Заклятье 845-го

Лили.

Кто я? Имеет ли моё имя вес? Это ли то чего я хотела в своей жизни? Моё имя Лилит. Властное имя которое пробивает в дрожь всех батюшек и матушек в церкви. Всю свою осознанную жизнь я пыталась. Пыталась соответствовать стандартам. Пыталась быть как все. Но никогда не получалось. Мне двадцать пять лет… И что я успела за свою жизнь увидеть кроме крови пациентов, кладбища, ритуалов? Что я успела сделать за свою жизнь кроме учебы, саморазвития? Ровным счетом ничего. Может я умна, но имеет ли сейчас это смысл? Я лежу полумертвая и ни одно из моих знаний или умений сейчас мне не поможет. А если бы я все так же и дальше слушала свои принципы и не пошла бы против них? Не разрешила бы себе полюбить его? Тогда что? Мои принципы, холодность и рациональность сейчас бы уничтожили меня. Он бы не лежал рядом, не спас бы. Я бы сгнила там, отраханная и отпизженная. Всё к чему я шла всю свою жизнь оказалось почти ненужным здесь. Это не мой мир. Не моё время. Если я там тогда была никем тогда кто я здесь сейчас? Меньше чем грязь из под ногтей? Ангелина говорит я заслужила… Смешно. Да, я хороший врач, для них возможно самый лучший. Они боготворят меня. Но ведь это не моя заслуга. Не отучившись я на врача… Я бы была никем. У меня бы не было шанса на выживание. Этого мало. Мне тошно смотреть на себя. Осознавать свою беспомощность. Понимать что один чей то легкий удар посильнее и меня снесут с ног. Я слаба. Слишком слаба. Но уйти отсюда себе не позволю. Я сделала верное решение когда вернулась сюда, это мой дом. Моя семья. И мне нужно просто стать сильнее. Изменится. Я не могу стать сильнее физически но могу использовать мозг. Могу стать быстрее. Хитрее. Подключить ведьментсво. Я больше не позволю себе быть слабой. Не позволю такого отношения. Я не вещь. Не трофей. Не подстилка и не «породистая». Я Лилит. Сильнейшая ведьма. Лучший врач в этой стране. Моё имя кричит о силе. О мощи. И мне нужно лишь доказать это. Нет больше старой «Лили». Есть только Лилит. Держи спину прямо, маска холода, и гордо иди вперёд. Отпустить прошлое давно пора. Забыть обо всём и зажить с новыми принципами. Новый мир новая я.

***

Кто я? Задаю себе этот вопрос повторно смотря в потолок. В глазах уже не боль. Я – тень, что падает на луну, предвещая перерождение. Я – имя, от которого стынет кровь в жилах у тех, кто помнит древние истории. Лилит. Не та, что пряталась за учебниками и скальпелями, пытаясь вписаться в чужой мир. Не та, что просила разрешения на любовь, на гнев, на существование. Я – Первая. Та, что сказала «нет» самой Эдеме. Та, что выбрала свободу в горящей пустыне, а не рабство в раю. Мятежница у истоков мироздания. И этот огонь пылает во мне, в каждой клетке, в каждой капле крови, что они посмели пролить. Моя слабость была иллюзией. Моя уязвимость – маской. Ад, через который они провели меня, не сломал меня. Он… очистил. Сжег дотла всё человеческое, всё слабое, всё тленное. Осталось только ядро. Сущность. Они думали, что унижают беспомощную девушку. Они и не подозревали, что будили спящую богиню. Их удары были молотком, выковавшим мою волю. Их грязь – удобрением, из которого проросла моя мощь. Я не «хороший врач». Я дарую жизнь и забираю ее по своему усмотрению. Мои знания – это не дипломы что я получала раньше. Это древние свитки, выжженные в моей памяти. Я не ставлю диагнозы. Я читаю сагу болезней, написанную в ауре каждого живого существа. Мои принципы? Старые принципы умерли в той комнате. Они были цепями. Новый закон – это Моя Воля. Я – Верховная Ведьма. Потомок тех, кто смеялся в лицо кострам Салема. Пламя, которое должно было их уничтожить, лишь закалило наш род, сделало его сильнее. Я – наследница их ярости и их гордости. Я – Некромант. Я говорила с Тьмой на ее языке. Я прошла по краю бездны и поцеловала саму Смерть, она отпустила меня, ибо узнала во мне родственную душу. Теперь тишина между ударами сердца – это шепот умерших, предлагающих мне свою службу. Духи – мои союзники. Сама смерть – мой инструмент. Они называли меня «породистой»? О, да. Моя порода – из самой тьмы между звездами. Моя родословная тянется к самим истокам колдовства. Они называли меня «трофеем»? Они ошиблись. Я – Охотник. И теперь охота начинается. Каждая их капля пота, каждый крик, каждый миг страха будет мне платой за мое унижение. Их души станут свечами в моём святилище. Их воспоминания – пылью у моих ног. Я больше не буду прятаться. Моя сила будет не в мускулах, а в несгибаемости духа. Не в скорости бега, а в быстроте мысли, острой, как обсидиановый клинок. Мой разум – моя крепость. Моя воля – мой закон. Я позволю им видеть лишь то, что захочу. Холодную, непроницаемую, красивую и абсолютно недостижимую маску. Никто больше не увидит моей боли. Никто не увидит страха. Только силу. Только власть. Я – Лилит. Я – Королева этого ада, ведь они сами возвели меня на этот трон своим страхом и жестокостью. И теперь я буду править. И гореть в аду тем, кто посмеет усомниться в моей власти. Я смотрю на тебя, Леви. Ты спишь. Как же я рада что ты рядом и спокойно дышишь. Только вы. Только моя семья. Мои близкие будут видеть правду. Настоящую меня. — Я обещаю тебе Леви. Я дойду до такого, что ваши клинки будут пылится на полке. — Почти беззвучно от боли проскрипела я. Он лишь что то пробубнил и уткнулся мне в плечо немного подтягивая одеяло укрывая меня. Я невольно улыбнулась самой себе. Капитан Леви… такой строгий и железный на вид, сейчас спит и на деле один из самых нежных людей которых я встречала. Или это только со мной..? Впрочем это сейчас неважно. Он здесь. Рядом.

***

Утром я проснулась с очередной болью. Леви уже не было зато я заботливо укрыта. Окно приоткрыто впуская свежий холодный осенний воздух. Я не могла просто лежать. Я так никогда не приду в себя, не вернусь в форму. Не успев встать в мою палату вошли. — Мисс Лилит Морвейн. Как ваше самочувствие? Высокий русый мужчина стоял в проходе с блокнотом. — Жить буду. Мои анализы есть? Он немного замешкался от волнения. — Да, конечно. — Он протянул мне бумагу. Я с трудом привстала. Было безумно больно но я стиснула зубы и приняла сидячие положение. Осмотрев все анализы я ахуела мягко говоря. Дёрнула бровью и отдала бумаги обратно. — Раз вы очнулись мы отъедем с коллегами в Трост, если позволите конечно. — Да, можете идти. Спасибо вам. — Это вам спасибо за то что вы есть. Вы невероятная женщина. Я не успела сказать и слова как он вышел. Я встала с кровати. Мысли о том времени там крутились в голове. Мне так хотелось плакать. Но я сдерживалась из последних сил. Пока не подошла к зеркалу. Это разбило всё в настолько мелкие осколки что казалось я никогда не соберу себя обратно. Слезы начали стекать по щекам сами по себе. Мой вид был ужасен, ужасен до чертиков. Я стою. Грудь перебинтована, на мне три катетера, везде гематомы. Пятна на теле почти темно фиолетовые, на лодыжке бинт. На моем лице нет выражений, нет эмоций. Просто слёзы. Они текут без остановки будто внутри прорвало плотину. Горло сжимает, дыхание сбивается, и кажется, что каждая капля вымывает из меня кусочек сил. Мир вокруг плывёт, теряет чёткость, остаются только солёный вкус на губах и бесконечный поток, который невозможно остановить. Тошнило. Тошнило от самой себя — от каждой черты, от каждого воспоминания, будто вся кожа была пропитана гнилью. Хотелось вырвать изнутри всё, что ползает и царапает, разорвать собственные мысли, лишь бы они замолчали. В зеркале — чужая тварь, мерзкая пародия на человека, и никуда не спрятаться от её взгляда. Внутри — густая тьма, липкая, вязкая, отравляющая каждую клетку. Хотелось ударить, стереть, сжечь всё до пепла, лишь бы перестать быть собой. Я попятилась назад. Руки начали трястись. «Грязная, грязная, грязная, грязная, грязная» . Хотелось снять. Нет. Содрать с себя кожу. Вырвать волосы к чертям. Вонзить собственные когти в глаза. Сев на кровать с пустым лицом я принялась развязывать бинт. Ресницы дрогнули. Зашитый режущий порез с надписью : « Ведьма» . Я сглотнула. «Шрам… Останется шрам…». Всю свою жизнь была самой осторожной. Боялась операций на себе только из- за ненависти к шрамам. Всегда моё тело было чистым словно холст. Ни одного тату. Ни одной царапины. Я всегда всё зализывала лишь бы не было шрамов. Питалась идеально что бы не было операции на аппендицит. Никогда не бегала как ненормальная что бы не упасть. Сторонилась острых вещей. Что бы сейчас видеть эту мерзкую надпись. «Оно не пройдет. Заживет но белый текст будет выделяться…» Я забинтовала порез обратно не желая больше смотреть на это дерьмо. «Грязная. Испорченная. Использованная. Сломанная.» Мысли не звучали. Они визжали, как ржавая пила, перепиливающая кость. Каждый синяк, каждый шов, каждый сантиметр кожи кричал об одном и том же. О том, что меня не просто избили. Со мной обошлись как с вещью. Пометкой. И самое ужасное — что они добились своего. Они вписали свою похабщину в мою плоть, и теперь это навсегда. Я упала на колени перед ведром, и меня вырвало. Желчью, пустотой, ненавистью. Конвульсии сгибали тело, каждая отдавалась огненной молнией в ребрах, но я почти не чувствовала физической боли. Её затмило другое. Всепоглощающее, удушающее отвращение. К ним. Ко всему миру. К самой себе. К себе — больше всего. За что? За то, что позволила. За то, что не умерла. За то, что дышу этим самым воздухом, что вдыхали они. За то, что мое сердце бьется в груди, которую они исходили своим мерзким дыханием. Апатия. Она накатила сразу после приступа рвоты. Ледяная, тяжелая, как свинцовый саван. Я отползла от ведра и прислонилась спиной к холодной стене. Поджала колени. Уставилась в одну точку на кафельном полу. Во мне не осталось ничего. Ни ярости, ни желания мести, ни силы. Была только пустота. Глухая, бездонная, безразличная ко всему. Что значит имя «Лилит»? Пустой звук. Надменная выдумка испуганной девочки, пытающейся прикрыть свою наготу чужим, великим именем. Что значит «сильнейшая ведьма»? Жалкая шутка. Какая сила? Та, что позволила связать себя и резать, как тушу в забойном цехе? Что значит «лучший врач»? Ирония горькая. Не могу себя починить. Не могу стереть с себя следы их ножей. Я не врач. Я — живой труп. Я никто. Принципы? Нет больше принципов. Дура. Почему не сдохла?!» Я медленно, почти механически, наклонила голову и стукнулась затылком о стену. Один раз. Другой. Третий. Тупо, монотонно. Не чтобы причинить боль — чтобы хоть что-то почувствовать. Чтобы пробить эту апатию. Но чувствовала только глухой удар и вибрацию в черепе. В горле стоял ком. Слез не было. Они кончились. Осталась только серая, безжизненная пустыня. Я ненавидела их. Я ненавидела каждого, кто дышал, кто смеялся, кто жил, пока меня ломали. Я ненавидела этот мир, который позволил этому случиться. Этот бог, если он есть, который наблюдал за этим и моргал своими божественными веками с равнодушием старика. Утренние слова о принципах… о силе воли. Сдулись словно дым сигарет в воздухе. Я перестала чувствовать тело. Боль где-то там, далеко, за толстым стеклом. Оно больше не моё. Оно — просто биомасса, испещренная чужими надписями. Мешок с костями и плотью, который почему-то еще дышит. Автономный процесс. Сбой в системе, который еще не устранен. Взор упал на руку. На катетер, входящий в вену. Пластиковая трубка. Мешок с кровью и венами. Я наблюдала за этим со стороны. Как будто смотрела документальный фильм о каком-то неизвестном науке существе. Не было ни отвращения, ни страха. Ничего. Желание содрать кожу ушло. Оно требовало слишком много энергии. Слишком много — чувств. А их не осталось. Была только ровная, безразмерная плоскость бесчувствия. Кто я? Пустой вопрос. Звук, падающий в бездонное дно, словно колодец и не производящий всплеска. Лилит? Имя. Набор звуков. Не имеющий веса, значения, истории. Врач? Роль. Костюм, который с кого-то сняли и повесили в пустой гардероб. Жертва? Ярлык. Он тоже ничего не значит. Я была ничем. Абсолютным ничем. Не субъектом, не объектом. Просто — пространством, в котором случайно сохранилось зрение и слух. Сознание без содержания. Зеркало, отражающее пустую комнату. Время перестало течь. Оно застыло. Миг растянулся в вечность. Дыхание было лишь автоматическим спазмом диафрагмы. Не жизнь, а ее имитация. Я видела пылинки, танцующие в луче света у окна. Они не были прекрасны. Они были ничем. Просто были. И я просто была. Два равнозначных нуля в уравнении земли... вселенной. Леви вошел. Его шаги не издавали звука. Он что-то сказал. Его губы двигались. Звуковые волны достигали моих барабанных перепонок, но не расшифровывались мозгом. Они были просто вибрацией. Как гудение ветра. Он подошел, его лицо было напряжено. В глазах — что-то. Тревога? Я видела это, но не понимала. Не могла соотнести с какими-либо категориями. Его рука коснулась моего плеча. Прикосновение. Давление. Тепло. Нервные окончания зафиксировали это и передали сигнал в мозг. Мозг принял данные и ничего с ними не сделал. Не возникло ни комфорта, ни отторжения. Прошел пакет информации в никуда. Он что-то говорил, наклонившись. Его дыхание шевелило мои волосы. Я смотрела сквозь него. На стену. На ту самую точку. Внутри не было даже эха от слов «люблю» или «прости». Не было благодарности за его заботу. Не было раздражения. Не было ничего. Он был таким же элементом пейзажа, как и капельница. Как пылинки в воздухе. Как трещина на потолке. Он ушел. Я не заметила. Мои глаза продолжали смотреть на ту же точку. Дыхание было ровным. Сердце билось. Внутри была тишина космоса. Холодная, чистая, беззвездная пустота. Я не хотела двигаться. Не хотела думать. Не хотела чувствовать. Не хотела — хотеть. Я просто была. Никто. Ничто. Нигде. Навсегда. Дверь открылась ровно настолько, чтобы пропустить двоих, и тут же закрылась. Леви вошел первым. Его появление не было громким. Оно было тихим и плотным, как туман перед боем. Он был безупречно чист — мундир, сапоги, белая водолазка. Но в его глазах, холодных и собранных, стояла та особенная тишина, что бывает только в эпицентре бури. Его взгляд, быстрый и безжалостный, за секунду зафиксировал всё: мою позу на полу, развязанный бинт, следы рвоты, пустой взгляд в стену. Ни одна деталь не ускользнула. Скулы были напряжены чуть сильнее обычного. Прямо за ним, пытаясь заглянуть через плечо, стояла Ханджи. Её лицо было бледным, глаза вытаращенными от ужаса, пальцы судорожно сжимали потрёпанный медицинский саквояж. Прежде чем она успела сделать шаг или издать звук, Леви, не оборачиваясь, коротко бросил через плечо. — Стой у двери очкастая. Не двигайся, пока не скажу. Его голос был низким, ровным и не оставлял пространства для дискуссий. Ханджи замерла на месте, словно вкопанная, лишь её глаза ещё шире округлились от страха и потрясения. Только тогда Леви подошёл ко мне. Медленно, давая мне время отреагировать. Он не загораживал свет, не пытался сразу прикоснуться. Он опустился на корточки на расстоянии вытянутой руки, его движения были чёткими и экономичными. — Смотри на меня, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали ясно даже сквозь вату апатии. Это был не приказ, а констатация необходимости. — Ханджи здесь. Она осмотрит тебя. Терпеть не придётся долго. Он повернул голову всего на градус, не отводя от меня взгляда. — Ханджи. Подойди. Только нога и руки. Без лишнего шума. Понятно? — Д-да, Леви! — она проскрипела, замирая у моего другого бока и с трепетом раскрывая саквояж. Её пальцы дрожали. Леви не спускал с меня взгляда, его присутствие было плотным и незыблемым, как скала. Он не позволял панике Ханджи прорваться ко мне, становясь живым щитом между её эмоциями и моей пустотой. В его молчаливой собранности была не жестокость, а жёсткая практичность — единственное, что могло пробиться сквозь лёд в тот момент. Он делал то, что было необходимо. Без суеты. Без лишних слов. Ханджи, всё ещё дрожа, достала из саквояжа ножницы с тупыми концами. Её голос прозвучал тонко и неровно, пробиваясь сквозь ком в горле. — Лили... Мне нужно... нужно снять бинты и осмотреть... Это... может быть больно. Я постараюсь быстро. Она посмотрела на Леви, ища поддержки или одобрения. Он не двигался, его взгляд был прикован ко мне, ко мне одной, будто он силой воли мог поглотить всю боль, которая должна была вот-вот хлынуть. Острия ножниц скользнули под край бинта. Ханджи сделала первый надрез. Сухая, присохшая к ране марля оторвалась с тихим, влажным звуком. Оголилась кожа, испещренная сине-черно-желтыми разводами гематом, и сам шов — неровный, воспаленный, с каплями сукровицы. Ханджи ахнула, едва сдерживая рвотный позыв. Её пальцы задрожали сильнее. — О, Господи... — вырвалось у неё шёпотом. Леви не моргнул. Но его взгляд стал ещё тяжелее, ещё холоднее. Он видел всё. Каждый сантиметр поврежденной плоти. Каждый стежок, каждый синяк. Он впитывал это молча, не выпуская наружу ничего, кроме абсолютной, сконцентрированной собранности. Ханджи, пытаясь взять себя в руки, принялась аккуратно промывать рану. Жидкость коснулась воспаленных краёв. — Сейчас... будет жечь... — предупредила она, голос всё так же дрожал. Леви следил за моим лицом, ожидая хотя бы малейшей гримасы, зажмуривания, любого признака того, что я чувствую. Во мне не дрогнул ни один нерв. Я не отвела взгляд от стены. Не моргнула. Не изменила ритм дыхания. Физическая боль была просто далёким, тусклым фактом, как погода за окном. Она не могла пробиться сквозь толстый слой апатии и внутренней боли, что заполняла меня до краёв. Внешнее жжение было ничем по сравнению с тем холодным огнём отвращения, что пылал внутри. Ханджи, видя мою полную отрешенность, расплакалась тихо, всхлипывая, но продолжала работать — промывать, наносить мазь, накладывать свежую повязку. Её слёзы капали на пол. — Я... я закончила... — прошептала она, отползая назад и вытирая лицо окровавленным рукавом. — Воспаление есть... но... но заживёт... Шрам... останется... Леви медленно поднялся. Его движения были по-прежнему точными, но в них появилась какая-то новая, смертельная усталость. Он кивнул Ханджи, не глядя на неё. — Выйди. Скажи дежурному, чтобы приготовил всё для перевязок. И успокойся. Ты бесполезна, когда ревёшь. Ханджи кивнула, всхлипнула ещё раз и выскочила из палаты, оставив нас одних. Леви снова опустился передо мной на корточки. Он не пытался меня обнять, утешить. Он смотрел прямо в мои пустые глаза, пытаясь достучаться до того, что осталось на дне. — Боль прошла? — спросил он ровным, лишённым эмоций голосом. Я не ответила. Не потому что не хотела. Просто не было ответа. Не было ничего. Он понял. Он видел. Его собственное лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине стальных глаз что-то надломилось — окончательно и бесповоротно. Медленно, давая мне время отпрянуть, поднялся и присел рядом со мной на пол, у стены. Не вплотную, оставив сантиметры пустого пространства, которые ощущались как километры ледяной пустыни. Его плечо почти касалось моего. Я чувствовала исходящее от него тепло. Оно было не комфортным, а обжигающим. Оно было теплом живого, целого, чистого человека. Оно кричало о жизни, которой у меня больше не было. Каждая клетка моего тела, каждая нервная окончание, пропитанные памятью о чужих, грязных прикосновениях, сжались в комок отвращения. Он хотел меня поддержать. Я видела это краем затуманенного сознания. Я видела, как его рука медленно, почти неуверенно, двинулась с колена, чтобы лечь на мою сжатую в кулак ладонь. И тут что-то во мне сломалось, сдетонировало. Не ярость, не ненависть — чистый, животный, панический ужас. — Не… — мой голос был хриплым шепотом, чужим, будто проржавевшим. — Не прикасайся ко мне. Рука Леви замерла в сантиметре от моей кожи. Он не отдернул её, не обиделся. Он просто застыл, превратившись в статую. Я видела, как сжались его пальцы, как сухожилия на тыльной стороне ладони напряглись, словно он с огромным усилием остановил удар. — Лили… — его голос тоже стал тише, но в нем появилась хриплая нота, которой раньше не было. — Не прикасайся ко мне. — я говорила монотонно, глядя прямо перед собой, но вся моя сущность сжалась в крошечную, испуганную точку, ожидая прикосновения как нового удара, нового ножа. Его рука была не рукой Леви. Она была рукой кого-то. Любое прикосновение сейчас было бы пыткой. Оно прожигало бы кожу, впивалось в память, смешивало его образ с их образами. Я не могла этого допустить. Я должна была оградить его, этот последний островок чего-то святого, от осквернения собой, от своей грязи. Он убрал руку. Медленно, положил её себе на колено. Он сидел неподвижно, глядя в ту же точку на стене, что и я. Его молчание стало тяжелым, густым. Я не смотрела на него, но чувствовала каждую его эмоцию, будто она была моей собственной. Я чувствовала, как от него волнами исходит боль. Поддержка, которую он не мог выразить. Желание помочь, от которого я его оттолкнула. Растерянность. Я разбила его сердце. На тысячу острых, режущих осколков. И самое ужасное, что я сделала это сознательно, холодно, потому что не могла иначе. Потому что боль от его прикосновения сейчас была бы сильнее боли от их ударов. Он хотел поцеловать меня. Я знала это. Видела этот порыв в его глазах, когда он смотрел на меня. И этот порыв умер, наткнувшись на ледяную стену моего отчаяния. Мы сидели так, плечом к плечу, разделенные бездной. Он — в своем мире боли за меня, в своем желании спасти. Я — в своем мире саморазрушения, апатии и страха. Его присутствие, которое всегда было опорой, сейчас стало невыносимым. Оно было зеркалом, в котором я видела не себя, а то, во что превратилась. И это зрелище было самым ужасным из всех. Он глубоко, почти беззвучно вздохнул.— Я здесь, — просто сказал он. — Я не уйду. И в этих словах не было утешения. Был приговор. Он будет сидеть здесь и смотреть, как я умираю, не в силах ничего сделать. Потому что я сама не позволяла ему помочь. Я выбрала эту пустоту. Я выбрала это одиночество. А внутри, под толщей льда, крошечный огонек того, кем я была, кричал от ужаса. Кричал, что губит единственное, что у неё осталось. Но его крик тонул в грохоте обвала. Осталась только апатия. И тихий, непрекращающийся страх, что даже его любви не хватит, чтобы склеить эти осколки обратно. Его слова «Я здесь. Я не уйду» повисли в воздухе, словно тяжелый свинец. Они не несли утешения. Они были констатацией кошмара, в котором он теперь был заключен вместе со мной. Никто не должен был видеть меня. Я ничтожна. Что-то холодное и острое дернулось внутри. Не для него. Ради себя. Чтобы он перестал на это смотреть. — Уйди, — выдохнула я, голос был чужим и плоским. Он не двинулся. Дышал ровно. Слишком ровно. — УЙДИ! — это уже был не шепот, а хриплый, животный крик. Я повернула к нему голову. В его глазах я увидела не боль, а тот самый ужас, который видела в зеркале. Для меня это было как удар молнии. — Чего ты от меня хочешь? — спросила я, и каждое слово было как плевок. — Чего ты ждешь? Что я встану и пойду с тобой ужинать или пить чай? Посмотри на меня, Леви. Внимательно посмотри. — Мой голос был полон пустоты. Полон смерти. Я дрожащей рукой ткнула пальцем в свою ногу, в сторону перевязанного пореза. — Они не просто резали. Они спорили, какую похабщину вывести. Смеялись, пока это делали. Один держал, другой резал. Я чувствовала, как тупое лезвие входит в кожу. Слышала этот звук. Я перевела взгляд на него, стараясь не моргнуть. — Они не мылись. От них воняло потом, дешевым табаком и перегаром. Их слюна брызгала на меня, когда они орали. Я до сих пор чувствую эту вонь. Она въелась в волосы, в кожу. Я отдраиваюсь, а она никуда не уходит. Мое дыхание сбилось, но слез не было. Только сухая, разрывающая горло небытие. — Ты понимаешь? Они везде. Их руки, их рты, их пот. Вся эта грязь теперь часть меня. Физически. Я не могу это с себя снять. Я не могу это вырвать. Я увидела, как он сжал кулаки, как побелели его сухожилия. Но он молчал. И это молчание злило меня еще больше. — И ты приходишь сюда, чистый, пахнущий мылом. Ты дотрагиваешься до меня, и мне хочется заорать. Потому что твое прикосновение — это прикосновение человека. А после их рук любое прикосновение — это пытка. Оно обжигает. Оно заставляет всё вспоминать снова. Я затрясла головой, упираясь затылком в стену. — Я не могу, Леви. Я не могу терпеть, когда ты на меня смотришь. Потому что ты видишь то, что они сделали. Ты видишь дерьмо перед собой. Сломанную вещь. И твоя любовь… она как соль на рану. Она не лечит. Она лишь подтверждает, насколько всё безнадежно. Я закрыла глаза. — Уходи отсюда. Если тебе когда-либо была небезразлична та, прежняя я… дай мне просто сгнить здесь в одиночестве. Не заставляй меня притворяться, что я ещё человек. Я не могу. Во мне просто… пустота. Наступила тишина. Было слышно, как за окном щебечет птица. Звук другой, нормальной жизни. Я ждала. Что он закричит. Что ударит стену. Любая реакция была бы лучше. Но он просто медленно поднялся. Его движения были лишены привычной точности, в них была только усталость. Он стоял надо мной, и я чувствовала тяжесть его взгляда. Потом он сделал шаг назад. Еще один.— Хорошо, — произнес он тихо. Это было не «ладно». Это было окончательное «хорошо». Слово-приговор. Он повернулся и пошел к двери. Его спина, всегда такая прямая, сейчас была согнута. Он не оглянулся. Он просто вышел. Я осталась одна. И вот тогда, когда он ушел, ледяная пустота накрыла меня с головой. Я добилась своего. Я оттолкнула его. Я причинила ему боль, чтобы избавить себя от агонии его присутствия. И это было самое одинокое чувство на свете. Я сползла на бок на холодный кафель, подтянув колени. Тело не тряслось. Не было ни слез, ни мыслей. Только ровный гул в ушах. Снаружи, за дверью, послышался короткий, сдавленный звук. Удар кулака о бетон. Один раз. Потом — тишина. Он был там. Всего в нескольких сантиметрах. Разбитый. И я знала, что мы оба умираем по разные стороны этой двери. И моя вина за это была единственным, что я еще могла чувствовать. Щелчок замка не принес облегчения. Он принес тишину. Глухую, абсолютную, давящую тишину, в которой слышен только стук сердца. Не моего. Чужого. Автономного. Оно продолжало работать, как сломанный механизм, не понимая, что его хозяйка уже умерла. Апатия. Она накрыла меня, как свинцовое одеяло. Тяжелая, неподъемная. Я не чувствовала ничего. Ни раскаяния за то, что только что сделала. Ни боли от ран. Слова, которые я швырнула в него, повисли в воздухе и упали на пол, как камни. Они не жгли меня изнутри. Они были просто фактом. Я сказала это. Он ушел. Всё. Я смотрела на стену. Белая краска. Мелкие трещинки. Пыль. Это было важно. Это было единственное, что имело значение. Потому что это не требовало ответа. Не требовало чувств. Безысходность . Она была, но не как ощущение. Как знание. Как холодный, безоценочный отчет о состоянии системы. Перевязка требует замены. Воспаление присутствует. Шрам останется. Факты. Внутри — та же картина. Психика повреждена. Эмоциональные реакции отсутствуют. Самоидентификация утрачена. Факты. Они не вызывали слез. Слезы — это реакция. А я больше не реагировала. Ярость. Она была. Но не огненная, не сжигающая. Ледяная. Острая, как скальпель. Она не кипела, а кристаллизовалась где-то в глубине, в самой сердцевине того, что когда-то было мной. Ярость не на него. Не на них. На саму себя. За эту апатию. За эту пустоту. За то, что даже сейчас, когда я разбила его, я не могу заставить себя чувствовать что-то кроме леденящего безразличия. Я хотела вскочить, разбить что-нибудь, закричать. Но тело не слушалось. Оно было тяжелым и чужим. Ярость была заключена в лед, и не могла растопить даже саму себя. Желание. Сквозь толщу льда и свинец апатии пробивался крошечный, слабый импульс. Не надежда. Слишком громкое слово. Просто... знание. Знание о том, что должна существовать другая версия меня. Та, что не сломалась. Та, что могла бы принять его руку. Та, что была лучшим врачом. Сильнейшей ведьмой. Лилит.Это знание не согревало. Оно жгло, как жидкий азот, обжигая холодом. Потому что между мной сейчас и той версией лежала пропасть. И я смотрела в эту пропасть, и не видела дна. Не было моста. Не было сил, чтобы построить его. Стать лучше. Что это значит? Перебинтовать раны? Сменить повязку? Это я могу. А как перебинтовать душу? Как смять окровавленную марлю воспоминаний, которая прилипла к самой сути и отрывается с мясом? Я не знала. И от этого незнания апатия становилась еще гуще, еще непрогляднее. Я медленно, как автомат, провела языком по сухим губам. Соленый привкус слез окончательно испарился. Осталась только горечь пустоты. Он за дверью. Я знала. Чувствовала его боль сквозь стену, как фантомную конечность. Она была частью моей собственной пустоты. Я оттолкнула его, чтобы защитить? Нет. Чтобы остаться одной со своим ничто. Потому что в этом ничто было проще. Не нужно было стараться. Не нужно было притворяться живой. И такая как я ему не нужна. И самое страшное было в том, что я понимала: он понимает. Он понял мою апатию. И ушел, потому что увидел в моих глазах не ненависть, не отчаяние, а полное, окончательное отсутствие себя. И это ранило его больнее любых жестоких слов. Я закрыла глаза. Не чтобы плакать. Плакать было нечем. Просто чтобы прекратить получать информацию извне. Мир погас. Осталась только тьма под веками и ровный, мертвый гул в ушах. Я не хотела умирать. Я не хотела жить. Я просто была. Никто. Ничто. И это было больнее, чем любая физическая боль. Потому что от ран можно зажить. А от небытия внутри — нет.

***

Время потеряло смысл. Я сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела в одну точку. Свет за окном успел смениться с яркого на приглушенный, вечерний. Я не спала. Не думала. Просто существовала, как предмет в комнате. Дверь открылась без стука. На пороге стояла Ханджи, бледная, с глазами, красными от слез. В её дрожащих руках был поднос. На нем — простая белая тарелка с гречневой кашей, аккуратно политой маслом, и с двумя ложками кабачковой икры. Рядом — большая кружка, из которой тянулся легкий парок и пахло чем-то знакомым, травяным. — Лили... — голос Ханджи дрожал. — Тебе нужно поесть. Хотя бы немного. Она осторожно, словно боялась разбудить спящего зверя, подошла и поставила поднос на тумбочку рядом с кроватью. Потом отступила на шаг, сжимая пустые руки. Я медленно перевела на нее взгляд. Мое лицо было маской. Ни единой эмоции. — Уйди, — сказала я. Голос был ровным, низким, безжизненным. Как скрип двери в пустом доме. — Но... Леви сказал... — она попыталась возразить, но под моим взглядом её слова застряли в горле. — Я сказала, уйди. Ханджи кивнула, глотнула воздух и почти выбежала из палаты, притворив дверь. Я снова уставилась в стену. Еда. Какая разница. Пусть стоит. Пусть протухнет. Мне было всё равно. Но запах доносился до меня. Гречка. Простая, на воде. И этот травяной чай... что-то очень знакомое. Мое внимание медленно, против моей воли, поползло к подносу. Не к еде. К деталям. Тарелка. Безупречно чистая. Ни капли, ни пятнышка. Без сколов. Каша. Гречка была рассыпчатой, масло растоплено ровно по центру, образуя золотистую лунку. Икра аккуратно выложена горкой сбоку. Слишком аккуратно. Слиточно... идеально. Кружка. Я присмотрелась. Не стандартная больничная. А его, белая с темно-синями вкраплениями. И запах... мелисса. Та самая, что я собрала и высушила для него перед уходом. А икра... кабачковая. Я обмолвилась всего раз, в королевстве, в минуту слабости, что это пахнет детством, что это единственное, что мне нравилось в столовой штаба. Он стоял тогда облокотившись об подоконник и, казалось, не слушал. И тут все осколки сложились в одну ужасающую картину. Это приготовил он. Не дежурные. Не разведчики. Он. Леви. Стоял на кухне. Отмерял гречку. Следил, чтобы она не разварилась. Разложил эту дурацкую икру так, чтобы было «красиво». Нашел в своих вещах тот самый мешочек с мелиссой. Заварил чай. Выбрал чистую, без единого изъяна посуду. Потому что иначе нельзя. Потому что так правильно. И все это — после того, как я... после тех слов, что я в него швырнула. Он не пришел сам. Он знал, что я его отвергну. Он прислал Ханджи. Но он вложил в эту простую еду всё, что не мог сказать. Всю свою заботу. Всю свою педантичную, сухую, невыносимую любовь. И эта мысль не согрела. Она обожгла ледяным огнем. Потому что я была недостойна. Потому что я была той самой «грязной» тварью, которая только что растоптала его попытку. Эта идеальная еда, этот чай из его личных запасов — они были укором. Зеркалом, в котором я видела не себя, а то, что я потеряла. И то, что, вопреки всему, он продолжал держать для меня где-то там, в своем строгом, упорядоченном мире. Я медленно подняла руку и дотронулась до кружки. Керамика была теплой. Почти горячей. Как его рука, которую я оттолкнула. Во рту пересохло. Комок в горле сдавил так, что стало трудно дышать. Но слез не было. Не было истерики. Была только все та же, знакомая уже ледяная апатия, но теперь пронизанная острейшими иглами осознания. Я отдернула руку. Повернулась спиной к подносу. Уткнулась лицом в колени. Еда продолжала пахнуть. Чай — напоминать. А я сидела, закованная в лед, и понимала, что даже эта простая, человеческая забота теперь стала для меня пыткой. Потому что я больше не могла ее принять. Потому что любая ниточка, связывающая меня с миром, с ним, причиняла боль. Я просидела так, не двигаясь, пока пар из кружки не перестал подниматься. Пока масло на каше не застыло белым налетом. Пока еда не остыла окончательно, став таким же холодным и неодушевленным предметом, как и я сама. Время слилось в одно серое, безразличное пятно. Свет за окном гас и зажигался снова, но это не имело значения. Я не спала. Я просто существовала, сидя на полу или лежа на кровати, уставившись в потолок. Боль стала фоновым шумом, постоянным, монотонным гудением. Апатия была коконом, непробиваемым и безжалостным. В дверь постучали. Негромко, почти несмело. Вошла Ханджи. Она выглядела еще более измотанной, чем в прошлый раз. — Лили? — ее голос прозвучал тихо, словно она боялась разбудить меня, хотя мои глаза были широко открыты. — Сегодня... можно принять ванну. Если ты захочешь. Я помогу. Или... или просто постою рядом. Она произнесла это с такой осторожностью, с такой подобострастной готовностью выполнить любое пожелание, что во мне что-то щелкнуло. Я медленно перевела на нее взгляд. Она замерла под этим пустым, безжизненным взором. И я поняла. Поняла сразу. Это был не ее вопрос. Она никогда не решилась бы предложить это сама, боясь спровоцировать новую вспышку. Это был приказ. Он. Леви. Он где-то там, за пределами этой комнаты, отдавал распоряжения. «Спроси, не хочет ли она ванну. Предложи помощь. Действуй осторожно если не хочешь лишних отверстий в теле». Он пытался вернуть меня к жизни через эти маленькие, бытовые ритуалы. Через чистоту. Через порядок. Через то, что всегда имело для него первостепенное значение. Мысль была ледяной иглой. Он не сдавался. Даже после всего. Он продолжал управлять этой ситуацией, как операцией — на расстоянии, через подчиненного, стараясь не навредить. Он заботился так, как умел: практично, молча, отдавая приказы о моем благополучии. — Уйди, — сказала я. Тот же ровный, безжизненный тон. — Но... вода теплая... и чистое белье... — она попыталась улыбнуться, но получилась жалкая, нервная гримаса. — Я сказала, уйди. — мой голос не изменился ни на йоту, но Ханджи вздрогнула, как от окрика. Она кивнула, испуганно отвернулась и выскользнула за дверь. Я осталась одна. Снова. Но теперь его незримое присутствие витало в комнате. В этом несостоявшемся предложении о ванне. В идеально заправленной кровати, которую, я была уверена, кто-то поправлял, пока я сидела на полу. В чистой пижаме, аккуратно сложенной на стуле. Он пытался навести порядок в моем хаосе. Извне. Потому что изнутри это было уже невозможно. Я медленно поднялась с пола и подошла к тумбочке. Тарелка с остывшей, засохшей гречкой и кружка с холодным чаем все еще стояли там, как немой укор. Я взяла кружку. Пахло мелиссой. Той самой. Я поставила ее обратно. Рука не дрогнула. Внутри не было благодарности. Не было тепла. Было лишь тяжелое, давящее осознание. Осознание того, что его забота — это еще одна стена. Еще одно доказательство пропасти между нами. Он — там, в мире чистоты, порядка и действий. Я — здесь, в мире грязи, хаоса и апатии. И его попытки достучаться, его приказы Ханджи, его идеально приготовленная еда — все это лишь подчеркивало, насколько я недосягаема. Я вернулась на свое место на полу и снова уставилась в стену. Теперь тишина была иной. Она была наполнена эхом его неозвученных приказов, его молчаливой, отчаянной попыткой спасти то, что уже не подлежало спасению. И самое ужасное было в том, что часть меня, та самая, что когда-то была Лилит, понимала его. Понимала и... ничего не могла с этим поделать. Боль была сильнее.

***

Еще два дня. Или три. Время текло, как густой сироп, не оставляя следов. Я почти не двигалась с кровати. Силы покидали меня — не из-за ран, а из-за полного отсутствия воли. Организм существовал на автономном режиме, поддерживаемый капельницами, которые Ханджи ставила с завидной, нервной регулярностью. Она приходила, бормотала что-то под нос о показателях, о необходимости пить, её пальцы вечно дрожали, когда она искала вену. Я не смотрела на неё. Просто отворачивалась к стене и ждала, когда всё закончится. Её слова разбивались о ледяную стену моего молчания. Они были просто фоновым шумом, как жужжание лампы. Но в одно утро, когда она уже заканчивала процедуру и собиралась уходить, во рту у меня пересохло настолько, что язык прилип к нёбу. И это физическое ощущение пробилось сквозь апатию. Оно было настолько реальным, настолько телесным, что потребовало действия. Я медленно повернула голову. Ханджи, испуганно вздрогнув, замерла с пустой упаковкой от шприца в руках. — Передай ему, — мой голос был тихим, хриплым от долгого молчания, похожим на скрип ржавой петли. Я сделала паузу, чтобы собрать воздух в легкие. — Передай Леви. Чтобы пришёл. Ханджи замерла с широко раскрытыми глазами. В них плескалась целая буря эмоций — страх, надежда, недоумение. Она кивнула так быстро, что казалось, голова вот-вот оторвётся. — Да! Конечно! Сейчас же! — она чуть не побежала к двери, споткнулась о порог и выскочила в коридор. Я закрыла глаза. Тело вдруг стало тяжелым, как свинец. Что я наделала? Зачем я это сделала? Это была ошибка. Сейчас он придёт. Он будет смотреть на меня. И мне снова придётся... что? Говорить? Отталкивать? Молчать? Апатия на мгновение отступила, сменившись приступом чистейшего, животного страха. Я боялась его прихода. Боялась той боли, что я увижу в его глазах. Боялась своей собственной неспособности ответить хоть чем-то. Но отступать было поздно. Приказ отдан. И я знала Леви. Он придёт. Мгновенно. Я не ошиблась. Не прошло и минуты, как дверь открылась. Он не ворвался. Он возник на пороге, как призрак. Безупречно чистый, в своём обычном мундире, но на его лице не было привычной собранности. Было лишь напряжённое ожидание. Его взгляд мгновенно нашел меня, сканируя, оценивая состояние. Он вошёл и закрыл за собой дверь, не сводя с меня глаз. Он не бросился ко мне. Не задавал вопросов. Он просто стоял у двери, давая мне пространство, и ждал. Его молчание было громче любых слов. Я сглотнула комок в горле, заставляя себя встретиться с его взглядом. Стальные глаза были темнее, чем обычно. В них не было упрёка. Не было гнева. Была только готовая к бою тишина и вопрос, который он не решался задать. Что я могла ему сказать? Все слова казались пустыми. «Прости»? Это ничего не меняло. «Помоги»? Я не была готова к помощи. Всё, что оставалось — это правда. Голая и беззащитная. Я отвела взгляд, не в силах больше выдерживать это напряжение, и прошептала в сторону окна. — Мне... всё ещё плохо. Эти слова повисли в тишине, жалкие и ничего не значащие. Он не ответил. Просто ждал, продолжая смотреть на меня с тем же невыносимым вниманием. И тогда я заставила себя двинуться. Это не было решением. Это был инстинкт, последняя отчаянная попытка что-то сделать, чтобы не сойти с ума окончательно. Я сбросила одеяло и поставила ноги на холодный пол. Голова закружилась мгновенно, комната поплыла перед глазами. Я схватилась за тумбочку, костяшки пальцев побелели. Он дернулся вперёд будто от удара током, хотел помочь. Но сдержал порыв. Движения были неуклюжими, разорванными. Резкий рывок, чтобы удержать равновесие, потом неестественно медленное, осторожное переступание, будто я заново училась ходить. Я шла к нему, как марионетка на расшатанных нитках. Моё тело было чужим, тяжёлым и непослушным. Каждый шаг отдавался глухой болью в рёбрах, но это была просто фоновая статика. Главное — дойти. Я остановилась почти вплотную, так что могла различать мельчайшие детали его лица — тень от ресниц, лёгкую стянутость кожи у губ. От него пахло мылом и холодным металлом. Чистотой. От меня — лекарствами и больницей. Гнилью. Я собрала остаток воздуха в лёгкие и выпалила всё на одном выдохе, голос срывался на хрип. — Мне нужно пойти в подземный город. Забрать свой под. И одежду. Нужно, чтобы врачи, что осматривали меня, передали в мой кабинет бумаги, где чётко расписывают и отдают мне отчёт о том, что мне ставили. Какие уколы. Капельницы. Мази. Абсолютно всё. И все мои анализы за всё это время. Мне некого просить, поэтому, Леви, я хочу, чтобы ты нашёл человека, который сможет мне найти швейную машинку и два манекена. Мужской и женский. И нужен материал для протеза. Я закончила и стояла, едва дыша, готовая к его возражениям, к гневу, к чему угодно. Он не заставил себя ждать. Его лицо не изменилось, лишь глаза сузились на долю миллиметра. — В подземный город ты не пойдёшь, — сказал он ровным, не допускающим возражений тоном. — Никогда. Я всё заберу сам. Вещи, под — всё. Отчёты о лечении будут на твоём столе к вечеру. Швейную машинку и манекены доставят завтра. Материал для протеза — назови, что конкретно нужно. Он говорил чётко, по делу, как если бы я попросила его о самой обычной защите тыла. Никаких эмоций. Никаких вопросов «зачем». Только действия. Только решение проблемы. И в этой его практичности, в этой мгновенной готовности взять на себя всё, даже самые странные мои поручения, было что-то, от чего внутри что-то надломилось. Он не спрашивал, зачем мне это. Он просто делал. Потому что я попросила. — Протез. Чёрный. Обычный, — выдохнула я, и это было последнее, что оставалось сказать. Наступила тишина. Густая, звенящая. Мы стояли друг напротив друга, почти соприкасаясь, и в этой тишине что-то происходило. Апатия, этот ледяной панцирь, вдруг дала крошечную трещину. Не из-за его слов, а из-за его взгляда. Он не жалел меня. Он не уговаривал. Он просто видел меня. Видел не жертву, не сломанную вещь, а того самого стратега, который строил планы, того врача, который требовал отчёты. И в этом взгляде было столько веры — не в моё скорейшее исцеление, а в саму мою суть, — что внутри, в самой глубине, где было только пепелище, дрогнул и тлеющий уголёк. Не надежда. Не радость. Просто… жизнь. Обыкновенное, упрямое желание жить, которое я думала, что растоптала. И он это уловил. На моём лице, должно быть, мелькнула тень чего-то, кроме пустоты. Какая-то неуловимая перемена в глазах, едва заметное напряжение губ. Леви медленно, с невероятной осторожностью, словно приближаясь к дикому зверю, сделал шаг вперёд. Дистанция между нами сократилась до нуля. Я чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань пижамы, слышала его ровное дыхание. Оно касалось моих губ, и я не отшатнулась. Не могла пошевелиться, парализованная этим внезапным пробуждением нервов, которые я считала мёртвыми. Один его взгляд мог бы спугнуть это хрупкое состояние. Одно неверное движение — и я отпрянула бы, и всё рухнуло бы. Но он был безмерно осторожен. Его руки поднялись, и его пальцы, тёплые и шершавые, легли мне на шею, чуть ниже линии челюсти. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое не сковывало, а просто… фиксировало. Заземляло. Он наклонился. Я замерла, ожидая поцелуя в губы, нового испытания, к которому не была готова. Но он не опустил голову ниже. Его губы коснулись моего лба. Тепло, сухое, продолжительное прикосновение. Это был не страстный поцелуй. Это была печать. Клятва. Простое, безмолвное «я здесь». И вот тогда лёд внутри треснул окончательно. Не с грохотом, а с тихим звоном. Я не зарыдала. Не обняла его. Я просто стояла, ощущая, как по спине бегут мурашки, как комок в горле сжимается до боли, а в глазах наконец-то появляется влага — не потоком, а всего лишь скупой плёнкой, застилающей взгляд. Он не стал ничего говорить. Он просто оставался рядом, его губы всё ещё касались моего лба, его руки — моей шеи. И в этой тишине, в этом простом прикосновении было больше исцеления, чем во всех лекарствах мира. Потому что оно говорило то, чего я не могла принять словами: «Ты не одна. И ты — не тварь в зеркале. Ты — моя Ведьма. И я никуда не уйду».

***

Стены палаты впитали звук щелчка замка, и наступила тишина. Не пустота, что была раньше, а густая, тягучая тишина забвения. Воздух стынет, пылинки замирают в луче света, будто боятся пошевелиться. Я сидела на полу, прижавшись к стене, и не видела комнаты. Передо мной стоял он. Не Леви. Не Ханджи. Он был создан из дыма и теней, поднявшихся из самого угла палаты, где сходились трещины на кафеле. Высокий, бесформенный, без лица. Просто столб мерцающего мрака, в котором угадывались очертания дыма и пустота там, где должно быть лицо. От него веяло запахом старой земли, влажного камня и чего-то сладковато-гнилостного, как увядшие цветы на заброшенной могиле. Во рту пересохло, но крик застрял где-то глубоко, не в силах пробиться через ледяную плотину апатии. Я не испугалась. Я удивилась. Страх — это чувство. А я была пуста. Я просто смотрела, наблюдая, как реальность расступается, пропуская незваного гостя. Тень качнулась, и из ее глубины прозвучал голос. Не звук, а сам резонанс тишины, обретший смысл. Он был тихим, как шелест погребального савана, и старым, как сама смерть. — Смотришь в пустоту и видишь лишь свое отражение. Оно тебе не нравится, госпожа? Губы онемели. Я не ответила. Какая разница, что он говорит? Все слова — просто вибрация воздуха. Бессмысленный шум. Тень приблизилась, не двигаясь с места. Просто пространство между нами сжалось. Холодок пробежал по коже, но это была не дрожь живого существа, а реакция металла на мороз. — Они сломали твоё тело. Но не это главное. Они украли твой огонь. Тот самый, что горел в тебе с самого начала. Мятежный. Гордый. Ты злишься? — Уходи, — хотелось сказать. Но даже эти два слова казались неподъемной ношей. Я молчала, уставившись в ту точку, где должно было быть его лицо. Призрак, казалось, усмехнулся. В воздухе запахло озоном и пеплом. — Молчание — тоже ответ. Ты выбрала небытие. Удобно, не правда ли? Не чувствовать. Не помнить. Не быть. Но… это обман. Самообман. Он медленно поднял руку — вернее, подобие руки, тень, от которой стыла кровь в жилах у обычных людей. Он не коснулся меня. Он указал на мою лодыжку, на ту самую надпись под бинтами. — Они назвали тебя Ведьмой. Не зная, что это не оскорбление, а дар. Ты всегда ею была. С тех пор, как впервые почувствовала хрупкость жизни и возненавидела её. С тех пор, как решила служить с самой смертью, став врачом. Во мне что-то дрогнуло. Крошечная, забытая искра. Ненависть. Да. Я ненавидела. Ненавидела хрупкость. Свою. Чужую. Всю эту бренную плоть, что рвется, болит, стареет и подводит. — Они думали, что осквернили тебя. Но они лишь… очистили. Сняли слой за слоем всю ту человеческую шелуху, что мешала тебе увидеть свою истинную суть. Они выковали тебя в горне унижения, госпожа. И теперь ты готова. — К чему? Куда уже мне… — прошептала я беззвучно, губами, не издавая звука. Призрак услышал. — К принятию. Ты не жертва. Ты — проводник. Мост между миром плоти и миром теней. Ты злишься на них? Прекрасно. Эта ярость — твое топливо. Ты чувствуешь себя грязной? Отлично. Эта грязь — почва, из которой прорастет твоя мощь. Ты умерла? Нет. Ты просто сменила кожу. Госпожа. Ты некромант. Он сделал шаг вперед, и на этот раз его мнимая рука коснулась моего лба. Ледяной ожог пронзил мозг, не боль, а озарение. Вспышки. Не моих воспоминаний. Древние образы. Женщины у костров, не с горящими, а с холодными, как звезды, глазами. Те, кого сжигали, но кто возвращался. Не как призраки. Как буря. — Твое имя — Лилит. Ты — Первая. Та, что сказала «нет». Ты никогда не была одной из них. Ты всегда была над. Просто забыла. Я здесь, чтобы напомнить. Он отступил, его форма начала рассеиваться, таять в воздухе, как дым. — Они оставили на тебе свои знаки. Преврати их в свои. Каждый шрам — руна твоей силы. Каждая капля пролитой крови — чернила для новой судьбы. Перестань пытаться отмыться. Прими эту грязь. Принадлежи ей. И тогда она будет принадлежать тебе. Его голос стал тише, превращаясь в шепот, в шелест. — Ты думаешь, он оставил тебя? Нет. Он дал тебе пространство. Чтобы ты родилась заново. Не проси его вернуться. Позови, когда будешь готова показать ему не жертву, а Королеву. С последним словом тень растворилась окончательно. В палате снова было тихо. Но тишина эта была иной. Она не была пустой. Она была заряженной. Звенящей, как струна после удара. Я медленно подняла голову и посмотрела на свои руки. Те же самые руки, что только что тряслись от отвращения. Теперь они лежали на коленях спокойно. Я сжала кулак. Не от ярости. От осознания. Он был прав. Все это время я пыталась отмыться. Вернуться к той, кем была. К чистой, умной, рациональной Лили. Но та Лили умерла. Ее больше нет. А то, что осталось… это не грязь. Это потенциал. Я посмотрела на бинты на своей лодыжке. Надпись «Ведьма» жглась под ними, как клеймо. Но теперь это было не клеймо позора. Это было посвящение. Они, сами того не ведая, назвали мое истинное имя. Я медленно, как автомат, встала. Ноги дрожали. Тело болело, но боль была далекой, как шум города за окном. Я подошла к зеркалу. Там стояла не жертва. Не испачканная тварь. Там стояла женщина с глазами цвета осеннего леса. В них не было ни боли, ни страха. В них была та самая, первозданная пустота. Но теперь я знала, что это не пустота. Это сосуд, готовая поглотить весь мир. Я — Лилит. И мне не нужно быть сильнее физически. Мне нужно просто перестать цепляться за то, кем я была. И стать тем, кем я всегда должна была быть. Принять себя. Принять то что во мне дар. Сильнейший дар. Забыть о своих словах что моя сила — проклятье. Я повернулась от зеркала и посмотрела на дверь. На ту дверь, за которой он был. — Хорошо, — прошептала я уже вслух, и мой голос прозвучал чужим, низким, обретенным. — Я не позову. Я явлюсь. И впервые за долгое время уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки. Холодной. Безжалостной. Своей.

***

Леви не постучал. Он вошел на рассвете, как тень, но я почувствовала его приближение ещё до щелчка ручки. Воздух в палате сгустился, наполнился знакомым напряжением — не тревожным, а... собранным. Таким, каким он бывает перед вылазкой. Он замер на пороге, и я увидела, как его острый взгляд скользнул по комнате, отмечая каждую деталь. Вымытый до блеска пол. Протертые подоконники. Идеально заправленная кровать. Мои отрезанные волосы, аккуратно разложенные на стуле. И меня, стоящую у распахнутого окна, в котором плавились первые лучи солнца. Я не обернулась, продолжая смотреть на просыпающийся город. Спиной я чувствовала его молчаливое присутствие — тяжелое, как свинец, и точное, как удар клинка. — Сквозняк, — наконец произнес он. Его голос был низким, без эмоций, но я уловила в нем легчайшую искру чего-то... почти одобрительного. — Проветриваю, — так же ровно ответила я, поворачиваясь к нему. — Выветриваю запахи. Больничные. И другие. Наши взгляды встретились. В его стальных глазах не было ни жалости, ни беспокойства. Был холодный, безжалостный анализ. Он видел не жертву, а... результат. Как если бы осматривал оружие после сложного ремонта. И в этой его отстраненности была странная, почти болезненная нежность. Он не бросался утешать. Он принимал. Принимал мою новую собранность как данность. Он молча перевел взгляд на тумбочку, где аккуратной стопкой лежали папки.— Отчеты. Все, что смог выцарапать у этих болванов. — Спасибо, — сказала я просто. Он кивнул, коротко и чётко, и достал из кармана мундира небольшой сверток. — Манекены и машинка к вечеру. Раньше не смог договорится. А это... пока. Углеродное волокно. Прочное. Легкое. — Он положил сверток на стол рядом с отчетами. Его пальцы на мгновение задержались на грубой ткани, будто проверяя, надежно ли лежит. Этот маленький, почти незаметный жест значил больше, чем объятия. Это была педантичная забота мастера, передающего инструмент. Я подошла, взяла сверток. Материал был холодным и упругим. — Сойдет, — выдохнула я, и в углу его рта дрогнула та самая, почти невидимая тень улыбки. Нашу странную, искалеченную версию романтики понимали только мы двое. Не признания в любви, а качественный материал для протеза. Не цветы, а папка с отчетами. Это был наш язык. Язык действий, а не слов. — Тебе нужно есть, — констатировал он, глядя на мои слишком четко проступившие ключицы. В его голосе не было нравоучений, только сухая констатация факта, как о необходимости смазать механизм. — Принесу что-нибудь. Не эту больничную бурду. Он повернулся, чтобы уйти, его плечи под прямым мундиром были напряжены. И в этот момент я почувствовала не импульс, не порыв, а тихую, непреложную необходимость. — Леви. — Он остановился, не оборачиваясь. — Да? Я сделала шаг вперед. Боль в ребрах была тупой, далекой. Я протянула руку и коснулась его спины. Не обнимая. Просто положила ладонь на плотную ткань между его лопатками. Он вздрогнул, замер. Его спина под моей рукой была как каменная глыба. Мы стояли так в молчании. Он — не оборачиваясь, я — не двигаясь. В этом прикосновении не было страсти. Было что-то большее. Признание. Благодарность. Понимание. Тихий договор двух людей, которые слишком много видели, чтобы тратить силы на красивые жесты. Пока. Потом он медленно, будто боясь спугнуть, положил свою руку поверх моей. Его пальцы — шершавые, сильные — легли на мои костяшки. Тепло от его ладони прожигало кожу, но это было хорошее жжение. Жжение жизни. Ничего не сказав, он убрал руку и вышел. Дверь закрылась за ним. Я осталась одна в чистой, продутой ветром комнате, с отчетами в руках и углеродным волокном на столе. Но одиночество больше не было ледяным. Оно было наполненным тихим, уверенным гулом. Гул исходил от моей ладони, где все еще чувствовалось эхо его тепла. Он не любил слова. Я — тоже. Но в этой немой договоренности было больше правды, чем в тысячах клятв.И сейчас этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё, что нам было нужно.

***

***

***

Тишина в его комнате была привычной, почти осязаемой. Я сидела у стола, дошивая новый наплечник для экипировки Леви. Игла ловко скользила сквозь плотную кожу, нить ложилась ровно, как и положено хирургическому шву. Салем, моя чёрная красавица, дремала, свёрнувшись калачиком у моих ног, её бока мерно вздымались. Леви вошёл беззвучно, как всегда. От него пахло холодным ночным воздухом, металлом и мылом. Он снял мундир, повесил его на спинку стула с привычной педантичностью и подошёл к подоконнику, где стоял скромный чайник. Разлил по двум кружкам. Его движения были экономными, точными. Он поставил мою кружку на стол рядом со мной, не задев разложенные нитки и инструменты. Я не подняла головы, но кивнула в знак благодарности. Он отпил из своей кружки, поцеловал в макушку и сел в кресло напротив, уставившись в стену. Его лицо было уставшим, в глазах — та самая привычная тяжесть, которую я научилась читать. Прошло минут десять в полной тишине, нарушаемой лишь шуршанием моей иглы. Вдруг он тихо, почти негромко выдохнул, и его пальцы непроизвольно сжали виски. Я отложила работу. Не сказав ни слова, встала, подошла к нему и встала за его креслом. Он не сопротивлялся, не задавал вопросов. Просто закрыл глаза, когда мои ладони легли ему на лоб и виски. Кожа под пальцами была натянутой, горячей от напряжения. Я не шептала заклинаний. Я просто дышала, позволяя тому холодному, чистому спокойствию, что теперь жило во мной, течь через кончики пальцев. Я представляла, как сглаживаю острые грани его боли, не изгоняя её — она была частью него, — а укладывая её глубже, туда, где она не могла терзать. Это было похоже на то, как я зашивала рану: аккуратно, слой за слоем. Его дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже. Напряжение в плечах спало. Он откинул голову на спинку кресла, и в его позе появилась та самая, редкая расслабленность, которую он позволял себе только здесь, наедине со мной. — Лучше? — тихо спросила я, убирая руки. Он медленно открыл глаза и кивнул, глядя на меня поверх плеча. В его взгляде не было слов. Была та самая, бездонная тишина, полная абсолютного доверия. — Да, — его голос был низким и хриплым. — Спасибо. Я вернулась на своё место, взяла в руки наплечник. Салем во сне дёрнула лапой. Леви взял свою кружку и снова уставился в стену, но теперь его молчание было спокойным, а не напряжённым. Никаких страстных признаний. Никаких лишних слов. Просто он принёс мне чай. А я исцелила его головную боль. В этой простой, бытовой магии и была вся наша странная, искалеченная, но невероятно прочная любовь. И для меня её было больше, чем от всех слов на свете.

***

Леви разбудил меня не резко, а так, как это умел только он — своим присутствием. Я не слышала шагов, но просто открыла глаза и увидела его силуэт в дверном проеме. Он стоял, опершись о косяк, и смотрел, как я сплю. В руках он держал два стакана — с водой и с тёплым чаем. — Уже утро? — проскрипела я, с трудом приподнимаясь на локтях. Горло было сухим, а веки тяжелыми. — Ещё нет, — он ответил коротко, войдя в комнату и поставив стаканы на тумбочку. — Но тебе нужно пить. И завтракать. Я лишь безнадежно махнула рукой, отворачиваясь к стене. Лечение продолжается. Аппетита не было вовсе, только привычная тошнота от лекарств и усталость, въевшаяся в кости. Я слышала, как он вздохнул — тихо, почти беззвучно, но я уже научилась различать эти оттенки. Это был вздох не раздражения, а… беспомощности. Он сел на край кровати, и матрас слегка прогнулся под его весом. Несколько минут мы молчали. Я слушала его ровное дыхание и пыталась загнать обратно предательские слезы, которые подступали к горлу от этой простой, невыносимой заботы. И тогда он нарушил тишину. Его голос прозвучал чуть громче, чем обычно, словно он специально встряхивал воздух. — Могу тебя обрадовать. Я обернулась, удивленно подняв бровь. Хорошие новости были редкими гостями в этих стенах. — Хорошие новости не помешают сейчас, — посмеялась я с хриплым голосом, смахивая остатки влаги с ресниц. — Мы соединим твою комнату с моей. Сделаем вон тут дверь. — Он указал пальцем на глухую стену, и в его глазах мелькнула редкая искра — не волнение, а скорее решимость что-то изменить. И вот тогда я улыбнулась. По-настоящему, по-дурацки, до ушей, уже мысленно представляя, как буду сраться с ним во время ремонта. — Это не всё, — продолжил он, и его тон стал деловым, капитанским. — В целом в штабе будут перемены. Новые кадеты. Мы вообще каждую осень делаем ремонт, но такие глобальные — редкость. — Почему? — спросила я, с интересом приподнимаясь выше на подушках. — Потому что в разведке почти никогда нет пар. И к нам не вступают так часто. — Ну и что, что нет пар, — фыркнула я. — Да и ты откуда знаешь? Я уверена, они просто шифруются. А про кадетов… Ты разве не рад? Новые лица? — Нет, — отрезал он, и его взгляд стал жестче. — Это потери. Потеря товарищей. И дополнительная работа. Но… — он сделал паузу, глядя прямо на меня, — благодаря тебе потерь почти нет. Я почувствовала, как засветилась изнутри от этих слов. Теплая волна гордости смыла часть усталости. — Я просил так не улыбаться мне, — буркнул он, но уголок его губ невольно подрагивал вверх. Я опустила голову, пытаясь скрыть новую улыбку, и подвинулась чуть ближе к нему. — Рассказывай уже, что ты тут поменяешь? — он выдохнул, сдаваясь. Чуть потянувшись с хрустом в плече, я принялась рассказывать, и наш разговор потек уже по знакомому руслу... Он лег рядом на кровать слушая мои мысли. — Первое это постельное белье. Я сама сошью. — Если хочешь можем в целом новую кровать купить, я видел как ты спишь. — Я нормально сплю. — Мгм… — Так второе… На подоконнике не хватает вазы. И света. Нужны гирлянды. Вечером что бы было красиво. — Не вижу логики… — Чуть качая головой сказал он. — Ну и продолжай не видеть. Когда будет готово — поймешь. — Ковер. Белый. Мягкий. Тоже нужен. А и ещё манекен а лучше два, женский и мужской. Что бы было легче шить. — Тогда давай поставим это в твою комнату. Мы принялись обсуждать расположение вещей в будущей комнате. — Ладно, — он перевернулся на бок, упершись головой в руку. Смотрел на меня, и в его глазах читалась привычная критика, но без обычной сухости. — Твоя комната. Твои правила. Но белый ковер — это идиотизм. Через неделю он будет серым. — Буду чистить, — парировала я. — Есть специальные средства. Или ты сомневаешься в моей чистоплотности, капитан Леви? Он фыркнул, но не стал спорить. Просто продолжил, указывая пальцем в воздух, будто расставляя мебель по невидимым чертежам. — Манекены — в угол, у дальней стены. Чтобы не спотыкаться. И чтобы на них не оседала пыль с коридора. Кровать — к окну. Ты любишь смотреть на улицу, когда просыпаешься. Я удивленно подняла бровь. Он заметил. — Что? — буркнул он. — Ничего. Просто продолжаю удивляться. Он проигнорировал это замечание, продолжив деловито. — Стол для шитья — поставим вооон туда. — Он указал пальцем в стенку в которой совсем скоро будет дверь. —Иначе будешь засыпать в обнимку с иголками. Освещение… — он скривился, — ладно, твои гирлянды. Но только если провода будут убраны. И выключатель будет здесь, — он постучал пальцем по тумбочке рядом с кроватью. — Чтобы не вставать. Я смотрела на него, и понемногу ледяная пустота внутри отступала, заполняясь этой странной, бытовой теплотой. Он не строил воздушных замков. Он составлял план. Решал задачу. И в этой его практичности было больше заботы, чем в тонне сладких слов. — Шкаф для тканей, — сказала я. — Глубокий, с полками. Чтобы всё было под рукой. — Сделаем. И с замком, — добавил он. — Чтобы никто не лазил. — Ты думаешь, кто-то позарится на мои кружева? — усмехнулась я. — Тем более в твоем кабинете. — В нашей комнате. — Он поправил меня. — Нет, никто лезть не будет. Но я предпочитаю безопасность. Серьезность, с которой он это произнес, заставила меня рассмеяться. Коротко, хрипло, но это был смех. Настоящий. Он смотрел на меня, и углы его губ дрогнули в едва уловимой ухмылке. — Вот видишь, — сказал он. — Уже лучше… Ты приходишь в себя. Мы еще какое-то время так лежали в кровати, планируя наше общее пространство. Говорили о полках, о том, куда поставить чайник, чтобы он не мешал, но был всегда под рукой. Я уговаривала, что бы его кабинет оставался его кабинетом, а там, в моей прошлой комнате, будет только отдых. Он отказывался. Но женщине с зелеными глазами не откажешь. Я уговорила его сделать спальню в моей комнате. Она была чуть меньше и уютней « Благодаря кому ёпта.» А в его кабинете со стороны двери будет уже мой уголок для шитья. Что бы работать было приятнее. Вдвоем. И это было… нормально. Просто. Понятно. Как прочный фундамент после землетрясения. — Ладно, хватит на сегодня, — он натянул на меня одеяло повыше. — Обсудим остальное чуть позже. Сейчас твоя задача — поесть и поспать. — Я правда не хочу завтракать. Я пообедаю. — Тогда спать. Тебе нужно восстановится и набираться сил. — Приказ, капитан? — спросила я, уже прикрывая веки. — Приказ, — подтвердил он тихо. — Выполняй. — Есть! Он усмехнулся и поцеловал в макушку вставая с постели. — Дела? — Надо к Эрвину. Приду расскажу. А тебе пора выполнять приказ. — Ой ой ой. — Я закатила глаза и приняв удобную позу раскорячившись на кровати обняла вторую подушку. — О чем я и говорю тебе, Ведьма. Мы купим другую кровать. Я заулыбалась. Он уже хотел дернуть ручку двери и уйти но остановился на пол пути. Подошел, ещё раз поцеловал и скрылся. А я начала засыпать. Проснулась я где то к одиннадцати. Леви не было. Я потянулась в кровати лениво. Салем запрыгнула прямо на меня. Тело заныло от боли но улыбка все перекрыла. — Да, да. Сейчас пойдем гулять. Только слезь с меня. Волчица спрыгнула и начала восторженно лаять. Застелив постель я накинула мантию и вышла из комнаты. Я дошла до столовой. Разведчики возвращались с построения. Армин подошел ко мне чуть смущено обхватывая свой локоть. — Лили… Ангелина потянула плечо, ты бы не могла… — Я перебила его. — Через пол часа пусть зайдет ко мне в кабинет. Я буду ждать её в лазарете. — Есть! — Армин. Я не капитан и не главнокомандующий. Относись проще. Ладно? — Хорошо… — Он улыбнулся мне и скрылся с Микасой и Эреном. Сделав себе любимый двойной эспрессо я вышла во двор и направилась в лес. Салем держалась рядом пока мы не оказались на нашей территории. — Гуляй. Отдав команду Салем побежала куда то вглубь леса. Я шла медленно осматривая пейзаж. В голове крутились мысли о самой себе. Все же я гордилась собой. Приняла в себе то что отталкивала годами. Приняла Леви. Но самое сильное было то что я осталась собой. Конечно то что произошло внесло в меня много нового. Но это лишь укрепило меня, я стала мудрее. Осознала свою силу. Изменила принципы. Мысли о Ангелине где то внутри пытались меня порезать. Но я знала, это был порыв, если бы не он то она бы ещё долго не выходила из этого состояния, я должна была её задеть, и она меня тоже. Без этого она бы ничего не поняла. Моё дело это просто ждать, снова ждать когда она будет готова, я не хотела её торопить. Я знала что все вернется на круги своя но не сейчас. Пусть она нейтрализуется, вернется в форму. Я доверяю Эрвину и уверена что он вносит свой вклад тоже. Мысли витали пока Салем не бежала ко мне с веткой в зубах. — Я не могу с тобой сейчас поиграть. Салем повернула голову на бок. — Не смотри так на меня, у меня дела. Отпустив ветку мы пошли обратно в штаб. Суета ремонта не могла меня не обрадовать. Картина было превосходной. Разведчики бегают туда сюда. Эрвин с Леви отдают приказы. Мой взгляд немного задержался на капитане. Как он что то говорит Эрену и Микасе, они поспешно убегают. Как после этого его взгляд упал на меня с Салем. Он расслабил взгляд и кивнул мне. Ангелина стояла с Эрвином и что то ему говорила. Видимо они тоже съезжаются. Во первых это было необходимостью потому что к нам вступали люди. А во вторых — они семья. Ханна стоит с Жаном. Они смеются и она выглядит счастливой. Теперь имея в себе уже иную силу я видела всё на сквозь. Я знала. Эти двое свяжут свои жизни в одну единую. Это не могло не радовать. В этом аду мы все искали повод на счастье, и нашли. Строили угол спокойствия пока где то по ту сторону была смерть и хаос. Но здесь все было иначе. Здесь была моя семья. И я сделаю всё возможное что бы каждый из них был счастлив. Посмотрев ещё немного на этот семейный по своему милый апокалипсис, направилась в свой кабинет. Я чувствовала как сзади меня идет она. Войдя внутрь я одела перчатки и маску. Сняла уличную мантию и накинула другую. Для работы. Они были идентичны но эта была чистой. Халат было рано надевать. Синяки ещё не отошли. И вот она стучит. — Войдите. Она вошла смотря на меня спокойно но я чувствовала её сожаление. Садись на кушетку и сними вверх. Я вправлю и наложу эластичный бинт. Она молча села а я отошла к стеллажу, взяла все что мне нужно было и вернулась к ней. — Лили… — Лилит. Моё имя Лилит. Она сглотнула прикрыв веки — Я не следила за языком. — Да. — Это мой проёб. — Хорошо. — Лилит, извини. — Мне не за что тебя прощать. Это был порыв, обидный и до боли жгучий но без него ты бы не встала на ноги. Я знала что это будет. Знала каждое твое действие наперёд. Я не держу зла. — Как? — Что как? — Я не понимаю, как ты можешь оставаться такой… Я сама себя простить не могу. А ты так легко всё отпускаешь. Всё. Даже те дни… — Ангелина, это приходит не сразу. Этому учишься годами. Жизнь меня уничтожала изо дня в день. Мне пришлось научится. Научится не похуизму а отпускать. Принимать как данность и отпускать. Не верить а знать что меня это сделало сильнее. Эта моя характеристика или умение « легко отпускать» плод того через что я прошла. Ты должна радоваться что не умеешь так. Потому что если бы умела значит твоя жизнь была «адом.» Просто радуйся что рядом с тобой есть такой человек. Ты не обязана быть такой, у тебя всегда будет тот кто сделает это за тебя. В её взгляде появилась надежда. — Рядом со мной…? — Да малышка. Я не обижаюсь на тебя. Поэтому мне и не за что тебя прощать. Я улыбнулась ей. Из её глаз брызнули слёзы. Я обняла её. И принялась убирать боль, но я почувствовала что это слёзы радости. Значит мне не нужно было ничего делать. Я держала её крепко говоря утешительные слова. Отстранившись я все таки выполнила свою работу с её рукой. Убрала прядь волос с её лица и отпустила. У неё было много дел с ремонтом и Эрвином.