокрую, дрожащую, всю в огне и льду. Я заползла в свой угол, свернулась калачиком, пытаясь согреться дыханием. Руки сами собой потянулись к спине, к рёбрам — на ощупь кожа была горячей, бугристой от бесчисленных гематом. Каждый мускул ныло, каждый сустав кричал от перенапряжения. Паника накатывала волнами, сменяясь ступором, а потом снова перерастая в животный, дикий ужас. Я пыталась думать, строить планы, искать слабые места. Цепь? Прочная. Дверь? Массивная, железная. Стражи? Хладнокровные, сильные, работают слаженно. «Их человек в Разведкорпусе». Эта мысль была гвоздём, вбитым в крышку гроба. Даже если бы я сбежала, куда? Кому верить? Мысли об Ангелине были острым ножом в уже истерзанное сознание. Где она? Проходит ли через это же? Её характер… её гордость… С ней бы не церемонились. С ней бы быстро ломали. Я молилась всем богам, которых знала, чтобы она была жива. Чтобы они не убили её в порыве ярости. Чтобы у неё хватило сил молчать и слушаться, как слушалась я. «Не рыпайся, не дерись, это только всё усугубит». Мои же слова, сказанные ей тогда, в самом начале, теперь казались наивным, детским лепетом. Здесь не усугубляли. Здесь ломали. Системно, методично, без злобы и без эмоций. Как на конвейере. Вечером принесли еду. Та же корка хлеба, но сегодня к ней добавили миску с какой-то бурой жижей, в которой плавало что-то похожее на жилистое мясо. Пахло плесенью и затхлостью. Я есть не хотела. Меня тошнило от боли, от страха, от бессилия. Но я заставила себя. Я отломила крошечный кусочек хлеба, размочила его в этой жиже и проглотила. Потом ещё. И ещё. Тело содрогалось, пытаясь вытолкнуть эту гадость обратно, но я глотала. Мне нужны были силы. Хотя бы кроха. Хотя бы чтобы просто дышать. Чтобы дождаться своего часа. Потом пришла она. Тренер. Женщина с мёртвыми глазами. Заставила меня надеть эти чёртовы шпильки. — Походка. Спина прямая. Взгляд опущен. Ты не человек. Ты вещь. Дорогая, красивая, но вещь. У вещи нет гордости. У вещи нет имени. Я молча шагала по холодному бетону, пока ноги не сводила судорога, а спина не горела огнём. Я падала. Она била меня тонкой тростью по икрам. — Встать. Вещь не падает. Её ставят. Я вставала. Снова и снова. Внутри меня кричало всё. Во мне рвалась на части та, кем я была раньше — доктор, женщина, ведьма, человек. Но я закапывала этот крик так глубоко, как только могла. Прятала его под слоем показного послушания, в самой тёмной, самой дальней кладовой своей души. Там, в этой кладовой, копилась та самая ярость. Холодная, острая, как бритва. Она была моим единственным сокровищем. Моим оружием. Когда они ушли и дверь захлопнулась, я осталась одна в тишине. Я медленно, преодолевая боль, провела рукой по бетону пола. Нашла небольшой, острый сколок камня. Не оружие. Ничего. Просто острый кусочек. Я сжала его в кулаке так, что он впился в ладонь, и прошептала в кромешную тьму, в пустоту, себе на погибель и на спасение. — Я переживу это. Я запомню каждое ваше лицо. Каждое слово. Каждый удар. И когда-нибудь… когда-нибудь я вырвусь. И тогда я найду вас. И я вспомню всё. По щеке скатилась единственная, ярая, горькая слеза. Не от страха. От клятвы. От ненависти, которая была теперь единственным, что согревало меня изнутри.

***

Время в камере текло как густой, чёрный смoла. Я уже почти смирилась с его бесконечностью, с ритуалом боли, который стал моим единственным распорядком. Есть. Спать на холодном полу. Терпеть «процедуры». Молиться, чтобы Ангелина была жива. Ненавидеть. Это был мой новый мир, сжатый до четырёх сырых стен и звена цепи. Они вошли без стука. Без своих обычных деловых реплик. Их вход был стремительным, дверь распахнулась с таким грохотом, что я инстинктивно рванулась вглубь камеры, прижимаясь к стене. Сердце тут же забилось в паническом ритме, предчувствуя не просто очередную порцию боли, а нечто иное. Брюнет, тот самый из паба, шёл первым. Его лицо, обычно выражавшее лишь холодную жестокость, сейчас было искажено злой, торжествующей ухмылкой. Крыса и Молот шли за ним, их взгляды были пристальными и… заинтересованными. По-новому, по-хищному. Они остановились передо мной. Я сидела на полу, поджав ноги, пытаясь казаться меньше, незаметнее. — Ну что ж, — начал Брюнет, и его голос звенел ядовитым весельем. — Раскрылись карты, ведьмочка. Я не поняла. Я просто смотрела на него, пытаясь читать по губам, по выражению глаз, что это значит. — Твой покупатель, — он растянул слова, наслаждаясь моментом, — оказался человеком с… особенным вкусом. Он обожает охотиться на необычную дичь. А ещё он панически боится колдовства. И его люди покопались и узнали о тебе кое что интересное. Очень, очень глубоко. В груди что-то ёкнуло и упало в бездну. Я не дышала. — Оказалось, наша породистая пташка — не просто докторша. Ты ведьма, сучка. — Он плюнул эти слова мне в лицо, как плюются ядом. — Из тех, что травки собирают, шепчутся с духами и могут сглазить. Ему такие… нравятся. Возбуждают его, сильно. Потому что таких у него ещё не было. Но знаешь, что ему не нравится? — Он наклонился ко мне, его дыхание пахло дешёвым табаком и злобой. — Не нравится, когда его пытаются обмануть. Когда ему подсовывают бракованный, заражённый товар, не предупреждая о риске. Я попыталась что-то сказать, что-то отрицать, но из горла вырвался лишь хриплый, бессмысленный звук. — Он уже почти отдал за тебя целое состояние. А теперь… теперь он в ярости. Считает, что мы его хотели надуть. Подсунуть проклятую девку. — Брюнет выпрямился и посмотрел на своих подручных. — Надо его успокоить. Надо показать, что мы сами были в неведении и что мы… «очищаем» товар от скверны. Взгляды Крысы и Молота стали целенаправленными. В них не было прежней автоматической жестокости. Теперь в них горел азарт. Развлечение. Особенное задание. — Не… я не… — я попыталась отползти, но спина упёрлась в стену. Цепь коротко звякнула, напоминая о своём присутствии. — Держи, — бросил Брюнет Крысе. Тот с ловкостью змеи схватил меня за волосы и прижал лицом к холодному полу. Я забилась, захлёбываясь собственным страхом. Мир сузился до заплесневелого бетона под щекой и тяжёлых шагов Молота. Первый удар сапогом в бок был сокрушительным. Воздух вышел из лёгких со стоном. Второй — в спину, точно между лопаток. Третий — в почки. Волна огненной боли накрыла с головой. Я не кричала. Я не могла. Я только хрипела, пытаясь вдохнуть, а выдыхала лишь боль. Они били молча, методично, работая как слаженный механизм. Крыса держал меня, не давая упасть на бок, подставляя под новые удары. Молот работал ногами и кулаками. Я слышала глухой, влажный звук ударов по своему телу. Чувствовала, как под кожей лопаются капилляры, как наливаются синяки поверх старых. — Наш клиент хочет, чтобы ты запомнила, — сквозь шум в ушах я услышала голос Брюнета. Он наблюдал, прислонившись к косяку. — Чтобы ты поняла, что здесь никакая твоя магия не работает. Ты здесь — мясо. И с мясом делают что хотят. Удар в живот заставил меня свернуться калачиком. Меня вырвало той самой бурой жижей, которую я с таким трудом заставила себя съесть. Кислотная жгучая масса обожгла горло и вылилась на пол. — Фу, блять, — брезгливо сказал Крыса, отшатываясь. Молот тем временем присел на корточки. Его огромная рука обхватила моё запястье. Он с силой выпрямил мою руку, прижимая её к полу. — Руки у ведьмы должны быть чистыми, — прорычал он. — Чтобы клиента не сглазила. И он с силой наступил ботинком на мои пальцы. Хруст костей был негромким, приглушённым. Но боль, которая рванула от руки к мозгу, была ослепляющей, белой, абсолютной. Я наконец закричала. Тонко, по-звериному, раздирая горло в клочья. Они продолжали ещё несколько минут. Били по ногам, по рёбрам, по груди. Избегали лица с хирургической точностью. Один раз кулак Молота соскользнул и задел мне скулу. Крыса тут же отчитал его. «Осторожнее, идиот! Капитал!» Наконец Брюнет хлопнул в ладоши. — Ладно. Хватит. Думаю, послание дошло. И клиент будет доволен, что мы так… «усердно» поработали над очисткой. Они отпустили меня. Я рухнула на бок в лужу собственной рвоты, не в силах пошевелиться. Дышать было больно. Каждый вдох отдавался острым ножом в боку. Рука, с раздробленными пальцами, пульсировала адской, невыносимой болью. Они ушли, оставив дверь открытой. Я лежала и смотрела в этот просвет, в тёмный коридор. Побег? Нет. Я не могла даже пошевелить ногой. Я могла только лежать и чувствовать, как боль пожирает меня изнутри, как она становится единственным, что я есть. Слёз не было. Была только всепоглощающая агония. И тихий, безумный шепот в глубине сознания, повторяющий одно и то же, как заклинание, как мантру, единственное, что не давало полностью отключиться. «Я… убью… вас… всех…» Тьма снаружи и тьма внутри медленно сливались воедино, унося меня в забытье, где не было ни боли, ни страха, лишь холодная, безмолвная пустота. Я лежала кажется вечность. Я даже подумала что умерла как вдруг в моей голове только один раз пролетела мысль.

« Что бы некромант вышел на новый уровень, ему суждено умереть.»

Я закрыла глаза. Нужна была полная концентрация. Меня уже не волновала открытая дверь. Я сконцентрировалась на Ангелине и на Леви. На тех людях с кем у меня была самая сильная связь. «Ну же Лилит… ты ведьма, передай через сон где ты.» И я утонула в сгустке энергии.

***

Нарратор. Разведывательный Легион. Леви. Тем временем в Тросте, а затем и в Шине, бушевал ад, поднятый руками двух человек. Имя этому аду было Леви Аккерман и Эрвин Смит. Все началось с тишины. С той самой ночи, когда Лилит не вернулась на базу. Сначала он не волновался. Она могла заночевать у Ангелины, засидеться в лаборатории, увлеченная исследованиями. Но к полудню следующего дня тишина стала звенящей, леденящей душу. Он проверил все места. Лаборатория пуста. Койка Ангелины не занята. Ни одна дежурная смена не видела их. Тихое, едва заметное беспокойство превратилось в холодный, сковывающий ужас, когда он вломился в её комнату. Ничего не было тронуто. Ни следов борьбы, ни записок. Просто… пустота. Он не побежал. Он пошел. Медленно, с мертвым лицом, прямо в кабинет Эрвина. Дверь распахнулась без стука. Эрвин поднял голову от карт, и все его внимание мгновенно сфокусировалось на Леви. На том, как тот стоит в дверях – неестественно прямой, с абсолютно белым, застывшим лицом и глазами, в которых бушевала слепая, бездонная ярость. — Они не вернулись, — голос Леви был низким, хриплым, будто пропущенным через дробящий камень. — Лилит. И Ангелина. Их нет. В кабинете воцарилась мертвая тишина. Эрвин медленно встал. Он знал этого человека как себя. Видел его раненым, злым, уставшим. Но никогда – таким. Это была не эмоция. Это было стихийное бедствие, закованное в человеческую плоть. В тот же час Разведкорпус перестал заниматься чем-либо, кроме одного. Командир отдал приказ, который никто и никогда не осмелился бы оспорить. Весь Трост, каждый закоулок, каждый подвал, каждый бордель был перевернут кверху дном. Отряды, не занятые на стенах, прочесывали улицы. Солдаты с безумными глазами, ведомые своим капитаном, который молчал и смотрел на всех таким взглядом, что даже бывалые ветераны отводили глаза. Леви лично обошел каждый бар, каждый притон. Он не спрашивал. Он входил, и в помещении падала температура. Его вопросы были краткими, как выстрелы. Видели? Когда? С кем? Неправда – и лезвие его клинка уже было у горла лгуна. Именно так он нашел «Свистящую бочку». Бармен, тот самый, с лицом как помятая бумага, под ледяным взглядом Аккермана сломался мгновенно. Он выложил всё. Две пьяные женщины, их уход, двух мужчин, которые вышли вслед за ними. Его описания были смутными, но для Леви и этого хватило. — Они вышли. Больше их не видел. Клянусь! — захлебывался бармен. Леви не стал его убивать. Он развернулся и вышел. Убийство было роскошью, на которую сейчас не было времени. Паника росла, как снежный ком. К поискам подключилась Ханджи. Её сеть осведомителей работала на износ. Она сама носилась по городу, опрашивая шлюх, воров и контрабандистов. Её обычно жизнерадостное лицо было искажено гримасой ярости и страха. Ангелина была её солдатом и добрейшим человеком. Лилит – бесценным активом и… наверное впервые её лучшей подругой. Эрвин действовал на другом уровне. Он использовал все свои связи, все долги, все рычаги давления. Он будил чиновников глубокой ночью, его голос, обычно железный, теперь звенел холодной сталью безраздельной угрозы. Он поставил на уши весь гарнизон. Ворота Троста были закрыты. Никто не входил и не выходил без многочасового досмотра. Слухи поползли в столицу. Дошли и до королевы. Пришел приказ за печатью Хистории Рейсс — оказать Разведкорпусу всяческое содействие. Искали двух женщин. Одну – невероятного врача и близкого человека для капитана Аккермана. Другую – бойца Разведкорпуса, и девушку Эрвина Смита. Искали день. Второй. Третий. Леви не спал. Он не ел. Он двигался как автомат, отыскивая, допрашивая, разрушая. Его глаза провалились, кожа натянулась на скулах. Внутри него бушевал ураган из ярости, страха и беспомощности. Каждый зацеп, обрывавшийся в никуда, был ударом по его душе. Он вспоминал её улыбку. Её спокойный голос. Её руки, которые умели лечить. Её исчезнувшую теплоту рядом. Он обещал защитить её. Обещал самому себе. И он проиграл. Пока он составлял отчеты и проверял снаряжение, её вырвали из его мира. На четвертый день, в его кабинете, он вдруг остановился посреди комнаты и сжал кулаки так, что кости затрещали. Тихий, животный стон вырвался из его груди. Он ударил кулаком в стену, и грубый камень посыпался на пол. Эрвин вошел без стука. Он видел это. Видел тень, поглотившую самого сильного бойца человечества. — Мы найдем их, Леви, — сказал Эрвин, и в его голосе не было обычной уверенности. Была только тяжелая, неподъемная боль. — Они живы. Они сильны. Они должны быть живы. Леви не ответил. Он просто стоял, уперевшись лбом в холодную штукатурку стены, его плечи были напряжены до дрожи. Мир сузился до одного — найти. Найти или умереть, пытаясь. Но сначала — найти. А потом сделать с теми, кто посмел, то, о чем даже самые темные улицы Троста боялись шептать.

***

Ночь, Леви сидел за столом. Снова рассвет. Снова план. Снова поиски. Из-за отсутствия сна и питания его тело отказало и он отключился с пером в руке.

***

Леви. Я спускался по лестницам подземного города с Эрвином. Мы шли в бордель. В тот чертов бордель в котором работала моя мама. Мы спускались. Казалось, эти лестницы в самом сердце подземного города не имеют конца. С каждым витком, с каждым шагом вниз воздух становился гуще, тяжелее, пропитываясь запахом сырого камня, человеческих испарений и отчаяния. Я шел за Эрвином, его шинель мелькала передо мной в полумраке, единственный проблеск порядка в этом хаосе гнили и тлена. Он нашел это место. Его сеть осведомителей сработала безупречно. Кто-то где-то проговорился. Кто-то увидел, как двоих полубессознательных женщин, накрытых грубым брезентом, втащили в один из «флигелей» самого уединенного и охраняемого борделя Унтерга. Того самого, что принадлежал человеку по кличке Паук. Того самого, где когда-то работала моя мать. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. В горле стоял ком. Это было не просто задание. Это было путешествие в самое пекло моего личного ада. Эрвин не оглядывался. Он знал. Он всегда знал всё. Его спина была прямой, шаг — твёрдым и неумолимым. Он вёл нас не как на разведку, а как на штурм вражеской крепости. Наконец лестница закончилась. Мы вышли в узкий, сырой тоннель, освещённый чадящими факелами. Впереди угадывалась массивная деревянная дверь, обитая ржавым железом. У входа стояли двое. Не обычные завсегдатаи. Охранники. С тупыми, жестокими лицами и тяжелыми дубинками на поясах. Один из них, коренастый, с шрамом через глаз, выступил вперёд, перекрывая путь. — Стоп. Место только для своих. По рекомендациям. Эрвин даже не замедлил шаг. Он подошёл вплотную, его рост и ширина плеч заслонили тушу охранника. — Мы по делу к хозяину, — голос Эрвина был низким, стальным, без единой ноты просьбы. Это был приказ. — С какой стати? — охранник попытался набычиться, но под взглядом Эрвина его уверенность дала трещину. — С той стати, — Эрвин говорил почти шёпотом, но каждое слово било как молот, — что если вы немедленно не пропустите нас, я лично проверю, насколько легко черепная коробка отделяется от твоего позвоночника. Охранник замер. Его напарник неуверенно потянулся за дубинкой. Моя рука сама легла на рукоять отточенного до бритвенной остроты ножа, который я всегда носил с собой в Унтерге. Движение было едва заметным, но они его уловили. Они поняли. Мы были не теми, с кем стоит связываться. Коренастый охранник нехотя посторонился, бормоча что-то под нос. Его напарник отступил к стене, стараясь не встречаться с нами глазами. Эрвин толкнул массивную дверь. Она с скрипом поддалась. И нас накрыло волной. Волной густого, удушливого воздуха, пропитанного дешёвым парфюмом, потом, спермой и алкоголем. Грохот похабной музыки, хриплый смех, приглушённые стоны за занавесками. Мир превратился в какофонию из полуобнажённых тел, жадных взглядов и всепоглощающей похабности. Я на мгновение ослеп, оглушён. Сердце заколотилось, в висках застучала кровь. Здесь. Именно здесь. Всё было точно таким же, как в детстве. Тот же запах. Тот же гнетущий ужас. Эрвин, не меняя выражения лица, двинулся вглубь зала, как ледокол, рассекающий грязные воды. Его взгляд скользил по лицам, считывая, анализируя, ища свою цель. Он искал того, кто здесь главный. Искал Паука. Я шёл за ним, чувствуя, как на меня смотрят. Смотрят с любопытством, с интересом, с животной жаждой. Я стиснул зубы, глотая приступ тошноты. Каждый нерв в теле кричал, требуя бежать, вырваться из этого ада. Но я шёл. Потому что мы были здесь, чтобы найти их. Найти Лилит. Найти Ангелину. Мы прошли через главный зал, и Эрвин без колебаний направился к другой двери в глубине, за которой, я знал, находились кабинеты хозяев и «особые» комнаты. Её охраняли уже трое. Более серьёзные ребята. Всё только начиналось. Внезапно у двери Паука стояла она… Ангелина в кожаном коротком платье. На высоких шпильках. Её лицо было покрыто макияжем что скрывал побои. Эрвин не смотрел на неё. У него был план и ему не нужно было поддаваться панике. Я кивнул ей едва заметно и мы с Эрвином вошли в его грязные покои. Запах дешевых сигарет подземного города ударил в нос, а ведь когда то я сам их курил. — Сам развед корпус пожаловал ко мне… Приятно. Хотите развлечься? В меня есть для вас парочку достойных дам. — Ты знаешь зачем мы пришли. Паук. — Эрвин сказал это спокойно сев на кресло рядом с его диваном. — Эту салонную можете забирать. Больно бойкая, моим посетителям такие не нужны. — Мы пришли за двумя. — Бросил Эрвин уже грубее. — Породистую не отдам. Дорогая. Она принесет мне много бабла. Мои руки нагрелись до температуры Ада. «Породистая…» Как он вообще смеет так о ней говорить. Щенок. Если бы не приказ Эрвина что убивать никого не будем я бы каждого перерубил отсюда. — Я прошу по хорошему, Паук. — Буркнул Эрвин. — Нет. Шавку забирайте и валите. Эрвин после этих слов сам сорвался с цепи. Воздух в кабинете переменился. Он не просто сгустился. Он взорвался. Я видел, как спина Эрвина, всегда идеально прямая, внезапно сгорбилась, будто под невидимым ударом. Его пальцы, сжались в белые, костяные кулаки. Тишина, наступившая после слов Паука, была оглушительной. И страшной. И тогда Эрвин Смит, железный командир, человек с ледяным самообладанием, рассудком которого двигалось человечество, сорвался с цепи. Это не было яростью. Это было воплощением чистой, безраздельной кары. Он не закричал. Он не произнес ни слова. Он просто двинулся вперед. Он не обошел диван. Он перепрыгнул столик одним мощным, хищным движением, сметая на пол бумаги, пепельницу, дорогой графин с коньяком. Стекло разбилось с мелодичным звоном, который потонул в одном-единственном звуке — глухом, мясном ударе кулака по лицу Паука. Тот даже не успел вскрикнуть. Он вместе с креслом опрокинулся на пол. Эрвин был на нем мгновенно. Он не бил его. Он молча, методично, с какой-то запредельной, ужасающей силой, принялся его уничтожать. Первый удар — в живот. Паук сложился пополам, изо рта вырвался хриплый, беззвучный выдох. Второй — в лицо. Послышался отвратительный хруст ломающегося носа. Третий. Четвертый. Пятый. Эрвин молчал. Лицо его было искажено не гримасой гнева, а каким-то ледяным, абсолютным бесстрастием палача. Он бил его кулаками, по лицу, по корпусу, по голове. Он хватал его за шикарный шелковый жилет и с силой бил головой о ножку стола. Затем снова кулак. Снова. И снова. Я застыл у входа. Мне было плевать, самому хотелось его убить. Я видел, как кровь брызнула на белоснежную рубашку Эрвина, на его лицо. Он не обращал внимания. Он продолжал работу. Паук сначала пытался защищаться, хрипел, потом его движения стали слабее, и наконец он затих, превратившись в окровавленное, хлюпающее месиво в дорогом костюме. Но Эрвин не останавливался. Каждый удар был ответом. За каждую унизительную секунду, которую Ангелина провела в этом аду. За каждое оскорбление. За слово «шавка». Только когда его собственные костяшки были содраны в кровь, а дыхание стало хриплым и частым, он остановился. Он встал над бесформенным телом, его могучие плечи тяжело вздымались. Он вытер окровавленную руку о брюки, не глядя на то, что осталось от Паука. Потом он медленно повернулся ко мне. Его глаза, обычно ясные и пронзительные, были пусты. В них не было ни ярости, ни удовлетворения. Только бесконечная, ледяная пустота. И в этой пустоте читалось одно — дело еще не закончено. — Иди за мной, — его голос был хриплым, чужим. — Найдем ее. И он шагнул через окровавленное тело, направляясь вглубь борделя, чтобы найти мою Лили. У выхода он схватил Ангелину за руку. — Знаешь где она? Спросил Эрвин весь в крови. Ангелина начала плакать, от счастья видимо. Она порывисто обняла его и поцеловала. От этого самому стало тошно на душе. Паршиво потому что рядом со мной нет «её». Но я был рад за Эрвина. Он успокоил её и задал повторно вопрос. — Знаешь где она? — Нет… Они спрятали её ото всех. — Расскажешь всё в штабе. Мы её найдем. Мы обыскивали каждую комнату. Каждая ширма нагло открывалась с дрожью в руке. Страх что за ней окажется она. И не одна. Мы спустились в подвал. Там был лишь длинный коридор и открытая дверь в конце узкого тоннеля. Я всё понял сразу. Побежал так быстро, что есть силы. Зайдя внутрь передо мной была страшная картина. Кровь, блевотина, страшный холод и она… Кандалы на шее, цепь как на собаке. Каблуки все в крови, синяки везде, на спине, на ногах, два сломанных пальца. Она лежала без сознания. Ангелина закричала падая на колени. Эрвин стоял в страшном ступоре. Я схватил её на руки пытаясь привести в чувства но она не просыпалась. Животный ужас пронзил все моё тело. — Только не умирай, слышишь? Ещё немного потерпи… Мы вышли оттуда с такой скоростью что кажется нас никто и не увидел. Мы неслись по городу и наконец выйдя наружу я положил её в повозку впервые молясь. Эрвин успокаивал Ангелину обнимая. А у меня в голове была лишь надежда, мольба и страх что возможен траур. По приезду в Трост Эрвин передал Военной полиции что бы те отправили лучших врачей к нам в штаб. Мы приехали и сразу положили Лили в лазарет, спустя десять минут трое мужчин вбежали в её палату вместе с Ханджи. Нас с Ангелиной и Эрвином выгнали. Сказали что дадут ответ ночью.

***

Я сидел в своем кабинете один. Эрвин успокаивал Ангелину у себя. Каждая минута отдавалась в голове новым более сильным настороженным гулом. И вот зашла Ханджи. Плевать на стук. — Она жива. Но в очень плохом состоянии. Кома. Я не дослушал её. Побежал к ней в палату. Три капельницы… Вся перебинтованная. Я подвинул стул к её кровати и так и сидел. До утра. В надежде что она проснется.

***

Прошло три дня а она так и не очнулась. Ангелина все больше и больше плачет. Я ненавижу себя больше всего на свете. Я не смог уберечь её. Эрвин силой оттащил меня в мой кабинет заставляя хоть что то поесть. Закончив с едой я растянулся на постели, не для сна. А что бы обнять подушку. Впервые позволить себе слабость. Я лежал. Хотел уничтожить весь мир и больше всего себя. Как вдруг дверь открывается. Я привстал и увидел её. Застыл. Она легла рядом убирая подушку. Мне не нужны были слова, я поцеловал её настолько крепко насколько мог, а потом словно она из фарфора обнял. — Зачем ты пришла… Тебе нужно лежать под присмотром врачей. — Я хотела быть рядом с тобой, с тобой безопасно… и хорошо. — Я так переживал за тебя… — Ком застрял в горле. И я обнял её крепче утыкая её голову себе в грудь что бы она не видела моих слез. — Я рядом не плачь, Леви… — Я последний ублюдок, прости меня ведьма… — Вот именно Леви… я ведьма… — Что? — Чернила. — Какие ещё чернила? Что ты говоришь? — ЧЕРНИЛА. — Она закричала почти мне в ухо. От чего я дернулся а потом… Я открыл глаза, ещё миллиметр и чернила что растеклись по столу оказались бы под моей щекой. Резкое осознание… Это не сон. Она отправила ведение. Не убрав со стола я бросился к Эрвину. Открыв дверь он прикрывал лицо рукой, он так же искал их как и я. — Я знаю где они. — Что? — Эрвин посмотрел на меня с надежой. — Они в подземном городе. В Унтерге. У Паука. — Идём. Эрвин накинул плащ и мы вышли на улицу. Мы мчались по спящему Тросту, оставляя за собой лишь вихри пыли и лязг наших сапог по булыжникам. Ночь была нашей союзницей, прикрывающей быстрые, решительные движения. Эрвин не спрашивал, откуда я знаю. Он видел мои глаза. Видел ту самую сталь, что вернулась после дней отчаяния. Он доверял мне так же, как я доверял этому видению – этому крику её души, дошедшему до меня сквозь сон. Мы не пошли за подкреплением. Не было времени. Каждая секунда промедления была иглой, вонзающейся в мозг. Мы были оружием, заточенным под одну цель. Два клинка, летящих в самое сердце тьмы. Спуск в Унтерг был похож на погружение в ад. С каждым шагом вниз по бесконечным лестницам воздух становился тяжелее, гуще, пропитываясь запахом сырости, нищеты и отчаяния. Воспоминания о моём детстве здесь, в этих подземных трущобах, пытались вырваться наружу, но я загнал их глубоко внутрь. Сейчас не время для призраков прошлого. Только настоящее. Только она. Эрвин шёл впереди, его плащ развевался за ним как знамя. Его спина была прямой, а шаг – неумолимым. Он вёл нас не как на операцию, а как на казнь. Мы снова стояли перед той самой массивной дверью, обитой ржавым железом. Охранники у входа были уже другие – более настороженные, более жестокие. Они заметали следы. Один из них, здоровенный детина с перебитым носом, шагнул вперёд. — Место закрыто. Хозяин никого не принимает. Эрвин даже не замедлил шаг. Его движение было стремительным и точным. Короткий, хлёсткий удар ребром ладони в горло – и первый охранник рухнул на колени, хватая ртом воздух. Второй лишь успел расширить глаза, прежде чем мой клинок упёрся ему в яремную впадину. — Кричи – умрёшь, — моё шипение было тише шелеста крыс в подворотне. — Где Паук? Охранник, побледнев, кивнул вглубь тоннеля. — В… в своих покоях. С гостями. Эрвин выхватил у него дубинку и двинулся дальше. Мы вломились внутрь, сметая всё на своём пути. Зал борделя встретил нас той же удушающей волной разложения. Но теперь в воздухе висело не только похотливое возбуждение, но и напряжение, тревога. Что-то шло не так. Что-то нарушило их гнилой, налаженный порядок. Мы не стали пробираться через главный зал. Эрвин, помня дорогу, резко свернул в узкий служебный коридор, ведущий прямиком в апартаменты Паука. Мы двигались как призраки, быстрые и беззвучные. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Из щели лился свет и доносились приглушённые голоса. Я заглянул внутрь. Я оцепенел видя картину перед собой. Она… подвешена на кресте связанная цепями. Голова безжизненно упала. Над ней издевались… долго и мучительно. Все её тело в гематомах. Она в одних трусах, с неё стекает кровь. На её лодыжке вырезано слово «Ведьма.» С бедра стекает сперма. Голые ублюдки плюют на неё и смеются. Я не видел её лица но мне было страшно представить что с ним. Голова опустела. Я не слышал её. Ни стона ни крика. Ничего… Руки начали дрожать. Я лишь механически отошел. Но только что бы заново войти. Я сам не осознал как дернул дверь с такой силой что она сломалась. Ублюдки застыли шокированными. Я стоял и смотрел на них. Или просто это так выглядело со стороны. Тишина в кабинете была громче любого взрыва. Её разорвал треск дверных петель, хруст дерева под моей рукой. Я уже стоял внутри, а дверь, сорванная с петель, валялась у моих ног. Воздух, густой от запаха пота, спермы и крови, ударил в ноздри. Они застыли, эти голые ублюдки, с их глупыми, разинутыми ртами. Их смех застрял в глотках. Один из них, жирный, лоснящийся, всё ещё держал в руке плеть. Другой, тощий, с крысиными глазками, замер с кружкой пива на полпути ко рту. Их было пятеро. Пять свиней, окруживших то, что осталось от нее. Я не видел их лиц. Я видел только мишени. Гортань жирного. Солнечное сплетение тощего. Сонная артерия того, что поближе к двери. Мой мозг, холодный и безжалостный, уже провел молниеносный тактический анализ. Первым нарушил тишину Эрвин. Его голос, низкий и звенящий сталью, прозвучал прямо у моего уха. Он не кричал. Он констатировал. — Очистить периметр. Это был приказ. Констатация того, что отсюда живым не выйдет никто, кроме нас. И, возможно, её. Жирный опомнился первым. — К чёрту! — сипло крикнул он, швыряя плеть в сторону и тянусь к ножу на столе. Он не успел. Я шагнул, и воздух взорвался звуком удара. Кость под моим кулаком треснула, как сухая ветка. Жирный захлебнулся собственным хрипом, согнулся и повалился набок, давя своим телом стул. — Минус один, — тихо сказал я, почти себе. Остальные очнулись. Крысиный с кружкой рванул к двери, но Эрвин перехватил его. Он даже не поднял голоса — только движение руки, короткое, точное. Тело скрючило, кружка полетела в сторону, расплескав пиво по полу. Трое оставшихся сгрудились, как стая, каждый с глазами, полными звериного страха. Но страх делал их опаснее. У одного в руках засверкал обломок бутылки, второй поднял табурет, третий просто бросился вперёд, как бешеный пёс. Я шагнул в их поток, и время растянулось. Холод внутри держал мой пульс ровным. Я видел, как дрогнули пальцы того, что с бутылкой. Я знал, куда пойдёт табурет. Я чувствовал, как дыхание пса коснётся моей щеки за миг до того, как его зубы сомкнутся. — Без шума. — Сказал Эрвин где то сзади. — Мужики, мужики. Что вам надо? Бабло? Шлюхи? — Она. И ещё одна. — Я указал на Лили. Они сглотнули. — Ладно, ладно. Только спокойнее. Свинота одела штаны и я только сейчас заметил девчонку в углу. — Сними с неё цепь. — Сказала свинья. Девочка повиновалась и бросилась к кресту. Эрвин её остановил. — ЭТО СДЕЛАЕШЬ ТЫ! — Почти вопя закричал Эрвин. Мужик вздрогнул. Я подошел максимально близко доставая клинок. — Нежнее иначе твои кишки будут моим ужином. Он отсегнул цепи и Лили чуть ли не с грохотом упала но я успел поймать её. Увидев её спину по мне прошел холод. Там не было ни одного чистого места. — Леви. Нам нужно найти Ангелину. — Эрвин достал меня из моих мыслей. Я накинул на неё свой плащ. Её лицо к счастью было не тронутым. Мы подошли к девушке. — Знаешь где её подруга? Сказал я смотря ей чётко в глаза пока Эрвин отправил мразей в увлекательное путешествие под названием «обморок». — Д-да, я знаю… — Чуть с дрожью она ответила. — Веди. Мы вышли. Лили безжизненно лежала на моих руках. Эрвин начал общение. — Как тебя зовут? — Ханна… — Как давно ты тут Ханна? — Меня выкрали в тот же день что и их.. Но я просто была… Как обслуживающая… К счастью меня не трогали. — Она говорила проходя по коридорам. — Что они делали с ними? — Ангелина, ведь так её зовут, да? Её сначала избивали, я честно не знаю что с ней делали. Знаю что подготавливали к отбытию для важного человека. Они нанесли ей многочисленные порезы на руке и ногах. Так что он отказался. И её перенаправили в обслуживающих как и меня. — А её… Я даже имени её не знаю. Её называли всегда породистой. Ей досталось больше всех отсюда. Её бы так не… не мучали если бы не узнали что она якобы ведьма. — Ханна смотрела с жалостью на Лили. И мы наконец дошли. Комната из которых были слышны женские всхлипы и слезы. Ханна открыла дверь. Там было трое девушек из которых в углу сидела Ангелина хватаясь за волосы. Эрвин кинулся к ней. Он успокаивал её но мне пришлось их перебить. — Эрвин. Время. Ангелина посмотрела на меня и потом на тело в моих руках. Комнату оглушил её крик, наполненный болью. — ЧТО ОНИ С НЕЙ СДЕЛАЛИ?! МОЯ ЛИЛИ!!! Эрвин обнял её, она плакала. Он не смог придумать ничего логичнее чем взять её на руки. Мы собирались уходить как Эрвин вдруг указал всем девушкам встать. — Вы тоже уходите. Девушки шли за нами, и Эрвин обратился к Ханне. — В разведкорпус не хочешь ? — Хочу! — Она без единой мысли согласилась. Эрвин кивнул и мы все вышли из этого ада.

***

Мы приехали в штаб настолько быстро насколько могли. Лили сразу же забрала Ханджи. Я впервые видел её слезы. Хотя самому хотелось заплакать. Но я был настолько зол что это полностью всё перекрыло. Я стоял там. В палате с ней. Меня уже оттуда не было возможно забрать. Мне было плевать. Плевать на устав. Отчеты и утреннее построение. Всё время только рядом с ней. Но она не просыпалась. Капельницы не помогали. Ханджи сказала что её чем то пичкали. От Ханны узнали что это были шприцы морфина в слоновьих дозах. Мой мир погрузился во мрак после судных слов Ханджи «либо да либо нет.» Страх. Боль. Ненависть и надежда окутали почти всех. Я видел как молился Армин. Как рыдала Ангелина. Как тряслись руки Ханджи. И всё это было и во мне. Внутри. Это ожидание было бесконечным.

***

Прошло два дня. Уже ночь и скоро настанет третий день. Окончательный. Я знал что будь здесь кто то другой она бы меньше чем за сутки достала бы его из лап смерти. Но на этой постели лежит она сама. И только сейчас я осознаю всю нашу никчемность сравнительно с ней. Я сижу на стуле и не могу ничего сделать. Просто прокручиваю все воспоминания. Как она ударила меня на второй день. Её невероятный чай. Забота. Водолазка которую я не снимаю уже неделю. Наш первый поцелуй. Самому становится тошно от того что я будто уже похоронил её. Но вдруг её палец дернулся. Потом рука. Ресницы начали подрагивать и она открыла глаза. Паника взяла вверх. Я не знал что делать. Ханджи уснула потому что всё это время не спала а остальные ничем не смогут помочь. Моблит в отпуске. Только я и она. — Что такое? Воды? Еды? Что тебе дать? Меня начало трясти а она смотрит на меня. Так непонятно будто она не понимает или не осознает кто перед ней. — Воды. Голоса почти не было. Я понял это прочитав по губам. Встать она не могла поэтому я поступил так как видел это у Ханджи или у неё самой. Взял капельницу отрезал её и дал ей воды. Она выпила совсем немного а потом её стошнило кровью и желчью. Радовало только то что я успел подставить ведро. Мучительный стон вырвался из её рта. Я не знал что делать. — Это правда ты? — Она посмотрела на меня будто на последним издыхании. С последней надеждой в которую не верила сама. — Да. Я присел на корточки что бы она смотрела на меня. — Сколько я под капельницей? — Почти три дня. — Сними, организм должен отдохнуть. — Как…? — Сожми катетер, останови капельницу — она указала на стойку. — И прикрути это. Я сделал все как она сказала. — Сможешь подвинуть меня? — Да, но тебе нельзя. — Я сейчас принимаю решение как врач. Кулаки сжались но я осторожно поднял её и подвинул ближе к стенке. — Ложись. Я остолбенел. — Леви… я прошу тебя. Я молчал. Но все таки снял с себя обувь и лег рядом. Она обняла меня. И сейчас, обнимая её, чувствуя её дыхание на своей груди, я понимал – самое страшное позади. Впереди будет боль. Будет долгое восстановление. Будет месть – я уже знал, кого и как буду искать. Но она жива. Она со мной. Я крепче прижал её к себе, целуя её в макушку. — Я никуда не отпущу тебя, ведьма. Никогда. И впервые за долгие дни в моей душе воцарился не просто покой, а тихая, всепоглощающая решимость. Решимость защитить. Решимость отомстить. Решимость быть с ней до конца. — Не отпускай. — И спать будешь со мной теперь. — Хорошо. — Везде только со мной поняла? — Хорошо… Я сам не понимал что несу. Но это выходило из души. Это не были просто слова. Но одни так сильно жаждали выйти. Слова что я никогда никому не говорил. Я колебался. Но чувства оказались сильнее. — Я люблю тебя. — Набравшись смелости я шепнул это почти беззвучно. — Что? Я сглотнул. Но повторил — Я говорю я люблю тебя, Лили. — Да ну? Я думала ненавидишь… — Даже в такой атмосфере собираешься саркастично шутить? — Конечно. Я молчал. Но она перебила тишину. — Леви. — Что? — Я ведь по факту тоже тебя люблю. — А ведьмы разве умеют любить? — Я — умею. Я прижал ее к себе стараясь быть самым нежным человеком на свете. Из-за слабости она уснула быстро. Я смотрел на неё и улыбался. Как дурак. Но мне было плевать. Она жива. И рядом со мной. Больше ничего не имеет значения в этот миг. Вскоре от облегчения я тоже погрузился в сон.