Заклятье 845-го

Нарратор Ангелина. Её измученное тело лежало на холодном полу, кандалы сжимали запястья до синевы а шея гудела от боли. Медленно открыв глаза , в полном непониманий , она пыталась пошевелить хоть рукой но каждое движение отдавало жестокой болью , после которой любые попытки прекращались. Оставалось лишь лежать, лежать и думать о том что происходит. Множество воспоминаний крутились в голове но каждое из них было словно в тумане и ни одно она не могла понять до конца. "Что блять происходит?" "Где я?" "Почему я здесь?" Крутилось на языке но промолвить хоть словечко так и не получилось, язык словно онемевший был неподвижен. Собравшись с мыслями и взяв все силы в кулак она чуть опираясь на одну из рук привстала и опёрлась о стену. Тут же глаза расширились. Непонимание. Беспокойство. Тревога. Всё это захватило её тело и разум.

***

Ангелина Я не понимаю что происходит, на моей шей надет металический ошейник, на руках кандалы. Я в панике пытаюсь хоть как то вырваться из этих оков. Тяну всё сильнее и сильнее сначала одной рукой. Затем другой. После пытаюсь снять себя этот собачий поводок но ничего не выходит. Мои руки трясутся, ноги подкашиваются. Обессиленное тело падает на ледяной пол, и только тогда я замечаю что на мне нет привычных штанов. На мне нет почти нечего. Лишь платье которое ели как прикрывает грудь при этом не заслоняя вовсе ягодицы. Воспоминания бьют в голову резким ударом, обрывистыми криками, безысходными слезами. Я помню то как она плачет, как от бессилия не двигается, как кричит, как пытается защитить. Слёзы катятся медленно по моим щекам и злость перекрывает собой все остальные эмоции. Пытаясь отогнать холод я тру свои плечи ладонями но это никак мне не помогает. Решив не тратить силы на такую мелочь я опираюсь спиной о стену и принимаюсь ждать. Я знаю что за мной придут, они не оставят меня тут просто так. Я им нужна, это очевидно. Но ради чего? Мои мысли резко прервались. Дверь со скрежетом открылась. В проёме – трое блядей. Те самые ублюдки из «Свистящей бочки» те чьи кулаки я запомнила навсегда. И один… другой. Воздух сразу стал густым от их дыхания – перегар, табак, грязь. — Ну что, шалава, — Брюнет осклабился, его глаза блестели мутным аду. — Заждалась? Сейчас покажем, как шлюх дрессируют. Я рванулась назад, прижимаясь спиной к стене. Цепь на шее дико звякнула, напоминая: ты – животное. На цепи. Ублюдок подошёл бесшумно. Его пальцы, холодные как змеи, впились в волосы, вывернув голову. — Дёрнешься – горло перережу. Молчала, значит, и дальше молчи. Я попыталась вырваться – плюнуть, укусить. Но тело, разбитое голодом и болью, не слушалось. Оно стало чужим, слабым. Второй схватил меня за руки, скручивая за спину. Старые раны на рёбрах взорвались огнём. Я застонала. Не хотела. Предательский звук вырвался сам. — Слышишь, заскулила? — Брюнет провёл лезвием по щеке. — Это только начало, красавица. Он не стал церемониться. Кулак в живот вышиб всё воздух. Я сложилась пополам, но они не дали упасть. Держали. Как мясо на крюке. Ткань платья с хрустом порвалась. Холод обжёг кожу. — Ничего… — шипел второй, прижимаясь к моей спине. Его дыхание обжигало шею. — Сейчас новые узоры нарисуем. На память. Лезвие блеснуло. Первый рез – по правому плечу. Острая, жгучая боль. Кровь хлынула по руке. Я вгрызлась зубами в губу. Молчи. Не дай им этого. — Молчит, стерва! — он ударил кулаком по почкам. Мир поплыл. Но боль от следующего пореза – длинного, от ключицы до груди – вернула всё в фокус. Белый, обжигающий свет. Я больше не сдерживалась. Заорала. Хрипло, по-звериному. Они смеялись. Их руки, рты, тела – всё стало одним сплошным оскорблением. Мир сузился до боли, до их утробного хохота, до хлюпающей крови под босыми ногами. А потом… тишина. Они ушли. Оставили на холодном камне. Истекающую. Разбитую. Я лежала и смотрела в потолок. Слёз не было. Была только ярость. Голая, острая как бритва. Я шептала сквозь разбитые губы, обращаясь к тьме, к себе, к тому, что во мне ещё осталось живого. «Живи. Запомни их лица. Запомни каждый удар. И когда-нибудь… когда-нибудь я лично перережу всем троим глотки. И буду смотреть, как они захлёбываются собственной кровью». Это была не надежда. Это была клятва. Единственное, что согревало в этом аду. Сутки растянулись в вечность. Время потеряло смысл, превратившись в череду боли, холода и полузабытья. Я то проваливалась в лихорадочный бред, где смешивались лица ублюдков, вопли Лили где то далеко и свист плетей, то возвращалась в ледяную реальность камеры. Тело гудело, каждый мускул, каждый сустав кричал о сломанных рёбрах, о рваных ранах на плече и груди, которые воспалились и горели огнём. Засохшие слёзы склеивали ресницы, и я смотрела на мир через багровую пелену. Я не ела. Не пила. Лежала в луже собственной мочи и крови, свернувшись калачиком, пытаясь сохранить остатки тепла. Цепь на шее впивалась в синяк, напоминая о своём присутствии каждым движением. Я не плакала. Слёзы кончились. Осталась только ярость. Тихое, холодное пламя, которое я берегла в глубине души. Оно было моим щитом. Моим оружием. И вот знакомый звук. Лязг тяжёлого засова. Дверь с скрипом открылась. В проёме снова стояли они. От них пахло дешёвым вискарём и победой. — Ну что, мразь, — начал Брюнет, но я его не слушала. Я смотрела на их руки. На верёвку у другого гондона. Они даже не стали говорить. Третий просто подошёл, пнул меня сапогом в бок. — Встать, шлюха. Хозяин вызвал. Будешь прислуживать. Я попыталась подняться, но ноги не слушались. Один из них грубо схватил меня за волосы, волоком потащил к стене и сорвал цепь с кольца. От боли в шее я чуть не потеряла сознание. — Сама идти не можешь? — сипло усмехнулся Брюнет. — Поможем. Они не помогали. Они волокли меня за ногу по коридору, как мешок с картошкой. Голова билась о каменные выступы пола, в ушах стоял оглушительный звон. Я пыталась ухватиться за что-то, но мои руки были слишком слабы. Меня протащили через лабиринт тёмных коридоров и втолкнули в другую комнату. Воздух здесь был другим — густым, сладковатым, с примесью дорогого табака и чего-то тяжёлого, наркотического. Это были не покои. Это была клетка. Роскошная, но клетка. Бархатные диваны, низкий стол с хрустальными бокалами, ковры. И на стенах — цепи. Кожаные ремни. Странные металлические приспособления, назначение которых я боялась понять. В центре комнаты в кресле сидел Незнакомец. В дорогом костюме. Он курил сигару и смотрел на меня пустым, оценивающим взглядом, как смотрят на скот на рынке. — Приведите её в порядок, — равнодушно бросил он моим конвоирам. — И наденьте то, что приготовили. Хочу видеть товар лицом. Они поволокли меня в смежную комнату с медным тазом и кувшинами с ледяной водой. Они не мыли меня. Они сдирали с меня остатки грязного платья и окатывали ледяной водой, смывая кровь и грязь. Боль от воды на свежих ранах заставила меня снова закричать. Потом они набросили на меня что-то тонкое, шёлковое, короткое и прозрачное. Что-то, что даже не пыталось скрыть синяки и порезы. — Красиво, — прошипел первый, проводя рукой по моей спине. — Превосходная кобылка. Его прикосновение вызвало приступ тошноты. Я вырвала бы, если бы в желудке было хоть что-то. Меня вытолкнули обратно в основную комнату и бросили на колени перед Незнакомцем. Он медленно поднялся, подошёл ко мне. Его пальцы в белых перчатках приподняли моё подбородок. — Ангелина, — произнёс он тихо, и от того, что он знал моё имя, по спине пробежали ледяные мурашки. — Ты будешь развлекать меня и моих гостей. Будешь послушной. Или… — он отпустил моё лицо, и его взгляд скользнул в сторону одного из тех кто меня бил. — Мы продолжим наши уроки. Но уже здесь. В более… подходящей обстановке. Он повернулся к Брюнету. — Оставьте нас. Ждите за дверью. Сердце упало. Я осталась с ним один на один в этой роскошной клетке. Его холодные глаза изучали меня, и я поняла, что самое страшное только начинается. Я сжала кулаки от боли, ненависти и страха. Оглушительный удар по виску. А потом мне что то вкололи. Сознание поплыло. Но я всё понимала. Всё чувствовала. Из тёмного угла вышло ещё двое. Я начала отползать назад но то что они в меня вкололи начало действовать и тело окончательно обмякло. Они схватили меня за волосы. Посадили на колени и расстегнули свои ширинки. Сняли ремни с брюк. Мне дали леща а потом засунули два пальца в рот открывая его и вызывая рвотный рефлекс. Я видела как один начинает мастурбировать. Другой закурил. А один хохотал дергая мою голову пальцами что застряли в моем горле. Он убрал пальцы, порыв тошноты исчез но только на миг. Его член зашел настолько грубо и глубоко в горло что я не могла дышать. Задыхалась и давилась от инородного тела внутри горла. — Через нос, и без зубов. Кобылка. Он сказал это схватив меня за челку делая движения вперёд назад. С каждым разом все быстрее, интенсивнее. Больнее. Мои слюни непроизвольно текли на пол. Глаза закатывались от позыва к рвоте. Это казалось вечностью. Запах немытого интимного места и волос на лобке лишь приукрашивал скверность. Меня грубо оттолкнули назад. Я выплюнула свою слюну и жадно глотала воздух но моя отдышка не была долгой. Следом другой. Потом третий. Они пускали меня по кругу толкая от одного к другому почти под их «конец» . Когда я непроизвольно касалась зубами были удары. Плетью. Они били по порезам. По лицу. Грубо толкнув меня на пол меня схватили за ногу и потащили к кровати. Бросили и раздели. Перевернули на живот, связали ноги и руки к бортам кровати. Резкая невыносимая боль ударила по всему телу. Они вошли в меня без церемоний. Будто выбивали из меня все живое что может быть. Я кричала. От боли. От осознания. А они били и трахали. Трахали будто я резиновая секс игрушка. Эта пытка была вечной. Рот. Промежность. Задница. И так по кругу. Они сунулись везде где только можно. Один закончил мне в рот. Другой на лицо. А третий на живот. Они устало выдохли от блаженства. А я лежала на кровати с дрожащим телом. Мой взгляд был устремлен в пустоту. Лишь слёзы текли на шелковое постельное белье. Так и осталась связанной. Я чувствовала как их внутренняя жидкость стекает по мне. Но я не могла вытереть. Я не могла ничего. А они… сидели. Голые на своих кожаных креслах и пили виски. Курили и смеялись. Говорили о своем будто меня вообще там не существует. Через пол часа они оделись и мужчина что общался с теми кто бил меня в камере крикнул. Дверь отворилась. Они вышли из этой комнаты и вошли те самые парни из паба. Они молчали но улыбались смотря на меня. Сняли веревки и как будто я грязная тряпка с показушностью будто их сейчас вывернет, взяли за волосы и потащили в ванну. Они кинули меня в неё и даже не притронулись. Оставили в ней и только сказали — Сама всё смоешь. Тишина. Она оглушала своей абсолютной, звенящей пустотой. Скрип двери, щелчок замка – и вот я осталась одна. Лёжа в холодной, быстро остывающей воде, в которой уже расползались мутные облака крови, спермы и грязи. Сначала не было ничего. Ни мыслей, ни чувств. Тело перестало быть моим. Оно было чужим, разбитым, наполненным до краёв болью и отвратительной, липкой чужой плотью. Я не чувствовала холода воды. Не чувствовала жжения в тысяче порезов и ссадин. Был только вакуум. Полная, тотальная опустошённость. Я лежала и смотрела на потолок. Эта нелепая роскошь, этот блеск – и я, окровавленная, испачканная, разорванная изнутри. Контраст был настолько чудовищным, что в горле встал ком. Потом пришло осознание. Оно подкралось тихо, как яд. И ударило. Что они со мной сделали… Это не было вопросом. Это был приговор. Они не просто изнасиловали тело. Они стёрли меня. Уничтожили всё, что было Ангелиной – солдата, подругу, женщину. Оставили только боль и стыд. Горячий, всепоглощающий стыд, от которого хотелось выть. Стыд за своё бессилие. За те звуки, что вырывались из горла. За то, что тело предательски реагировало на боль. Я медленно, как будто сквозь толщу льда, подняла руку. Вода с розоватыми разводами стекала с кожи. Я посмотрела на свои пальцы. Они дрожали. Вся я дрожала – мелкой, частой дрожью, которую невозможно было остановить. И тогда тишину разорвал первый звук. Тихий, хриплый стон. Потом другой. А потом меня вырвало. Прямо в воду. Желчью и кислотой, потому что в желудке больше не было ничего. Я давилась, рыдая, трясясь, обнимая себя за плечи, пытаясь хоть как-то собрать осколки. Слёз не было. Только сухие, надрывные рыдания, раздирающие горло. Я пыталась смыть с себя это. Тёрла кожу до красноты, до боли, но ощущение их рук, их тел, их запах – въелось в саму плоть. Его не смыть. Я опустила голову под воду. Холод обжёг лицо. На секунду возникла мысль – просто не выныривать. Остаться здесь. Пусть вода заберёт всю грязь, всю боль. Но из глубины, сквозь адскую боль, пробился крошечный, едва тлеющий уголёк. Не надежда. Нет. Нечто более примитивное и сильное. Ярость. Лили. Эрвин. Они хотели меня сломать. Уничтожить. Превратить в вещь. Но я ещё дышу. Я вынырнула, захлёбываясь воздухом и водой. Кашляла, плакала, но внутри что-то зацепилось. За ту самую клятву, что дала себе в камере. Я медленно, преодолевая невыносимую боль в промежности, встала на ноги в ванне. Вода с меня хлынула ручьями. Я посмотрела на своё отражение в огромном зеркале на стене. Изображение вернуло мне чудовище. Распухшее лицо, разбитая губа, пустые, мёртвые глаза. Волосы, слипшиеся от спермы. Тело, испещрённое засосами, укусами, кровоподтёками. И я прошептала своему отражению, сквозь сломанные зубы, сквозь боль. «Жива. Жива, сволочи. И я вас убью. Всех.» Это была не бравада. Это был холодный, безошибочный факт. Они ошиблись, оставив меня в живых. Они ошиблись, думая, что сломали. Я нашла на краю ванны кусок мыла. Жёсткий, пахнущий химией. И начала мыться. Каждое движение причиняло боль. Но я делала это. Методично, безжалостно, сдирая с себя слои их грязи, их сущности. Я ещё не знала, как выберусь. Не знала, что будет дальше. Но я знала одно – я не умру здесь. Я ещё вернусь.

***

Я сидела на краю ванны, закутавшись в тонкое, почти прозрачное полотенце, которое нашла на вешалке. Вода смыла внешнюю грязь, но не смогла снять ту пленку отвращения, что прилипла к коже. Каждый мускул ныл, каждый сустав кричал от перенапряжения. Я сосредоточилась на дыхании – глубоком, медленном, – пытаясь загнать подальше, в самый тёмный уголок сознания, всё, что произошло. Запереть и не выпускать. Иначе сойду с ума. Внезапно дверь в ванную с грохотом распахнулась. В проёме стояли те самые трое. Но теперь они были другими. Брюнет держался за бок, его лицо было разбито в кровь. У второго была перевязана голова, а третий хромал, опираясь на косяк. На их дорогих, мятых костюмах проступали тёмные пятна – явно не от моего тела. Их били. Основательно. Их глаза, полные злобы и унижения, упёрлись в меня. — Вставай, отброс, — прохрипел Брюнет. В его голосе не было прежней уверенности, только ядовитая злоба. Я не двинулась с места. Просто смотрела на них. Без страха. Без эмоций. Пустота, в которую я себя загнала, оказалась прочнейшей бронёй. — Ты слышала, шлюха! — Второй сделал шаг вперёд, но третий грубо оттянул его назад. — Хозяин недоволен, — сипло произнёс третий, глядя на меня взглядом, в котором читалась странная смесь ненависти и… страха. — Ты испорченный товар. Из-за нас. Из-за того, что мы перестарались. Он жестом показал на моё тело, на свежие шрамы и синяки поверх старых. — Порезы, шрамы… Теперь ты не для дорогих клиентов. Тебя переводят в общие залы. Будешь обслуживать сброд. Профурсеткой. В его словах не было оскорбления. Был приговор. Брюнет не выдержал. Ярость, которую он не мог выместить на том, кто их избил, вырвалась наружу. Он рванулся ко мне, схватил за волосы и с силой ударил головой о кафельную стену. — Это из-за тебя, стерва! Из-за тебя нас чуть не убили! Мир на секунду поплыл. Я почувствовала, как по виску течёт тёплая кровь. Но не закричала. Не заплакала. Они набросились на меня все вместе, вымещая свою боль и унижение. Удары сыпались на спину, на бока, на ноги. Они били молча, с озверелым упоением. Я не сопротивлялась. Просто свернулась калачиком на холодном полу, подставляя под удары спину – самую крепкую часть. Они не могли меня сломать. Не могли забрать то единственное, что у меня осталось – мою волю. Их ярость была жалкой, ничтожной по сравнению с тем холодным адом, что творился у меня внутри. Наконец они остановились, тяжело дыша. — Тащи её в общую камеру, — бросил Брюнет, вытирая окровавленный подбородок. — Пусть там подыхает. Третий грубо подхватил меня и взвалил на плечо, как мешок с углём. Они пронесли меня по коридорам и швырнули обратно в незнакомую камеру. Я ударилась о каменный пол, но боли уже почти не чувствовала. Брюнет, уходя, бросил через плечо. — Завтра начнётся твоя новая жизнь, шлюха. Узнаешь, что такое настоящий ад. Дверь захлопнулась. Я осталась одна в темноте. Я лежала на холодном камне и смотрела в потолок. «Испорченный товар». «Профурсетка». Слова звенели в ушах, но не ранили. Они были просто словами. Они думали, что сломали меня. Думали, что опустили на дно. Но они не поняли главного. Я уже была на дне. И оттуда было видно всё. Их страх. Их слабость. Их ничтожество. Я медленно подняла руку и коснулась свежего пореза на виске. Кровь была липкой и тёплой. И я улыбнулась. Впервые за всё это время. Это была не радость. Это было обещание. Себе. Они оставили меня в живых. Оставили «испорченным товаром». Это была их главная ошибка. Потому что испорченный товар… он уже ничего не боится. Ему нечего терять. И он идеально подходит для того, чтобы стать оружием. Оружием мести. Я закрыла глаза, прижимаясь щекой к холодному полу. Нужно было копить силы. Завтра начиналась новая жизнь. И я была готова. Готова выжить. Готова ждать. Готова убивать.

***

Камера открылась не для того, чтобы принести еду. Вошли двое новых стражников – с безразличными, уставшими лицами. Без слов они бросили мне на пол клочок чёрной ткани. — Переодевайся. Выходи через пять минут. Дверь захлопнулась. Я развернула «одежду». Это было даже не платье, а нечто вроде кожаного фартука на тонких бретелях, настолько короткого, что он едва прикрывал ягодицы. Нижнего белья не было. «Профурсетка». Слово снова прозвучало в голове, но теперь оно обрело форму. Осязаемую, мерзкую. Я надела это. Кожа была холодной и липкой от чьих-то чужих прикосновений. На ноги мне швырнули туфли на невероятно высоких, тонких каблуках. Стоять было больно, идти – почти невозможно. Меня вывели не в камеру и не в «покои», а в длинный, тускло освещённый коридор. Отсюда доносился гул голосов, запах дешёвого алкоголя и табака. Сердце на мгновение ушло в пятки, но я вдохнула поглубже и выпрямила спину. Никаких эмоций. Ты – камень. Меня втолкнули в большое помещение, похожее на заброшенный склад, превращённый в бордель. В центре – зал с диванами и столиками. По периметру – занавески, отгораживающие «номера». Воздух был спёртым, густым. Женщины вокруг… они были разными. Одни – с потухшими глазами, двигались как автоматы. Другие – с неестественно ярким макияжем, с натянутыми улыбками. Все в таких же ультракоротких «нарядах», как и я. Ко мне подошла старшая по залу – женщина лет сорока с жёстким лицом и сигаретой в руке. — Новенькая? Запомни правила. Не огрызайся. Не бей клиентов. Не проси больше оговоренной цены. С горем пополам проживёшь. Она окинула меня оценивающим взглядом, заметив синяки и шрамы. — Твои «заслуги» тут никого не волнуют. Ты – товар. Делай что говорят. Меня поставили не в общий строй, а в конец зала, рядом с уборной – место для самых «неходовых». Я стояла, опираясь о стену, пытаясь распределить вес на избитые ноги. На меня смотрели. Мужики за столиками оценивающе пялились, иногда указывая пальцем. Но никто не подходил. Вид у меня был слишком «испорченный». Часы тянулись мучительно. Я наблюдала. Запоминала расположение выходов, лица охранников, распорядок. Мой мозг, отключивший эмоции, работал с холодной эффективностью разведчика. Это не бордель. Это поле боя. И ты должна его изучить.

***

На следующий день ко мне подошёл тот самый Брюнет. Его лицо всё ещё носило следы побоев. — Смотришься дерьмово. Клиентов пугаешь. Будешь не стоять, а ходить. Следи за порядком в зале. Подносить напитки. Убирать пустые бутылки. Поняла? Мне вручили поднос. Это была унизительная роль – быть не просто вещью, а прислугой для таких же, как я. Но в этом был свой плюс. Я могла перемещаться. Видеть больше. Я ходила по залу в своём жалком кожаном лоскуте, чувствуя на себе взгляды. Голые ноги щёлкали по каблукам. Каждый шаг отдавался болью в промежности. Но я держала голову высоко. Не из гордости. Из упрямства. Я подносила стаканы с виски, забирала пустые. Иногда какой-нибудь пьяный клиент хватал меня за задницу или пытался стащить в угол. Я не сопротивлялась. Просто смотрела на него пустым взглядом. И он, спотыкаясь, отходил. Мой взгляд был страшнее любого удара. В голове стучала одна мысль. «Эрвин… Где ты?» Но надежда была роскошью. Выжить – необходимостью. День слился в ночь, а ночь — снова в день. Два дня. Сорок восемь часов унизительной роли «администратора» в этом аду. Я ходила по залу с подносом, чувствуя, как на мою спину, на синяки, на едва прикрытую кожу льются взгляды. Голодные, пьяные, похабные. Я научилась не видеть их. Видеть только пол под ногами, считать шаги, запоминать расписание смен охраны. Внезапно привычный гул зала сменился настороженной тишиной. Потом — приглушённые выкрики, лязг металла откуда-то из глубины комплекса. Сердце ёкнуло дикой, безумной надеждой. Они? Но прежде чем я успела что-то понять, из-за угла вывалился один из тех кто меня бил. Его лицо было перекошено паникой. — Облава! Всем в укрытие! Быстро! Он схватил меня за руку так, что кости хрустнули, и потащил от зала, вглубь лабиринта коридоров. Я пыталась вырваться, оглянуться — может, увидеть хоть мельком, услышать знакомый голос. Но он был сильнее. Он втолкнул всех девушек в знакомую камеру, ту самую, с холодным камнем и цепями на стене. — Сидите тихо, шлюхи, если жизнь дорога! — он захлопнул дверь, и я услышала щелчок тяжёлого засова. Мы осталась одни. В кромешной тьме. Но теперь тьма была наполнена звуками. Приглушённые удары. Грохот. Крики — не пьяные, а боевые. Я прижалась ухом к двери, стараясь дышать тише. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за дверью. И сквозь шум боя я уловила его. Тот самый голос. Низкий, режущий, как сталь. Леви. Он что-то кричал. Не слова, а скорее боевой клич. И ещё один голос — командный, властный. Эрвин. Они здесь. Они прорвались. Они искали нас. Меня. Лили. По коридору за моей дверью пробежали чьи-то тяжёлые шаги. Послышался короткий, яростный хрип — чей-то предсмертный стон. Бой шёл прямо за стенами моей камеры. А потом наступила тишина. Оглушительная. Пугающая. Я замерла, боясь пошевелиться. Ключ в замке. Лязг. Дверь распахнулась. В проёме стоял не тюремщик. Стояли они. С Ханной и Лилит на руках. Я закричала при виде Лили. Эрвин стремительно подбежал ко мне. Обнял. Слёзы предательски полились по щекам. Я ненавидела себя за это. Сейчас не время плакать. Тело начало дрожать от паники, от боли и осознания что они с ней сделали. Он поднял меня на руки, всё было словно под водой. Я ничего не понимала, думала галлюцинации. Я свернулась на его руках как котенок что спасли кутаясь в его плащ. Коридор был усыпан телами охранников. В воздухе пахло порохом и кровью. Эрвин что то говорил, мне. Другим девушкам но я не слышала. В конце этого коридора, у распахнутой двери в какие-то «покои», я увидела их. Тех ублюдков. Почему они не мертвы? Но сейчас это было не так важно. Рядом шел Леви. Он был напряжен как струна. Он держал на руках её. Лилит. Закутанную в его плащ, маленькую, безжизненную. Его плечи напряглись, а голова была низко опущена. Он что-то шептал ей, прижимая к своей груди.

***

День первый. Врач, мужчина с усталым лицом, зашивал порезы на плече и груди. Иглой. Нитью. Я не кричала. Я смотрела в потолок, сквозь него, в какую-то точку в небытии. Боль от уколов анестезии, от швов была ничтожной по сравнению с той, что пылала внутри. Физическую боль я почти не чувствовала. Моё тело стало чужим, повреждённым сосудом, который теперь чинили. Меня принесли и положили на кровать. Не мою. Эрвина. Она пахла им – кожей, оружием, безопасностью. Этот запах сейчас вызывал тошноту. Я отвязалась, свернулась калачиком лицом к стене и замолкла. Тело горело, будто меня по-прежнему поливают кислотой. Каждый шов на коже кричал о том, что было. Каждый синяк. Я слышала, как он движется по комнате. Как ставит воду у кровати. Как говорит что-то тихим, сломанным голосом. Я не отвечала. Слова застревали в горле комом грязи и стыда. Он попытался прикоснуться. Положить руку на плечо. Я вздрогнула, как от удара током, и рванулась прочь, прижимаясь спиной к холодной стене. — Не трогай меня! — мой голос прозвучал хрипло, чужим, злым. — Не смей трогать! Он отступил. В его глазах мелькнула боль. Но мне было плевать. На его боль. На всё. Я ненавидела его за то, что он видит меня такой. За то, что он дышал одним со мной воздухом. За то, что он был чистым. Целым. А я была грязной и сломленной. Я проревела всю ночь. Тихо, уткнувшись лицом в его подушку, чтобы он не слышал. Но он слышал. Он не спал. Я чувствовала его взгляд на своей спине. День второй. Я не вставала. Не ела. Не пила. Он ставил рядом тарелку с едой. Я отодвигала её. Вода стояла нетронутой. Мир сузился до стены перед глазами. Я рассматривала каждую трещинку в штукатурке. Они были похожи на шрамы. Он снова попытался заговорить. Спросил, не нужно ли мне сходить в ванну. Я прошипела в ответ что-то нечленораздельное, полное ненависти. Он умолк. Вечером я услышала, как он передвигает кресло. Он лёг спать там. Не рядом. Я чувствовала себя мразью. И ненавидела себя за это ещё сильнее. День третий. Жажда заставила меня пошевелиться. Я доползла до кувшина с водой и сделала глоток. Потом меня вырвало прямо на пол. Моё тело отторгало всё. Даже воду. Эрвин вскочил с кресла. Я закричала на него, чтобы он не подходил. Чтобы оставил меня в покое. Я говорила ужасные вещи. Я видела, как он бледнеет, но не могла остановиться. Боль ищет выхода. И она выходила через меня, обжигая его. Он молча убрал рвоту, принёс новую воду и снова сел в кресло. День четвертый. Я не переставала плакать. Слёзы не кончались. Но к ним добавилась пустота. Глубокая, чёрная, бездонная. Я лежала и смотрела в стену. Часами. Мысли разбегались, не находя точки опоры. Вспоминались обрывки того кошмара. Их руки. Их смех. Их запах. Я снова начинала дрожать. Он принёс еду. Суп. Что-то лёгкое. Я не тронула. Он просидел рядом всю ночь, не шевелясь. Иногда я засыпала и просыпалась от собственного крика. Он вскакивал, но не подходил. Просто стоял и смотрел. Как же противно от того что ему приходится меня терпеть. День пятый. Я встала. Только чтобы дойти до уборной. Ноги подкашивались. В зеркале на меня смотрело чужое лицо – осунувшееся, с впалыми глазами и синяками под ними. Я ненавидела это отражение. Вернулась в комнату и снова упала на кровать. К стене. Он молча поменял простыни. Принёс свежую рубашку. Положил её на край кровати. Я не стала её надевать. Мне было всё равно. День шестой. Он заговорил снова. Не с добрыми словами. С практичными. — Нужно поесть, Ангелина. Иначе ты умрёшь. А я не позволю тебе умереть. В его голосе не было просьбы. Была сталь. Та самая, что вела в бой целый корпус. Это прозвучало как вызов. Я проигнорировала. Но его слова засели в мозгу. «Я не позволю тебе умереть». Они хотели меня сломать. А он… он хотел собрать. Против моей воли. День седьмой. Неделя. Целая неделя в этом аду. В аду воспоминаний и молчаливых укоров. Ночью мне приснился сон. Не кошмар. А просто… Лили. Мы смеялись в «Свистящей бочке». Пили эту отвратительную хуйню и ржали как сумасшедшие. Проснулась я от ощущения её смеха в ушах. И от тихого звука. Эрвин плакал. Сидя в своём кресле, он тихо, по-мужски, всхлипывал, уткнувшись лицом в ладони. Он думал, что я сплю. И в этот момент что-то во мне надломилось. Не жалость. Нет. Понимание. Он тоже сломлен. Просто по-другому. Он не мог меня спасти тогда. И не мог исцелить сейчас. И это убивало его. Я не повернулась. Не сказала ничего. Но впервые за семь дней я не почувствовала к нему отвращения.Была только вселенская, изматывающая усталость. И тихая, едва теплящаяся мысль: мы оба в аду. И, возможно, единственный способ выбраться – не отталкивать его, а позволить ему тащить меня, даже если каждая частица меня будет сопротивляться. Я закрыла глаза и притворилась, что сплю. А он продолжал тихо плакать в темноте. И в этой разделённой боли было что-то ужасно общее. Что-то, с чего могло начаться медленное, мучительное выздоровление. Но не сегодня. Сегодня было достаточно просто лежать и слушать, как плачет самый сильный человек, которого я знала. День восьмой. Тишина в комнате стала густой, липкой, как смола. Я лежала, уставившись в одну и ту же трещину на стене. Она стала моей вселенной. Внутри всё было выжжено дотла. Даже слёз не осталось. Только сухая, беззвёздная пустота. Эрвин принёс завтрак. Овсянку. Безвкусную, размазанную по тарелке. Я отодвинула её. Он не стал настаивать. Просто забрал тарелку и сел в кресло. Его молчаливое присутствие стало давить сильнее криков. Он был живым укором. Напоминанием о том, что за стенами этой комнаты существует мир. Мир, в котором я больше не могла жить. День девятый. Ночью началась дрожь. Сначала мелкая, как озноб. Потом сильнее. Тело будто билось в конвульсиях, выкручивая изнутри остатки жизни. Я кусала губы до крови, чтобы не стонать. Чтобы не подался он. Но он услышал. Подошёл. Тенью встал рядом с кроватью. — Ангелина... — Уйди, — просипела я, сжимаясь в комок. — Ради всего святого, просто уйди. Он не ушёл. Он накрыл меня своим одеялом. Тяжёлым, грубым. Оно пахло им. Я закричала. Не слово, а животный, гортанный вопль. Сбросила одеяло на пол. — Не надо! Не трогай! Не надо меня этим... этим твоим запахом! Мне было противно ПРОТИВНО ПРОТИВНО Я не хотела всего этого , не хотела причинять ему боль , не хотела отталкивать но каждое прикосновение каждое слово отзывалось во мне тревожностью и страхом. Он замер. Потом медленно поднял одеяло, отступил к креслу и укрылся им сам. Всю ночь я слышала, как стучат его зубы. Или мои. Мы дрожали в унисон, разделённые несколькими шагами пропасти. День десятый. Он привёл Ханджи. Та вошла с подносом, на котором дымился бульон.— Детка, нужно поесть, — её голос дрогнул. Я посмотрела на неё пустыми глазами. Моя подруга. Солдат. А сейчас — просто испуганная женщина. — Все ушли, — сказала я хрипло. — Та Ангелина умерла там. Осталось только это... это гниющее мясо. Ханджи расплакалась. Она поставила поднос и выбежала из комнаты. Эрвин не пошёл за ней. Он смотрел на меня. И в его взгляде я впервые увидела не боль, а отчаяние. Полное, безысходное. День одиннадцатый. Я перестала вставать в туалет. Проще было терпеть. Лежать в собственной вони. Это было справедливо. Такой я и была теперь. Грязной. Испорченной. Эрвин подошёл и попытался поднять меня. Его прикосновение обожгло, как раскалённое железо. Я забилась, закричала, царапая ему руки, пока не остались красные полосы. Он отпустил. В его глазах стоял ужас. Не от ран. От меня. — Я не могу... — прошептал он, отступая. — Я не могу тебя больше видеть такой. Он вышел из комнаты. Впервые за все дни. Я осталась одна. И это одиночество было страшнее всего. Потому что я его заслужила. Я оттолкнула последнего человека, который ещё пытался до меня дотянуться. День двенадцатый. В комнату вошёл Леви. Он стоял на пороге, худой, как тень, с лицом, высеченным из льда. — Вставай, — сказал он без предисловий. Его голос был тихим и острым, как лезвие. — Лили... Она спрашивает про тебя. Во мне что-то дрогнуло. Крошечный, едва живой огонёк. Лили. Жива. Но он тут же погас, задавленный глыбой стыда. — Она не должна меня видеть, — выдавила я. — Я... я не хочу, чтобы она видела, во что я превратилась. Леви не стал уговаривать. Он просто посмотрел на меня своим пронзительным взглядом. — Тряпка. Они сломали тебя сильнее, чем я думал. Он развернулся и ушёл. Его слова впились в меня больнее любого ножа. Тряпка. Он был прав. Я боялась. Боялась жизни. Боялась чужих глаз. Боялась самой себя. День тринадцатый. Эрвин вернулся. Он не смотрел на меня. Просто сел в кресло и уставился в стену. Мы сидели в тишине. Два призрака в одной комнате. Его рука была перевязана — там, где я его исцарапала. Я смотрела на его профиль. На синяки под глазами. На седину у висков, которой раньше не было. Я сломала не только себя. Я ломала его. Медленно, неумолимо. И в этот момент сквозь толщу апатии прорвалось что-то новое. Не жалость. Не любовь. Чувство вины. Вселенское, сокрушительное. Он пытался спасти меня, а я топила его вместе с собой. День четырнадцатый. Утром я проснулась от того, что он говорит. Шёпотом, самому себе. — Я не знаю, что делать, — бормотал он, сжимая голову в руках. — Я командую тысячами, а спасти одну женщину не могу. Я теряю тебя. И теряю себя. Я закрыла глаза, притворяясь спящей. Но слёзы, которых я была лишена все эти дни, хлынули ручьём. Они текли тихо, беззвучно, пропитывая подушку. Это были слёзы не за себя. За него. За того гордого, сильного командира, которого я превратила в этого измождённого, отчаявшегося человека. Я не повернулась к нему. Не произнесла ни слова. Но впервые за две недели я протянула руку из своей раковины. Не для того, чтобы оттолкнуть. А чтобы... коснуться. Просто положить руку на край его кресла. Показать, что я ещё здесь. Что я слышу. Моя рука дрожала. Я не дотянулась. Упала на одеяло. Но он увидел это движение. Замер. Его дыхание прервалось. Мы не смотрели друг на друга. Мы просто сидели в тишине, разбитые, уничтоженные, но впервые за долгое время — вместе. В нашем общем горе. И в этом была капля надежды. Горькой, солёной от слёз, но надежды. День пятнадцатый. Свет за окном был серым, безнадёжным. Я лежала, уставившись в потолок, пытаясь не думать. Не чувствовать. Быть пустотой. Пустота не причиняла боли. Дверь открылась без стука. Я не повернулась. Думала, Эрвин. Но шаги были тише, легче, с едва уловимым шуршанием ткани. Пахнуло травами, ванилью и… чем-то горьким. Знакомым. Моё сердце, казалось, мёртвое, ёкнуло. — Встань, — прозвучал голос. Тихий, без единой ноты жалости. Он резал слух, как вилка по тарелке. Я медленно повернула голову. В дверях стояла она. Лили. Закутанная в чёрную мантию до пола, скрывавшую всё её тело. Лишь бледный подбородок и пухлые, сжатые в узкую линию губы виднелись из-под капюшона. Она опиралась о стену и дышала чуть слышно, будто каждое движение давалось ценой невероятных усилий. Она подошла к кровати и молча поставила на тумбочку небольшую коробку, обёрнутую в простую бумагу. Конфеты. Мои любимые. Те самые, что когда-то были символом наших с ней украденных мгновений нормальности. — Тебе нужны силы, — её голос был ровным, безжизненным. — Не для того, чтобы лежать. Чтобы встать. Прими то, что было. И отпусти. Иначе это убьёт тебя окончательно. Во мне что-то оборвалось. Не печаль. Не отчаяние. Глухая, животная ярость. Она пришла не поддержать. Она пришла добить. — Ты — ведьма, — продолжила она, и каждый звук падал на меня камнем. — Не тварь дрожащая. Не жертва. Они сделали с тобой то, что сделали. Это факт. Ты либо сломаешься окончательно, либо используешь эту грязь как удобрение, чтобы стать сильнее. Выбирай. Но делай это быстро. На твои всхлипывания у жизни нет времени. Я сорвалась с кровати с воплем, в котором смешалась вся накопившаяся боль. Схватила коробку и изо всех сил швырнула её в стену. Конфеты разлетелись по комнате, как прах по ветру. — ЗАТКНИСЬ! — заорала я, подбегая к ней, трясясь в истерике. — КТО ТЫ ТАКАЯ?! Ты думаешь, твои фокусы с энергией и мертвыми дают тебе право судить меня?! Ты не знаешь, каково это — быть вещью! Чувствовать, как тебя рвут на части, а потом вытирают об тебя ноги! Твоя «сила» — это сказки для глупых девчонок! Я тыкала пальцем в её скрытое лицо, слюнявя от бешенства. — Убирайся к чёрту со своими конфетами и дешёвыми проповедями! Ищи себе другую ученицу! Они вытрахали из меня всё, что было человеком! А ты пришла требовать от меня силы?! ДА ПОШЛА ТЫ НАХУЙ! СЛЫШАЛА?! НА — ХУЙ. Я выкрикивала самое гнусное, что приходило в голову. Оскорбляла её магию, её связь с Леви, её холодность. Я кричала, что её «спасительная» жестокость — лишь ещё одна форма насилия. Говорила что она худшая подруга которую я когда либо видела. Лили не дрогнула. Не отступила ни на шаг. Она стояла, словно высеченная изо льда. И когда я, иссякнув, рухнула на колени, захлёбываясь рыданиями, она медленно подняла голову. Капюшон чуть съехал, и я увидела её глаза. В них не было ни гнева, ни обиды. Только бездонная, всепоглощающая ярость. Но не на меня. На ту боль, что меня сломала. И в этом взгляде было обещание. Обещание такой мести, по сравнению с которой моя ненависть казалась детским лепетом. Она развернулась и вышла. Щелчок замка прозвучал громче любого выстрела. Тишина, наступившая после, была хуже крика. Я осталась одна в разрушенной комнате, с разбросанными конфетами и с душой, вывернутой наизнанку. Истерика прошла, оставив после себя леденящий, абсолютный вакуум. А потом начался настоящий шторм. С рёвом я принялась крушить всё вокруг. Швыряла стулья, рвала простыни, била кулаками о стены, пока не пошла кровь. Это была не ярость. Это была агония. Предсмертные конвульсии того, что во мне ещё оставалось живого. Когда силы окончательно оставили меня, я рухнула на пол посреди хаоса. Дыхание сбилось, тело билось в мелкой дрожи. И тут мой взгляд упал на одну из конфет, закатившуюся под кровать. Та самая, с карамельной начинкой. Я поползла к ней, как животное. Подняла грязную, помятую конфету. Развернула дрожащими пальцами и запихнула в рот. Приторная сладость вызвала новый приступ тошноты, но я сглотнула. Это был не вкус. Это был акт сопротивления. Плевок в лицо тем, кто пытался меня уничтожить. Плевок самой себе за свою слабость. И тогда меня вырвало. Снова. Желчью и остатками конфеты. Я лежала рядом с лужей блевотины, вся в синяках и ссадинах, и рыдала. Но теперь слёзы были другими. Они были не от жалости к себе. Они были от ярости. От стыда за свою слабость. От осознания, что Лили, как всегда, была права. Она не пришла меня жалеть. Она пришла, чтобы встряхнуть за шкирку и заставить посмотреть в бездну. И сказать: «Либо ты её одолеешь, либо она сожрёт тебя. Выбирай». Я отползла от лужи и, всё ещё рыдая, начала собирать конфеты. Одну за другой. Каждая подобранная конфета была не воспоминанием о прошлом. Это был кирпичик в стене. Стене, которую я собиралась возвести между собой и тем адом. Стене из гнева, стали и воли. Лили не предложила руку помощи. Она бросила мне оружие. И теперь мне предстояло решить, поднять его или умереть. И я, с окровавленными костяшками и горьким вкусом во рту, уже знала ответ.

***

Эрвин. Она лежит, отвернувшись к стене. Неподвижная. Мёртвая при жизни. И я вижу не её – я вижу тень. Отблеск той Ангелины, что могла одним взглядом затмить солнце, чей смех заглушал грохот кабака, чья ярость в бою была прекраснее и страшнее любой грозы. Они убили её. Они не просто надругались над телом. Они стёрли её душу в порошок. А я… я был там. Я видел этих тварей. Видел их глаза. И я… я не мог. Не мог прикончить их там, на месте. Из-за правил. Из-за долга. Из-за какой-то хреновой стратегии. Я командую армией, я решаю судьбы городов, а спасти одну-единственную женщину, которую люблю больше жизни, оказалось не в моих силах. Самая страшная пытка – это её молчание. Она не кричит. Не плачет. Она просто… исчезает. С каждым днём всё дальше. Я приношу еду – она стоит нетронутой. Говорю – в ответ тишина, настолько густая, что в ней тонешь. Иногда я ловлю на себе её взгляд. И это хуже любого удара. В нём нет ненависти. Там пустота. И стыд. За то, что она «испорчена». А я… я становлюсь для неё же напоминанием о том, что было. О том, что она пережила Я пытался прикоснуться. Один раз. Рука сама потянулась, чтобы убрать прядь волос с её лица. Она вздрогнула, как от раскалённого железа, и её вопль… Боже, этот вопль. Он до сих пор звучит в моих ушах по ночам. «Не трогай меня!» После этого я сплю в кресле. Не потому, что она просит. Потому что не могу вынести мысли, что моё присутствие в одной с ней постели – это ещё одно насилие. Я ненавижу себя за эту беспомощность. Я могу штурмовать крепости, могу вести переговоры с королями, а здесь, в этой комнате, я – слабый, никчёмный мальчишка, который не знает, что сказать, что сделать. Я вижу, как она тает на глазах. Как кожа прилипает к костям. Как гаснет огонь в её глазах. И всё, что мне остаётся – это наблюдать. Молча. Беспомощно. Самое чудовищное – это то, что я злюсь на неё. На секунду. На мгновение. Потом эта злость оборачивается против меня же, сжигая изнутри. Я злюсь, что она сдаётся. Что позволяет им победить. А потом я вспоминаю её спину, иссечённую плетьми. Вспоминаю, как она лежит в кровати с пустыми глазами… и мне хочется рыдать. Иногда ночью, когда думаю, что она спит, я слышу её тихие всхлипы. Она пытается подавить их, уткнувшись в подушку. И я притворяюсь, что не слышу. Потому что знаю – её унижает эта слабость ещё сильнее, если я её замечу. И я лежу с закрытыми глазами, и каждый её сдавленный стон вонзается в меня острее любого клинка. Лилит пришла. Сказала ей всё, что я боялся сказать. Жестоко. Прямо. И часть меня возненавидела её за это. А другая часть… другая часть благодарна. Потому что после этого взрыва, после этой истерики, в комнате повисла не мёртвая тишина, а… заряженная тишина. В ней была ярость. А ярость – это уже не пустота. Это хоть что-то. Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, сможет ли она ко мне когда-нибудь прикоснуться без дрожи. Знаю только одно: я не уйду. Я буду сидеть в этом кресле. Буду приносить еду. Буду молчать или говорить – что ей будет нужнее. Я буду смотреть, как она страдает, и это будет моим крестом. Моим искуплением. Они отняли у неё всё. Но они не отнимут у меня право быть рядом. Даже если это право – быть свидетелем её гибели. Я буду здесь. Всегда. Потому что моя боль – это единственное, что я могу разделить с ней сейчас. И если ей суждено сгореть, я сгорю вместе с ней. *** Ангелина. Конфеты... Эти дурацкие, липкие конфеты. Я ненавидела её в тот миг. Ненавидела за её спокойствие, и жестокую правду Леви. "Тряпка". Да. Именно тряпка. Они вытерли об меня ноги, а я позволила. Я позволила им отнять у меня всё, даже право на гнев. Я утонула в своей жалости, в этом липком стыде, и почти... почти смирилась. Но её слова... они не утешали. Они жгли. Как раскалённое железо, приложенное к гниющей ране. "Либо сломаешься окончательно, либо используешь эту грязь как удобрение". Она смотрела на меня не как на жертву, а как на... на ведьму. На настоящую мощь. Требовала от меня силы, которую я сама в себе похоронила. Сначала был только взрыв. Дикая, бессильная ярость. Я крушила всё вокруг, потому что хотела разнести вдребезги и эту комнату, и себя в ней. А потом... опустошение. И в этой тишине, на полу, среди осколков и разбросанных конфет, до меня наконец дошло. Она не бросила мне вызов. Она бросила мне спасательный круг. Единственный, какой могла. Жестокий, колючий, но единственный. Я подняла эту грязную, помятую конфету. И съела. Плевала я на тошноту. Плевала на всё. Это был мой первый шаг. Не к прощению. К чёрту прощение. Это был шаг к мести. Не слепая, горячая ярость, а холодная, чёрная решимость. Они хотели грязи? Они её получат. Но этой грязью я их и захлебную. Я больше не буду лежать. Не буду ждать, когда Эрвин придёт в себя от моего вида. Его боль... его боль сейчас слабее моей. А слабых не спасают. Слабых не спасают. Сильные – выживают сами.

***

День был сырым, серым. Воздух пахл прелой листвой и влажной землёй. Я накинула первый попавшийся плащ – его плащ, он пах оружейным маслом и безопасностью, и этот запах сейчас резанул по нервам, но я стиснула зубы. Не время для слабости. Я вышла, не оглядываясь. Не сказав ни слова. Эрвин спал в кресле, исхудавший, с сединой у висков. Пусть спит. Мне нужно было быть одной. Лес встретил меня гнетущей тишиной. Каждый хруст ветки под ногой отдавался эхом в моей пустой голове. Ноги подкашивались, тело ныло, напоминая о каждом порезе, каждом синяке. Я шла, почти не видя дороги, просто вперёд, глубже, туда, где не слышно ничего, кроме ветра и собственного сердца. Я нашла поляну у старого, полузасохшего дуба. Прикоснулась ладонью к его шершавой коре. Он был мёртв наполовину, но всё ещё стоял, упрямо вцепившись корнями в землю. Как я. Закрыла глаза. Не для молитвы. Молиться некому. Я просто... слушала. Как она учила. Сначала было ничего. Только холод внутри и боль снаружи. Потом я начала дышать. Глубоко. Медленно. Вдох – и я представляла, как вбираю в себя сырость земли, её горечь, её немую ярость. Выдох – и из меня выходил страх. Стыд. Бессилие. Я не призывала светлую энергию. Какая уж там светлая. Моя сила сейчас была другого свойства. Тёмная, как эта земля. Глубокая, как моя ненависть. Тихая, как замысел убийства. Я стояла так, может, час, может, больше. Пока дрожь в ногах не сменилась твёрдой опорой. Пока холод внутри не стал не леденящим, а сосредоточенным. Пока я не почувствовала не боль, а... потенциал. Острую, как отточенный клинок, готовность. Я открыла глаза. Лес не изменился. Но я изменилась. Я не исцелилась. Раны остались. Но теперь я знала – они не слабость. Они – напоминание. Шрамы, которые станут моими амулетами. Я повернулась и пошла обратно. Шаг был твёрже. В кармане плаща сжимала в кулаке горсть лесной земли. Мой талисман. Моё новое "удобрение". Я шла не к спасению. Я шла к войне. И на этот раз я не собиралась проигрывать. Я увидела её издалека. Стояла на краю сосновой рощи, почти сливаясь с тенями в своей чёрной мантии. А между нами – поляна. Десятки метров промозглого, ветреного пространства. Целая пропасть. Рядом с ней, как тень, сидел чёрный волк. Огромный, словно вытесанный из ночи. Он сидел не как дикий зверь, а как страж. Верный, внимательный, его уши чуть повелились в мою сторону, но он не зарычал. Просто наблюдал. Лили была ко мне спиной. Неподвижная, как изваяние. Казалось, она не просто стоит, а укоренилась здесь, стала частью этого леса, этого камня под её ногами. Я замерла на опушке, не решаясь сделать шаг. Что я могла сказать через это расстояние? Слова затерялись бы в ветре, стали бы пустыми и жалкими. И тогда она медленно, очень медленно повернулась. Даже с этого расстояния я почувствовала её взгляд. Он был не пустым, как мне показалось сначала. Он был... отстранённым. Будто она смотрела не на меня, а сквозь меня, на что-то далёкое и несущественное. В этом взгляде не было ни гнева, ни боли. Была холодная, непреодолимая дистанция. Она кивнула мне в знак того что я поступила правильно. Мы стояли так, разделённые поляной, и молчали. Ветер трепал полы её мантии и волчий мех. Этот зверь был сейчас ближе к ней, чем я. Он был частью её мира, а я осталась по ту сторону. Она смотрела на меня долго. Казалось, целую вечность. А потом... так же медленно отвернулась. Снова стала спиной. И этот жест был страшнее любого крика. Он был окончательным. Он говорил: "Ты сделала свой выбор. Ты перешла черту. Моя дорога теперь иная". Волк поднялся, потянулся и лениво последовал за ней, скрывшись меж стволов сосен. Они ушли, не оглянувшись ни разу. И я осталась одна. На холодном ветру. С пониманием, которое обожгло сильнее, чем любая обида. Я не просто оскорбила её тогда. Я оттолкнула единственного человека, который не боялся сказать мне правду. Который видел во мне не жертву, а силу. И теперь дверь захлопнулась. Наш мост рухнул. Наша дружба не просто пошла ко дну. Она опустилась на такую глубину, откуда никакого света уже не видно.

***

Я шла обратно, и ветер казался ледянее, чем когда-либо. Он продувал насквозь, но не плащ, а душу. Та пустота, что я так лелеяла как броню, теперь зияла чёрной дырой. Я пыталась заполнить её гневом, мыслями о мести, но натыкалась лишь на одно: на её спину. Её уход. Молчаливый и окончательный. Я вошла в штаб, пропуская мимо ушей какие-то вопросы дежурного. Коридоры были такими же серыми, какими я их оставила. Ничто не изменилось. Кроме меня. Открыла дверь в нашу – в его – комнату. Он сидел в том же кресле, с каким-то отчётом в руках, но взгляд его был пустым, уставшим в тысячу раз сильнее, чем после любого сражения. Он поднял на меня глаза. В них не было вопроса, только тихая, выжидающая боль. И я не выдержала. Всё напряжение, вся окаменелость, за которую я так цеплялась, рассыпалась в прах. Я не пошла к нему. Я просто рухнула. Сделала два шага и опустилась на колени перед его креслом, схватившись за его руку, как тонущая за соломинку. — Лили… – вырвалось у меня хрипло, прежде чем я сама поняла, что говорю. Слёзы хлынули ручьём, горячие, солёные, неудержимые. Они текли не из жалости к себе, а от осознания невосполнимой потери. — Я потеряла её, Эрвин. Это конец. Она… она отвернулась. Навсегда. Я говорила, захлёбываясь, прижимаясь лбом к его коленям, чувствуя грубую ткань его штанов. Я рассказала про поляну, про её взгляд сквозь меня, про этот страшный, безмолвный уход. — Она была последним мостом… к той, прежней мне. А я его сожгла. Мы никогда уже не… Она больше никогда не будет рядом. Он не перебивал. Не говорил пустых утешений. Он просто опустил бумаги, положил свою большую, тёплую ладонь мне на голову. Не гладил, просто держал. И его молчание было красноречивее любых слов. А потом он тихо сказал, и его голос был низким и твёрдым, как скала. — Вы помиритесь. Я затрясла головой, не поднимая лица, залитого слезами. — Нет. Ты не видел её глаз. Это… это невозможно. — Нет ничего невозможного для двух ведьм, которые прошли ад и выжили, – его пальцы слегка сжали мои волосы. – Вы обе ранены. Вы обе в ярости. Но ваша дружба не сломана. Она… в коме. Как ты была. Ей нужно время. А не похороны. Я подняла на него заплаканное лицо. — А если нет? Он посмотрел на меня с такой бесконечной, усталой нежностью, что сердце сжалось уже от другой боли – от боли за него, за все эти недели, что он терпел моё безумие. — Тогда мы будем скорбить вместе. Но не сегодня. Сегодня ты нашла в себе силы прийти ко мне. Значит, завтра найдёшь силы жить. А послезавтра, может, найдёшь и силы простить себя. А там, глядишь, и до неё дойдёт. Он не обещал пустого. Он просто был рядом. И впервые за долгие недели я позволила ему обнять себя. Не сопротивлялась, когда он поднял меня с колен и прижал к себе. Я плакала. Плакала о Лили. О нас. О всей этой сломанной жизни. И сквозь слёзы я поняла одну простую вещь. Он прав. Пока мы живы – ничего не кончено. Даже самая тёмная ночь кончается рассветом. Даже самые глубокие раны могут затянуться шрамами. Крепкими. Как сталь.