Заклятье 845-го

Лилит. Тень от солнца растянулась по полу, крадясь к стопкам бумаг на моём столе. Воздух в кабинете был густым, пропитанным запахом старой бумаги, лекарств и слабым горьковатым ароматом полыни. Перо скользило по пергаменту, выводя чёткие, почти механические строки. «Осложнение на лёгкие… рекомендован курс…» Мысли витали где-то далеко, отделённые от работы тонкой, но прочной стеной. Дверь открылась беззвучно. Я не подняла головы. Не нужно было. Его присутствие ощущалось сгущением тишины. Шаги, бесшумные и точные, приблизились к столу. Он остановился напротив, и я почувствовала на себе тяжесть его взгляда. Я медленно дописала текущую фразу и наконец подняла глаза. Леви стоял, скрестив руки на груди, в своей безупречной и чистой форме. Лицо — непроницаемая маска, взгляд острый, оценивающий. — Ты пропустила обед, опять. — произнёс он ровным, безразличным тоном. — Идём. Нам нужно в город. Я отложила перо. — В город? — переспросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же нейтрально, как его. — Для комнаты. Нужна новая кровать, и что ты там ещё хотела… — Его взгляд скользнул по моим рукам, сжимавшим перо. — Я один выбирать не буду. Это безответственно. В его словах не было просьбы. Не было и приказа. Констатация факта, высказанная с его обычной прямолинейностью. Общая комната — общие решения. Логично. Воцарилась тишина. Я смотрела на него, а он — на меня. Его поза, его взгляд — всё говорило о нетерпении и лёгком раздражении, тщательно скрываемом под маской холодности. — Сейчас? — наконец выдохнула я. — Естественно. Пока лавки не закрылись. Не собираемся же мы откладывать на неопределённый срок. Солдаты уже доделывают дыру для двери. — Он повернулся к двери, давая понять, что разговор окончен. — Собирайся. Жду у выхода. Пять минут. Не дожидаясь ответа, он вышел, оставив дверь открытой. Я осталась сидеть, глядя на незаконченный отчёт. Рынок. Кровать. Его категоричный тон. Всё это было так на него похоже. Раздражающе, до боли знакомо… и почему-то успокаивающе. В этом мире хаоса его непоколебимая, прямолинейная практичность была своего рода защитой. Собрав бумаги в аккуратную стопку, я поднялась. Предстояло выбирать кровать. С ним. Это обещало быть испытанием построже любого сражения. И, к своему удивлению, я почувствовала, как в уголках губ дрогнула тень улыбки. Солнце стояло высоко, примерно часа четыре дня, заливая двор штаба ярким, но уже не жгучим светом. Я накинула мантию и вышла. Леви уже ждал у ворот, опёршись о косяк. Его поза кричала о нетерпении. — Закончила с бумажной волокитой? — бросил он, не глядя на меня. В этот момент из-за угла выскользнула Салем. Она, обошла Леви чуть не снося его с ног, подбежала ко мне и уткнулась мордой в ладонь, виляя хвостом. Она вцепилась зубами в мой рукав, потрясла ткань а потом побежала к воротам, возвращаясь снова смотрела на меня умоляющим взглядом. Она явно хотела с нами. — Леви, — начала я, гладя Салем по голове. Она зажмурилась от удовольствия. — Можно возьмём её? Ей одной скучно. Он нахмурился, его стальные глаза сузились. — Нет. В городе люди. Будут пялиться, бояться. Она же не дворняжка, а волк. Лишние проблемы. И мешать будет. — Она не будет мешать, — мягко настаивала я, не переставая гладить Салем. — Она умная. Будет идти рядом. Смотри. Я посмотрела на волчицу, и та, как будто поняв, села, устремив на меня преданный взгляд. Леви молча наблюдал, его лицо оставалось непроницаемым. Тогда я подняла на него глаза. Не произнося ни слова, я просто смотрела. И позволяла ему видеть всё, ту тихую просьбу, и понимание его опасений, и ту самую надежду, что теплилась во мне вопреки всему. Я не улыбалась. Но уголки моих губ дрогнули, а в глазах, я знала, загорелся тот самый огонёк, который он, как мне иногда казалось, мог читать лучше любых слов. Он отвернулся, резко дёрнув плечом.— Чёрт… — прошипел он себе под нос. Он провёл рукой по лицу, явно борясь с внутренним протестом. — Ладно. Но если хоть один человек побежит с криками… или она шарахнется за кошкой… Он не договорил, но я поняла. Его «ладно» было тяжелой уступкой, вырванной моим молчаливым упрямством. — Спасибо, — тихо сказала я, и на этот раз улыбка расцвела на моём лице по-настоящему. По нежному. Он лишь закатил глаза и как обычно ели ухмыльнулся. Его это бесило. Он не мог сдерживать улыбку при виде этой эмоции. С того момента когда я впервые так улыбнулась в лазарете. С того момента когда он впервые увидел меня настоящую. Салем, словно почувствовав победу, тихо взвизгнула и потёрлась о мою ногу. Мы вышли за ворота, и я чувствовала, как ледяная стена его неодобрения дала трещину. Небольшую, но очень важную.

***

Салем шла строго у моей ноги, прижимаясь. Леви двигался чуть впереди, его спина была прямой, а взгляд быстро и безжалостно сканировал толпу. Люди действительно оборачивались, шептались, указывая на волчицу. Я видела, как сжимается его челюсть при каждом таком взгляде. Но потом произошло то, что случалось только, когда мы были одни. Ко мне подбежал испуганный мальчишка, тыча пальцем в Салем. — Мама, смотри, волк! Леви резко развернулся, чтобы встать между нами и ребёнком, но его движение было не грубым, а… защищающим. Он не оттолкнул мальчика, а просто заслонил нас собой, бросив на мать короткий, леденящий взгляд. Та, смутившись, поспешно увела сына. — Ничего страшного, — тихо сказала я ему в спину. Он не ответил, но его плечи чуть расслабились. Он не отошёл, продолжая идти так, что его плечо было в сантиметре от моего, создавая невидимый барьер между мной и остальным миром. В лавке мебельщика он был всё так же практичен и резок. Стучал по дереву, смотрел на всё с презрением. Но когда я, разглядывая резное изголовье, невольно провела по нему пальцами, я почувствовала, что он наблюдает не за кроватью, а за мной. — Непрактично, — отрезал он, подходя ближе. — Вся эта резьба — пылесборник. — Он помолчал, его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на глазах. — Но… если уж так хочется, можем взять. Без этих завитушек. Но… чтобы тебе нравилось. В его голосе не было уступчивости. Была всё та же железная логика. Но теперь эта логика была направлена на то, чтобы найти компромисс. Учесть моё «хочется» в своём уравнении. Рядом со мной его педантичность исчезала… На обратном пути, когда мы шли по рыночной аллее, Салем, устав от строгого поведения, вдруг рванула за пролетавшей бабочкой. Я и не думала её останавливать. — Салем, к ноге! — резко скомандовал Леви. И о чудо, моя красавица, уже сделавшая прыжок, замерла, развернулась и, виновато поджав хвост, вернулась ко мне. Леви смотрел на неё с привычным неодобрением, но в его глазах я уловила тень чего-то похожего на удовлетворение. — Видишь? — сказала я, пряча улыбку. — Она и тебя слушается. — Слушается, когда это необходимо, — поправил он, но в его интонации не было прежней сухости. Он не взял меня за руку. Не обнял. Но когда дорога пошла под уклон, он незаметно сократил шаг, идя чуть позади, готовый подхватить, если я споткнусь. И в этой молчаливой бдительности, в этой готовности смягчить свои принципы ради моего желания погулять с Салем, была та самая нежность, которую никто, кроме меня, не видел. Потому что рядом со мной он позволял себе быть не «капитаном» . А просто Леви. Немного другим. Таким, каким он был только для меня. Мысли были прерваны пейзажем передо мной. Как творческая личность я не могла не заметить эту картину. Солнечный свет пробивался сквозь листву алей, отбрасывая на землю движущийся узор из света и теней. Воздух был наполнен запахом горячих булочек, пыли и хлеба. Оживленные голоса за одной из лавок. Салем, успокоившись после погони за бабочкой, шла чётко у моей ноги, свернувшись в тени моей мантии. Именно тогда я заметила. Взгляды. Не те, быстрые и испуганные, что бросали на Салем, а другие — медленные, задерживающиеся, скользящие по мне. Взгляды мужчин, стоявших у лавок или проходивших мимо. Они были неприкрытыми, любопытными, оценивающими. В этом времени я привыкла быть невидимой, тенью в углу кабинета, и эта внезапная видимость заставила меня внутренне сжаться. Я машинально подступила на полшага ближе к Леви, к его непоколебимой спине. Он почувствовал это мгновенно. Его шаг замедлился, и без того острый взгляд стал ещё жестче, сканируя пространство с убийственной точностью. Он уловил эти взгляды — я видела, как напряглись мышцы его шеи, как пальцы непроизвольно сжались в кулак. Для него, человека, выстроившего свою жизнь вокруг порядка и контроля, эта тихая наглость была вызовом, нарушением всех неписаных правил. Между нами повисло молчание, густое и напряжённое. Он шёл, погружённый в свои мысли, и я почти физически ощущала его внутреннюю ярость. Наглые проявления не доброго интереса в мой адрес, сексуальная заинтересованность.. Мы оба это видели. И тогда случилось невероятное. Его мизинец, холодный, вдруг коснулся моего. Легко, почти случайно. Я замерла, не веря своим ощущениям. Это было мимолётное прикосновение, но оно сожгло мою кожу сквозь кружевную перчатку. А потом его палец медленно, неуверенно переплелся с моим. Не полноценное взятие за руку, а лишь хрупкое, почти детское соединение двух мизинцев. Это был едва заметный жест, но для меня он значил больше, чем любое объятие. Я не посмотрела на него. Боялась спугнуть этот хрупкий момент. Но моё сердце забилось чаще, а в груди расправилось тёплое, светлое чувство. Он переступил через себя. Ради меня. Проявил теплоту на людях. Впервые после того поцелуя в столовой. И то, он его объяснил как: « Пусть знают, и не рискуют даже» . Вот в чем был его аргумент. « Собственник ёбанный.» Мы прошли так несколько шагов, и его хватка стала чуть увереннее. А затем, будто приняв окончательное решение, он резко, почти по-солдатски, развернул свою ладонь и полностью переплел свои пальцы с моими. Его рука была сильной, шершавой от рукояти клинка, но в её захвате не было грубости — только твёрдая, оберегающая уверенность. Он не сказал ни слова. Не посмотрел на меня. Его лицо оставался строгим, обращённой к толпе, и его взгляд теперь был не просто оценивающим, а предупреждающим. Он шёл, держа меня за руку, и каждый его шаг, взгляд, брошенный на окружающих, словно говорил: «Она моя. Прикосновение — смерть». Люди, чувствуя исходящую от него ледяную волну угрозы, поспешно отводили глаза и расступались. Шёпот стих. Салем, чувствуя изменение в атмосфере, тихо фыркнула и прижалась к моей другой ноге. Мы шли по алее, и его рука в моей руке была не просто прикосновением. Это был жест. В котором была вся его суть — сдержанная, молчаливая, но несгибаемая преданность. И в этот момент я поняла, что его стена, хоть и высокая, и неприступная, имеет единственные двери. И ключ от них был у меня. Мы шли, всё ещё связанные сплетёнными пальцами, и его хватка была тем якорем, который приковывал меня к реальности. Толпа расступалась, звуки рынка превращались в далёкий гул. И вот, в конце аллеи, за низким каменным забором, поросшим мхом, я увидела её. Лавка отличалась от других — не кричала вывеской, не заманивала пестротой товаров. Она была похожа на мастерскую отшельника: приземистое здание из тёмного дерева, где в тени под навесом стояла она. Кровать. Она сразу же притянула взгляд. Минималистичная, из тёмного дерева, с балдахином на строгих стойках. Чёрные занавески были подхвачены кожаными ремнями. В ней чувствовалась странная смесь — его практичность и моя тоска по чему-то магическому, домашнему. Это была не просто постель. Это было место, где могла бы начаться наша общая жизнь. Я замерла. Леви, почувствовав мою остановку, обернулся. Его взгляд скользнул по моему лицу, а затем перешёл на кровать. Он молча подошёл, его движения были точными, как всегда. Он потрогал дерево, проверил стойки на прочность, сжал один из брусьев рукой. В его внимании читалось молчаливое одобрение. Именно в этот момент, когда он оценивал конструкцию, я подошла вплотную. Встала немного на цыпочки, так что мои губы оказались в сантиметре от его уха. Его чёлка едва коснулась моего лба. — Прочные? — прошептала я, и мой голос прозвучал низко, намеренно лишённый невинности. — Может, привяжешь меня к ним в один из вечеров… Воздух вокруг нас застыл. Я видела, как мгновенно напряглись мышцы его спины под формой. Он медленно повернул голову. Наши лица оказались так близко, что я видела, как его зрачки расширились, поглощая серую радужку. Его свободная рука обвила мою талию и притянула к себе. — Не в один из вечеров, — его шёпот был обжигающим. — Как только привезут. И привязывать не буду. Твои руки будут свободны. Чтобы ты могла цепляться за эти стойки сама. Из глубины лавки появился мастер в кожаном фартуке. Леви отпустил меня, но его взгляд всё ещё пылал. — Конструкция надежная, — тихо сказал продавец. — Дуб. Не скрипит. Леви кивнул, его пальцы ещё раз проверили стык стойки и изголовья. — Доставка? — Завтра к полудню, — ответил мастер. — Штаб Разведкорпуса, — коротко бросил Леви, доставая кошелёк. — Без лишних глаз. — Понято. Он отсчитал деньги и повернулся ко мне. В его взгляде читалось обещание, от которого перехватило дыхание. В его движениях была привычная решимость, окончательность, с которой он всегда действовал. Но на сей раз она зацепила меня за живое. Я перехватила его взгляд, когда он повернулся ко мне. — Я тоже хотела заплатить, — сказала я, и в моём голосе прозвучал лёгкий упрёк, который я даже не пыталась скрыть. Леви остановился, его брови чуть приподнялись. Он явно не ожидал этого. — Зачем? — спросил он просто, как если бы речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Потому что это несправедливо, — парировала я, скрестив руки на груди. Салем, почувствовав напряжение, насторожила уши. — Раз уж мы принимаем решение вместе, то и затраты должны быть общими. Или твои правила работают только тогда, когда это удобно тебе? Я смотрела на него прямо, позволяя ему увидеть в моих глазах не только упрямство, но и серьёзность моих намерений. Это был не каприз. Это был принцип. Его лицо оставалось непроницаемым несколько секунд, но я заметила, как дрогнул уголок его рта. Не в улыбке, а в знак того, что он оценил мой ход. — Твои деньги сейчас идут на лекарства, реактивы и книги, — отрезал он с своей обычной практичностью. — Это важнее. А эта кровать... — Его взгляд на мгновение скользнул в сторону лавки, и в нём мелькнуло что-то, что заставило мое сердце ёкнуть. — Это разовое приобретение. Моих средств хватит. — Но... — Решение принято, — он перебил меня, и в его тоне вновь зазвучали командирские нотки, но на сей раз с лёгким, едва уловимым оттенком чего-то более тёплого. — Если хочешь внести свой вклад, можешь выбрать постельное бельё. Но без этих дурацких кружев, — он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. — И чёрное. Оно практичнее. Он снова взял меня за руку, но на этот раз его хватка была не столько властной, сколько... направляющей. Он уже поворачивался, чтобы идти, давая понять, что дискуссия окончена. Я вздохнула, смиряясь с его упрямством, но внутри меня теплилось странное чувство. Да, он был невыносим в своей авторитарности. Но в его отказе скрывалась та самая, свойственная только ему, забота. Он не просто брал на себя расходы — он брал на себя ответственность за моё благополучие, освобождая мои ресурсы для того, что он считал действительно важным для меня. — Чёрное, без кружев, — повторила я с лёгкой ухмылкой. — Какой сюрприз.— Никаких сюрпризов, — парировал он, уже ведя меня по аллее. — Просто здравый смысл. И в этом, как всегда, он был невыносимо прав. В голове тут же начали роиться планы. — Но бельё я сошью сама. Кружев не будет, я обещаю. Но оно будет из шёлка. Леви, не замедляя шага, бросил на меня короткий взгляд. В его глазах читалось привычное неодобрение к чему-то «непрактичному». — Шёлк? Он скользит. — Именно поэтому, — парировала я, чувствуя, как на губы пробивается улыбка. — А значит, нужно будет купить тканей. Он тихо фыркнул, но не стал спорить. Прошёл ещё десяток шагов, прежде чем он спросил ровным тоном, глядя прямо перед собой. — Что ещё? Помимо твоего скользкого шёлка. Вопрос прозвучал не как вызов, а скорее как составление списка задач. Его версия заботы. — Материалы для стеллажа, — начала я перечислять, разжимая пальцы, чтобы загибать их. — Узкого, под стену. Для тканей и... ну, моих будущих вещей. Обязательно гирлянда. — Я посмотрела на него, ожидая реакции. Он лишь стиснул челюсть, но промолчал. «Гирлянда» явно попадала в категорию «непрактичного». — И свечи, — добавила я уже тише. — Для того подсвечника, что стоит у меня в старой комнате. Я заберу его. На этот раз он повернул голову, и его взгляд стал пристальным, оценивающим. Он мысленно прикидывал масштабы «операции». — Стеллаж я соберу сам, — заявил он так же буднично, как если бы сообщал о плане на завтрашний день. — Материалы выберу я. Чтобы не развалился. Остальное... — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнула та самая тень уступка, которую я научилась ловить. — Остальное — твоя зона ответственности. Но гирлянда должна быть пожаробезопасной. И свечи — в надёжных подсвечниках. Никаких опрокидываний. В его тоне была вся его суть: разрешение, обставленное строгими правилами безопасности. Это было его «да». Самое тёплое, на что он был способен на людях. — Согласовано, — кивнула я, и на этот раз улыбка расцвела на моём лице по-настоящему. Он отвернулся, но я успела заметить, как уголок его рта дёрнулся вверх. Он тащил меня за собой через рынок, а в голове у меня уже складывался образ нашей комнаты. Нашей. Со шёлком, гирляндой и свечами, которые он терпел бы только потому, что это было важно для меня. Мы двинулись дальше по рынку, и напряжённость между нами постепенно начала менять свой характер. Она не исчезла — нет, она просто превратилась в тлеющее ожидание. Это позволило нам заметить другие мелочи. У лавки торговца тканями я задержалась, разглядывая рулон мягкого белого материала. — Для ковра, — сказала я, глядя на Леви. — В нашей комнате. Он кивнул, его взгляд скользнул по ткани. Прежде чем я успела достать кошель, он молча отсчитал монеты и отдал торговцу. Я нахмурилась. — Я могу сама заплатить, — сказала я с лёгким укором. Он лишь коротко, едва заметно ухмыльнулся уголком рта и повернулся к прилавку. Это начинало раздражать. Потом моё внимание привлекла гирлянда. Простая электрическая гирлянда с крупными лампами, которая светилась тусклым красным и фиолетовым светом. — Не думала что у вас такое есть.. — сказала я. — Но с ней будет... уютнее. Он молча кивнул, и снова, как только я потянулась за деньгами, его рука с монетами оказалась быстрее. На этот раз его улыбка стала чуть шире, почти вызывающей. Мои брови поползли к переносице. Я уговорила его зайти в кондитерскую. Запах был приятным, но ассортимент — скудным, как и везде в наших краях. — Для чая, — сказала я, указывая на скромное овсяное печенье. Он фыркнул. — Сухарики, а не печенье, — пробурчал он, но купил целый пакет. И снова сделал это быстрее меня. Его ухмылка теперь была откровенной, и он явно получал удовольствие от моей реакции. Я скрестила руки на груди, чувствуя, как во мне закипает легкая ярость от его самоуверенности. Именно у кондитерской он внезапно остановился. — Подожди здесь, — сказал он коротко. — Мне нужно кое-что. Без тебя. Прежде чем я успела что-то ответить, он растворился в толпе. «Преезики? Ахаххаах. Интересно у них вообще такое есть?» — Мельком пронеслось у меня. Я присела на скамейку. Рядом стоял прилавок с семенами. Я заговорила с пожилым торговцем, спрашивая о сортах мяты и лаванды. Торговец, улыбчивый и словоохотливый, оказался очень любезным. Слишком любезным. — Для такой красавицы, как вы, любые семена взойдут! — говорил он, подмигивая. Он настойчиво предлагал мне яблоки и всё время называл меня «красоткой». — Может, зайдёте ко мне в лавку? Познакомимся поближе, и скидка будет! Я вежливо улыбалась, но чувствовала себя неловко. В этот момент сзади раздался холодный голос. — Кажется, вы закончили? Я обернулась. Леви стоял там, неподвижный. Его лицо было каменной маской, но глаза были узкими щелями. В одной руке он сжимал небольшой свёрток. Он шагнул вперёд и, не говоря ни слова, обнял меня за талию. Его рука легла твёрдо, почти что по-собственнически. Тот отступил, испуганно улыбаясь. — О, простите! Вы прекрасная пара! Да благословит вас Бог! Пусть ваш союз будет крепким! И... и плод его пусть будет прекрасным! Леви не сказал ни слова. Он лишь слегка кивнул, и его взгляд заставил торговца смолкнуть. Я собрала семена.— Спасибо за яблоки, — тихо сказала я. Мы шли молча. Его рука всё ещё лежала на моей талии. Только когда мы вышли на пустынную дорогу, он протянул мне свёрток. — Держи, — буркнул он, глядя в сторону. Я развернула бумагу. И дыхание перехватило. На тёмном бархате лежал кулон, от которого в лучах заходящего солнца играли радужные блики. Это был не простой камень, а лунный камень — мерцающий, полупрозрачный, с внутренним сиянием. Он был обрамлён в изящное, почти ажурное серебро, напоминающее ветви спящего дерева. Камень переливался нежными и серебристыми отсветами, точно капля утренней росы. Он был одновременно хрупким и завораживающе красивым — полная противоположность всему суровому миру, в котором мы жили. Я подняла на Леви глаза, не в силах вымолвить ни слова. Он стоял, отвернувшись, но по напряжённой линии его плеч я поняла, что он ждёт. Ждёт моей реакции. — Леви... — имя сорвалось с моих губ шёпотом, полным благодарности и нежности. — Он... идеальный. Он резко, почти порывисто повернулся, и его стальные глаза утонули в моих. В них уже не было ни льда, ни гнева. Была лишь глубокая, сосредоточенная серьёзность. — Он... — он запнулся, что было для него крайне несвойственно, искажая нужное слово. — Он мерцает. Как ты. Иногда. — он закончил фразу с трудом, и на его скулы выступил лёгкий румянец. Эти скупые, неуклюжие слова значили для меня больше любого поэтического письма. Он увидел это внутреннее свечение во мне и нашёл ему воплощение в камне. Я молча протянула ему цепочку. Пальцы его, обычно такие ловкие и точные, дрогнули, когда он застёгивал замочек у меня на шее. Холодное серебро коснулось кожи, а камень замер, мерцая у ключицы. Я посмотрела на наше отражение в ближайшем витринном стекле. Суровый солдат в безупречной форме и девушка с переливающимся лунным камнем на шее. Контраст был разительным, но в нём была своя, странная гармония. Его рука снова легла на мою талию, и на этот раз его прикосновение было безмолвным. Он дарил мне не просто украшение. Он дарил мне частицу того света, который, как он видел, во мне жил. — Спасибо, — прошептала я, прижимаясь к его плечу. Он лишь кивнул, но его пальцы слегка сжали мой бок. И в этом молчаливом жесте было всё что мне нужно было. Мы свернули в пустую боковую улочку. Шум рынка наконец отступил, остался где-то позади. Леви резко остановился, втиснув нас в узкую щель между двумя домами, где пахло пылью и влажным камнем. Он повернулся ко мне. Его лицо было не просто напряжённым — на нём читалось нетерпение, копившееся весь этот долгий, невыносимый день. Он не сказал ни слова. Не было ни намёка на обычную сдержанность. Просто наклонился и поцеловал меня. Это был жёсткий, властный поцелуй. В нём не было нежности. Только долго сдерживаемая потребность. Его рука сжала мой подбородок, фиксируя меня на месте. Второй рукой он притянул меня за талию так сильно, что у меня перехватило дыхание. Я ответила ему с той же яростью, вцепившись в его мундир, сминая идеальную ткань. Не было места мыслям о том, кто может увидеть. Была только долгая, удушающая разрядка того напряжения, что висело между нами с самого утра. Он оторвался так же внезапно, как и начал. Его дыхание было частым и хриплым. Он посмотрел на меня тёмным, почти диким взглядом, в котором читалось неудовлетворение. — Хватит. Пойдём, — бросил он, его голос был низким и хриплым. Словно он и сам едва контролировал себя. Он развернулся, не оглядываясь. Но его рука снова легла на мою талию — быстрым, твёрдым движением, без намёка на сомнение. Мы шли молча. Я чувствовала, как горят губы, а по спине бегут мурашки. Он больше не скрывал своего желания, это пугало. И чертовски возбуждало. Он шёл быстрым шагом, его пальцы всё ещё впивались в мой бок сквозь ткань мантии. Казалось, он хотел поскорее увести меня с улицы, словно боялся, что его сдержанность снова исчезнет в любой момент. Мы миновали ворота штаба. Солдаты, стоявшие на посту, чётко отдали честь, но Леви лишь резко кивнул, даже не замедляя хода. Его взгляд был устремлён прямо перед собой, в сторону нашего крыла. — Леви, — попыталась я выговорить, запыхавшись от быстрой ходьбы. — Медленнее. Он не ответил. Но его шаг стал чуть менее широким. Его рука на моей талии не ослабла, но большой палец начал медленно водить по ребру, почти бессознательно. Этот крошечный жест выдавал его внутреннюю бурю лучше любых слов. Мы поднялись по лестнице, и он, наконец, остановился перед дверью в нашу комнату. Дверь уже была на месте — солдаты справились быстро. Леви отпустил мою талию, чтобы вставить ключ в замок. Его движения были резкими, отрывистыми. Дверь открылась с тихим щелчком. Леви переступил порог и замер, его критический взгляд сканировал комнату. Новый дверной проём, свежая краска. Он прошёл к стене, где была дыра, и провёл пальцами по стыку — безупречно. Удовлетворённо кивнул. — Сделали не кое-как, — констатировал он, наконец поворачиваясь к груду ящиков и свёртков, сложенных в углу. — Ладно. Разберёмся с этим. Он сбросил жакет и принялся развязывать нитки с рулона с будущим белым ковром. Я потянулась к другому концу, чтобы помочь. — Куда будем ставить сундук с покупками? — начала я, но он даже не взглянул. — Не мешай, — отрезал он, двигая тяжёлый сундук с оружием к дальней стене с такой лёгкостью, будто он был набит пухом. — У тебя неправильное представление о симметрии. Иди лучше чай делай. Я попыталась поправить только что положенную ткань для ковра, которая легла чуть криво. — Леви, тут угол… — Я сказал, не мешай, — его голос приобрёл металлический оттенок. Он выхватил край ковра из моих рук и одним точным движением встряхнул его. Ковёр лег идеально. — Видишь? Иди чай делай. Я скрестила руки на груди. — Это наша общая комната. Я тоже хочу… — Хочешь помочь? — он резко обернулся, и в его глазах читалось чистейшее, непоколебимое упрямство. — Тогда сделай так, чтобы ты и эта волчица, — он кивнул на Салем, наблюдавшую за процессом с дивана, — не путались под ногами. Это будет максимально полезный вклад. Он развернулся и принялся распутывать ту самую гирлянду с красными и фиолетовыми огнями, отмеряя расстояние от потолка с концентрацией хирурга. Я понимала, что спор бесполезен. В вопросах организации пространства он был тираном. Стояла тишина, нарушаемая лишь его точными, выверенными движениями. Он не просто расставлял вещи — он водружал их на свои места с военной чёткостью. Через двадцать минут комната преобразилась. Всё было разложено по полочкам, развешано по линеечке и сияло чистотой. Он стоял посреди этого безупречного порядка, вытирая руки о ткань. Его взгляд упал на меня. — Чай готов? — спросил он просто, как будто не посылал меня культурно нахуй пятнадцать минут назад. В его тоне не было ни злости, ни упрёка. Была лишь усталость и удовлетворение от выполненной работы. И, возможно, лёгкое смущение от своей же резкости. Я стояла, прислонившись к косяку, и смотрела, как он вытирает пыль с уже идеально чистого подоконника. — Чай готов, — сказала я, и мой голос прозвучал плоским, безразличным тоном. — Разливать по мерным мензуркам или можно просто налить в кружки, как обычным смертным? Его спина напряглась. Он не обернулся, но я видела, как замерла его рука с тряпкой. — В кружки, — ответил он ровно, через секунду. — Но предварительно ополоснув их кипятком. Сахар отмерь половину ложки. И помешай, чтобы кристаллы растворились полностью. — Он намеренно медленно выговорил последнюю фразу, ловко отражая мой сарказм своим. Я закатила глаза, но молча направилась к столу. Разливая чай, я не выдержала. — Почему я вообще не могла помочь? Я вполне способна! Леви наконец повернулся. Его лицо было невозмутимым, но в глазах стояла усмешка. — Потому что не женское это дело — мебель таскать, — отрезал он просто. — Тяжёлое — это моя работа. Всё. Точка. Он подошёл к столу, взял свою кружку и отпил глоток, глядя на меня поверх края. В его словах не было ни педантичности, ни лекций о чистоте. Только упрямая, старомодная забота, выраженная с его обычной прямолинейностью. И это бесило ничуть не меньше. Я сжала свою кружку так, что костяшки побелели. — Я убью тебя, Леви, — выдохнула я. В голосе не было настоящей ярости — только клокочущее, беспомощное раздражение смешанное с нежностью. Он поставил свою кружку с тихим, идеально ровным стуком. Его стальные глаза смягчились, а в уголках губ дрогнула та самая редкая, почти невидимая улыбка, что была предназначена только мне. — Убьёшь, — согласился он тихо. Его голос потерял привычную сталь, став глубже и тише. — Но сначала позволь мне допить чай. Он... слишком вкусный. — Леви произнёс эти слова с лёгким усилием, будто признаваясь в чём-то постыдном. Его пальцы слегка сжали кружку. — И посмотреть на тебя ещё раз. Такую... живую. Он сделал шаг ко мне, и его рука коснулась моей щеки. Жест был неожиданно нежным, совсем не похожим на его обычные резкие движения. — Потом убивай, — прошептал он. — Если сможешь. В его глазах не было ни сарказма, ни насмешки. Только тихая, безграничная преданность, которую он так редко позволял себе показывать. Салем, лежавшая на ковре, тихо взвизгнула, чувствуя смену атмосферы. И вся моя злость растаяла, уступив место чему-то тёплому и щемящему. Потому что даже в шутливой угрозе он видел только одно — меня. Вся моя наигранная злость растаяла, словно её и не было. Уголки моих губ дрогнули, а затем расцвела та самая улыбка — искренняя, которая появлялась только для него. Та, что начиналась с лёгкой дрожи и превращалась в сияние, от которого щемило сердце. И к улыбке добавилось предательское тепло, разлившееся по щекам. Я почувствовала, как горит лицо, и опустила взгляд, но было уже поздно — он всё видел. Леви замер. Его рука всё ещё касалась моей щеки, и большой палец медленно провёл по горячей коже. В его стальных глазах отразилось что-то беззащитное и глубоко удивлённое. — Чёрт, — тихо выругался он, но в его голосе не было раздражения. Молчание… Леви не стал ничего говорить. Вместо стандартного для него быстрого поцелуя в лоб он наклонился и прижался губами к моим — нежно, но уверенно. Его рука переместилась с щеки на затылок, притягивая меня ближе. В этом поцелуе не было страсти как в прошлый раз — только глубокая нежность, которая говорила громче любых слов. Он оторвался, всего на сантиметр, его дыхание смешалось с моим. Он не отпускал меня после поцелуя. Его руки скользнули с моей шеи на талию, и в следующее мгновение он легко поднял меня, поставив на край широкого подоконника. Стекло уперлось мне в спину, а он встал между моих расставленных ног, его руки уперлись в раму по бокам от меня, запирая в пространстве между своим телом и окном. — Вот так лучше, — прошептал он, его лоб снова прикоснулся к моему. — Теперь ты никуда не денешься от своих слов. — Каких слов? — попыталась я сделать вид, что не понимаю, но голос предательски дрогнул. — Ты сказала «убью», — напомнил он, и его губы скользнули к моему виску. — Но в твоих глазах было что-то другое. Всегда есть. Его близость, его дыхание на коже и эта пойманная, уязвимая поза заставляли сердце биться чаще. Я знала, что он чувствует моё волнение. Он всегда чувствовал. — Леви... — я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. — Есть кое-что, что ты должен знать. Прежде чем... всё зайдёт дальше. Он отстранился достаточно, чтобы посмотреть мне в глаза, его взгляд был серьёзным и вопрошающим. — Я... я никогда... — я отвела взгляд, сжимая пальцами край его рубашки. — Я девственница. Воздух застыл. Его тело напряглось, я почувствовала, как замерли его руки на раме. Он отступил ещё на шаг, и его лицо стало совершенно непроницаемым. В глазах промелькнула буря — удивление, раздумье, что-то похожее на ответственность, и кое что другое… Особенное. — Никогда? — его голос прозвучал низко и очень спокойно, будто в тумане. Я молча покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Он медленно выдохнул, провёл рукой по лицу. Это был жест глубокой сосредоточенности. — Хорошо, — наконец сказал он. В его тоне не было разочарования или нетерпения. Была та же собранность, что и перед сложной операцией. — Это меняет дело. — В каком смысле? — прошептала я. — В том, что я не буду торопиться, — он снова подошёл ближе, но теперь его прикосновения были другими — нежными, почти что почётными. Его пальцы осторожно отодвинули прядь волос с моего лица. — И не через месяц. Не в такой атмосфере. Он прижался лбом к моему, и в его глазах я увидела не страсть, а обещание. — Когда это случится, всё будет правильно. Для тебя. Поняла? — Но это же несправедливо по отношению к тебе, — выдохнула я, отводя взгляд. Голос дрогнул, выдав всё напряжение, что копилось внутри. — Ты заслуживаешь... нормальных отношений, без всей этой сложности. А у тебя я... я проебала лучшие годы на учебники и грязные бинты в лазарете, чтобы в двадцать пять не знать, как вести себя с мужчиной. Чтобы оказаться здесь, в этой ужасной ситуации, и не знать элементарных вещей. Он тихо фыркнул, и в этом звуке было больше нежности, чем в иных признаниях. — С каких это пор мы с тобой ищем что-то «нормальное»? — его губы коснулись моей щеки, едва ощутимо. — Наши отношения — это ты и я. И всё. Остальное — не имеет значения. — Как это не имеет значения? — я попыталась вырваться, но его руки мягко, но неуклонно удерживали меня на месте. — Леви, я... — Замолчи и слушай, — он отстранился, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. Его взгляд был твёрдым, почти командирским, но в глубине таил ту самую теплоту, что видели лишь я, и пожалуй, Салем. — Ты потратила годы не на «учебники и бинты». Ты потратила их на то, чтобы стать лучшим лекарем этого проклятого корпуса. Благодаря твоей «учебе» сотни солдат, которых по всем законам ждала могила, всё ещё ходят по этой земле. Дышат. Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь мою защиту. — Эта «ужасная ситуация», как ты её называешь, — это наша с тобой жизнь. Та, что мы сами выбрали. И я не променял бы её ни на какую другую. Ни на какую «нормальную». Его палец провёл по моей щеке, смахивая предательскую слезинку, которую я сама не заметила. — Ты научилась спасать жизни. Я научился их отнимать. В этом мире это куда полезнее, чем знать, как флиртовать в пабах и на балах. И для меня — ценнее. Я смотрела на него, и ледяная стена моей уверенности начала давать трещины. В его словах не было поэзии, только суровая, неоспоримая правда. Его правда. — Но... я ничего не знаю, — прошептала я, уже без отчаяния, с одной лишь уязвимостью. На его губах тронулась та самая, редкая улыбка. — И что? — он наклонился вперёд, и его лоб снова упёрся в мой. — Я научу. Как ты учила меня разбираться в травах. Медленно. Тщательно. Без права на ошибку. — В его голосе прозвучала знакомая упрямая нотка. — Это меня устраивает. Есть возражения? Я покачала головой, и на этот раз моя улыбка ответила его ухмылке. Вся тяжесть внезапно ушла, сменившись странным, лёгким чувством облегчения. — Никаких, капитан. — Вот и хорошо, — он заключил меня в объятия, и это уже не было ловушкой. Это было убежище. — А теперь допивай свой чай. Пока он не остыл. И дай мне наконец спокойно разобрать сундук. Ты мне всю симметрию испортила. — Он потрепал мои волосы и вручил кружку в руки. А в его ворчании я слышала только одно. «Всё в порядке. Я здесь. И я никуда не ухожу». Я с насмешливым вздохом подчинилась, отступив к столу, но чай пила стоя, наблюдая за ним. Леви с деловой целеустремлённостью подошёл к груду ящиков и без лишних усилий приподнял тяжёлый сундук с покупками, отнёс его в центр кабинета и открыл крышку. Он окинул взглядом пространство, его взгляд стал холодным и аналитическим, будто он составлял план обороны, а не расставлял мебель. — Ладно. По порядку. Всё для спальни — направо, — он ткнул пальцем в проём в правой стене. — Всё для мастерской и одежды — налево. Он стал вынимать свёртки, его движения были точными и быстрыми.— Ковёр — в спальню, — он отложил рулон ко мне. — Ткани и материалы — пока к левой стене кабинета. Я взяла ковёр, но он меня остановил.— Стой. Сначала пол. Потом ковёр. Пока он говорил, его взгляд скользнул по кабинету, выстраивая картину. Он указал на своё место за столом, который стоял прямо напротив двери, под большим окном. — Мой стол — здесь. Центр. Вижу всё. — Затем он повернулся к правому проёму, в нашу будущую спальню. — Кровать — головами к этой стене, — он постучал костяшками пальцев по стене, разделяющей спальню и кабинет. — Ногами у окна к той правой стене. — Он рукой указал на мою прошлую комнату, прямо на окно что виднелась из дыры. — Так, лёжа, я буду видеть дверь в кабинет. В случае чего... ты отходишь и прижимаешься к стене, а я среагирую мгновенно. Никаких слепых зон. В его голосе не было ни романтики, ни намёка на уют. Только чистая, выверенная тактика. И в этой суровой практичности скрывалась самая глубокая забота, на какую он был способен. Он не просто расставлял мебель — он выстраивал периметр безопасности. Для меня. — А мой стол для шитья? — спросила я тише. — Слева от входа, — он кивнул на свободное место у стены, между дверью в кабинет и дверью в гардеробную — мастерскую. — Ты спиной к стене, лицом ко мне. И чтобы дверь была в поле зрения. Стеллаж для тканей — рядом. Всё под рукой и ты в безопасности. Всё в его плане было идеально продумано. Предусмотрено. Я чувствовала себя одновременно защищённой и немного подопытным кроликом в идеально спланированном эксперименте. — Тогда у меня есть идея, — сказала я, глядя на свободный угол в его бывшей спальне между будущими вымышленными в моей голове стеллажами, шкафами и окном. — Когда всё будет готово... Может, поставим два кресла и маленький столик у окна? Чтобы пить чай не за рабочими столами. Только вдвоём. Леви, вынимая из сундука гирлянду, на мгновение задумался. Его взгляд оценил предложенное место с точки зрения не только эргономики, но и обзора. — Угол безопасный, — констатировал он. — Обзор из кабинета слабоват но зона надёжная. Столик — только стеклянный или металлический. Чтобы не впитывал пыль. — Это было его «да». — Конечно, капитан, — кивнула я. — Практичность прежде всего. — Всегда, — он бросил на меня короткий взгляд. — Сначала разберем основы. Потом — твои декорации. — Он протянул мне гирлянду. — И провода я буду крепить сам. Чтобы не болтались. Я взяла гирлянду. В её огоньках отражался свет заходящего солнца, заполнявший нашу новую, общую комнату. Комнату, где у каждой вещи было своё, стратегически важное место. И где я была самой главной и защищённой частью этого плана.

***

Салем, наученная горьким опытом, сидела в дверях и наблюдала, не заходя на свежевымытый пол. Леви собрал стеллаж в гардеробной. Слышались точные удары молотка и его сдержанное ворчание, когда что-то не сходилось с первого раза. Пока он занимался стеллажом, я расстелила на полу белую ткань для ковра и принялась сшивать края. Потом развесила гирлянду на окне, стараясь спрятать провода так, чтобы они не болтались. Из шёлка для постельного сшила наволочки — сложила их аккуратной стопкой в углу. К вечеру всё было готово. Старая кровать стояла на месте, но теперь на полу лежал сшитый мной ковёр, а с окна лился мягкий свет гирлянды. Вещи были разложены по местам. Его волосы были слегка растроганы, на лбу виднелась капля пота, но на лице читалось глубочайшее удовлетворение. Стеллажи стояли безупречно. Мы стояли в дверях кабинета, спиной к выходу в коридор, и смотрели на результат. Воздух пах чистотой, свежим деревом и едва уловимым ароматом полыни. Гирлянда, аккуратно закрепленная на оконном косяке в спальне, отбрасывала на разостланный мною белый ковёр и стены тёплый красновато-фиолетовый свет, смешиваясь с последними лучами заходящего солнца. Стопка шёлкового белья аккуратно лежала в углу, ожидая своего часа. Леви молча оценивал проделанную работу. Его взгляд скользил по линиям стеллажей, проверяя симметрию, по безупречно чистому полу. Затем он заметил гирлянду на окне. Его брови чуть поднялись — он явно проверял, надежно ли закреплены провода. Взгляд скользнул на ковёр. На мой ковёр. Он задержался на нём, будто оценивая ровность швов. На его лице было привычное сосредоточение, но в уголках губ таилось что-то мягкое, почти неуловимое. В его мире воцарился порядок. Наш порядок. Я не сдержала счастливого писка, звенящего, который пробивает уши до звона. И прежде чем он успел что-либо сообразить или остановить, инстинкт взял верх над всеми условностями. Я забыла обо всём на свете Я обняла его так крепко, будто хотела впитать его в себя, слиться в одно целое. Качаясь из стороны в сторону, я тараторила, не разбирая слов. — Как красиво, Леви, правда красиво! Смотри, какой ковёр! И свет! Всё как мы хотели! Прямо как люди из нашего времени! Это был чистый порыв — гиперактивность и тактильность, вырвавшиеся наружу от переполнявшего счастья. Леви ошипел от неожиданности, его тело на мгновение стало каменным. Руки инстинктивно схватили меня за бока, чтобы удержать равновесие. — Ведьма, — выдохнул он хрипло, беззвучно, почти в пространство. Его пальцы не разжались, а вцепились в меня крепче. Я не отвечала, только глупо хихикала ему в плечо, продолжая раскачиваться. Через пару секунд я почувствовала, как его грудная клетка под моей щекой вздыбилась глубоким вздохом. Затем одна его рука медленно легла мне на затылок, прижимая крепче, а большой палец почти неуловимо провёл по моим волосам. — Успокойся, — пробурчал он, и в его ровном голосе пробилась знакомая ему одному тревожная нотка. — Сейчас рухнешь, и мне придётся тащить тебя в лазарет. Лишняя работа. Но он не останавливал моё качание. Он просто стоял, слегка покачиваясь вместе со мной, и терпел, пока моя глупая радость не выдохлась сама собой. Когда я наконец затихла, просто обвиснув на нём, он не отпустил меня сразу. — Закончила? — спросил он, и его губы на мгновение коснулись моей макушки. Я кивнула, уткнувшись носом в его ключицу. Только тогда он медленно разжал объятия. Отступил на шаг, поправил мятую от моих рук рубашку. Его взгляд скользнул по комнате — по ковру, по гирлянде, по стопке шёлка — и задержался на мне. — Ладно, — он кивнул в сторону кухонного уголка. — Иди делай свой чай. Который в тысячу раз лучше моего. — В его голосе не было досады, лишь констатация факта, с которой он давно смирился. — Я пока проверю, не отвалилась ли дверь от твоих танцев. Он сделал вид, что поправляет косяк двери, но я заметила, как его пальцы на секунду задержались на раме, прежде чем он повернулся и пошёл к выходу, будто ему действительно нужно было что-то проверить. А Салем, лежавшая на новом ковре, тихо вздохнула, словно говоря мне: «Ну наконец-то успокоились, заебали эти кожаные». Леви. Я вышел в коридор, притворив за собой дверью. Прислонился спиной к холодной стене и провёл рукой по лицу. Чёрт возьми. Эта женщина свела меня с ума. Точно приворожила. В ушах ещё звенел её дурацкий, пронзительный смех. Я до сих пор чувствовал тепло её тела, вцепившегося в меня, как лиана. И этот запах — ваниль, полынь, лекарства и что-то ещё, только её, Лилит. Он въелся в рубашку. Она была как ураган. Хаотичная, непредсказуемая, нарушающая все мои правила. И почему-то именно это заставляло меня чувствовать себя... живым. Больше, чем любая вылазка за стену. Я сжал кулаки. Её признание до сих пор отдавалось эхом в тишине моего черепа. «Я девственница». Глупо. Совершенно иррационально. В нашем мире, в нашем возрасте... это было абсурдом. И всё же. Это всё меняло. Её ценность… Ни в коем случае… это меняло правила игры. Я не мог просто взять её, как хотел, а я хотел. Не сейчас, когда она смотрела на меня с такой уязвимостью, доверяя то, что, очевидно, считала своим недостатком. Нужен был чёткий расчёт. Что бы не задеть. Что бы не испугать. Она недавно в рабстве была, я не могу позволить себе хотя бы намек или мысль на то что бы кто то а тем более я расшатал ей психику.

***

Чёрт. До сих пор пахнет её духами в воздухе. Стою в подсобке, букет в руке, а в голове — она. В голове начали всплывать картинки. """ — Капитан. Редко вижу вас у моего скромного ларька. Старый торговец цветами смотрел на меня слишком знающе. Его палатка пахла землёй и чем-то чужим, нездешним. Я кивнул на красные лилии. — Эти. — А, — он протянул, и в его глазах вспыхнуло понимание. — Для Леди Лилит. Её взгляд... он всегда задерживается на алых цветах. Как будто ищет в них что-то знакомое. Он взял один стебель, повертел в пальцах. — Знаете, капитан, в старину считалось, что красные лилии рождаются там, где пролилась кровь воина, павшего за правое дело. Они впитывают его последнюю волю к жизни. — Он посмотрел на меня прямо. — Ваша леди... она обладает этой силой. Втягивать в себя боль может даже смерть и превращать её во что-то... живое. Когда она проходит, воздух становится гуще. Люди замолкают, не в силах отвести взгляд. Она не просто красива. Она... завораживает. Как пламя, на которое нельзя не смотреть, даже если обожжёшься. Торговец аккуратно собрал букет, его движения были почти ритуальными. — Эти цветы — как она. Сильные. Выносливые. Но их красота... она не для этого мира. Она напоминание о том, каким мир мог бы быть. — Он протянул мне букет. — Будьте осторожны, капитан. Такие цветы либо возносят на небеса, либо сжигают дотла. Середины не бывает. И ещё коё что. — Торговец наклонился и достал пачку сигарет положив её передо мной. — Я не курю. — Вы нет — Она да. Эти сигареты ей безусловно понравятся, считайте это подарком от меня за то что она спасла моего сына. Я лишь кивнул ему, оставил нужную сумму и скрылся. """ Торговец попал в точку. Каждый раз, когда она входит в комнату, воздух становится... гуще. Как перед грозой. Солдаты, обычно горланящие, замолкают. Следят за ней взглядом, стараясь не привлекать внимания. Не из страха. Из... уважения. Как перед чем-то хрупким и смертельно опасным одновременно. Она этого не замечает. Идет, погружённая в свои мысли, а за ней тянется этот шлейф тишины. Её присутствие гипнотизирует. Иногда я ловлю себя на том, что просто смотрю на неё, когда она сидит за своим столом, склонившись над бумагами. Как она водит пером, как поправляет прядь волос... Чёрт. Я веду себя как последний романтик из тех дурацких книг, что она иногда читает. Но это не просто красота. В ней есть сила. Та, что заставляет тебя забыть о боли, просто чтобы увидеть, как она улыбнётся. Ради этой улыбки я готов терпеть её дурацкие гирлянды, этот бардак с тканями и даже эту волчицу, которая вечно путается под ногами. Я никогда не говорил ей этого. Не умею. Мои слова получаются грубыми, как напильник. Но, может, эти цветы... эти алые лилии... скажут за меня то, что я не могу. Вздыхаю. Пора. Скрываться тут дольше — глупо. Поворачиваюсь к двери, сжимая стебли чуть крепче. Надеюсь, Салем не решит, что это новая игрушка. Толкаю дверь. Она стоит у окна, спиной ко мне, готовит чай. Свет заката падает на её волосы, и на мгновение я забываю, что хотел сказать. — Ведьма, — бросаю я привычным тоном, чтобы скрыть, что рука с букетом слегка потная. Она оборачивается. Глаза сразу падают на цветы. Они расширяются, потом сужаются, будто она не верит. Во взгляде — не удивление, а что-то глубже. Как будто она ждала. Как будто знала, что когда-нибудь я принесу именно это. — Думаю, это последний штрих, которого не хватало в этой комнате, — говорю я ровно, протягивая букет. Она не сразу берёт. Сначала смотрит на меня. Прямо в глаза. Этот взгляд всегда выбивает меня из колеи — он видит слишком много. — Леви... — её голос тихий, и в нём дрожит что-то, от чего сжимается желудок. Она берет цветы. Её пальцы слегка касаются моих, и я отвожу руку, будто обжёгся. — Красные лилии, — говорит она просто, прижимая букет к груди. — Ты помнишь. Это не вопрос. Это констатация факта. Да, чёрт возьми, я помню. Помню каждую её дурацкую фразу о цветах, о том мире, которого больше нет. Поворачиваюсь к столу, чтобы скрыть лицо. — Чай остывает. И прибери эти цветы, а то Салем сожрёт их и потом блевать будет. Слышу, как она тихо смеётся. И понимаю, что ради этого смеха я готов и не на такое. Она взяла вазу — простую стеклянную, которую я когда-то считал бесполезной безделушкой — и принялась за цветы. Я отпил чаю. Её чай. Горячий, правильной крепости, с той самой горьковатой ноткой, которую никому больше не повторить. Я наблюдал, как её пальцы скользят по стеблям. Она не просто ставила их в воду. Она обрезала листья особым образом, поворачивала каждый цветок, будто находя ему единственное верное положение. Движения были выверенными, точными — не меньше, чем мои при чистке оружия. Мастерица. Во всём. Когда она закончила, букет преобразился. Из просто пучка цветов стал... композицией. Чёрт, я начинаю думать её словами. Она стояла, слегка склонив голову, и смотрела на свою работу. В её позе была тихая удовлетворенность. Я встал, подошёл сзади. Обнял её за талию, прижал к себе. Она не вздрогнула, лишь откинула голову мне на плечо. — Нравится? — спросил я, и мой голос прозвучал хриплее, чем я хотел. Она развернулась в моих объятиях. Её глаза горели. И прежде чем я что-то успел понять, она впилась в мои губы. Это был не поцелуй. Это был шквал. Ураган из всего, что она не могла сказать словами. Благодарность, страсть, та самая ведьминская магия, что всегда витала вокруг неё. Она вкладывала в это прикосновение всю свою бурю, и я чувствовал, как она проникает под кожу, сжигая всё на своём пути. Она не умела говорить о чувствах. Но чёрт возьми, её молчаливые послания были яснее любых слов. Когда она оторвалась, дыхание как обычно рваное. Она просто смотрела на меня, губы влажные, грудь вздымалась. — Да, — выдохнула она наконец. — Очень. Я не отпустил её. Руки сами сомкнулись на её талии крепче. — Хорошо, — выдохнул я ей в губы. Слово вышло каким-то сдавленным, не моим. Она прижалась лбом к моей щеке, и её дыхание обожгло кожу. Вся комната пропала. Остались только её запах — чай, полынь и что-то острое, только её — и тихий треск гирлянды в углу. Она снова поцеловала меня. Уже не так яростно, а глубже, медленнее, как будто пробуя на вкус. Её пальцы впились в мои плечи, и я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Чёрт. Она всегда это делала — ломала все мои планы одним прикосновением. Я ответил ей с той же жадностью. Забыл про чай, про работу, про весь этот проклятый корпус. В этот момент существовала только эта Ведьма. Она первая оторвалась, запыхавшись. Глаза были тёмными, почти чёрными. — Леви... — прошептала она, и моё имя на её устах звучало как заклинание. — Молчи, — пробормотал я, прижимая её к себе так, что кости затрещали. — Просто... молчи. — Леви, нам нужно... — она начала, всё ещё запыхавшись. Я не дал ей договорить. Наклонился и поймал её губы в поцелуе. Коротком, но достаточно твёрдом, чтобы прервать. Она отстранилась, глаза чуть расширились от удивления. — ...обсудить с Ангелиной насчёт... Снова поцелуй. Глубже, настойчивее. Мои руки легли на её талию, притягивая ближе. Она издала тихий звук протеста, который затерялся у меня в губах. — ...стой, слушай... гирлянду нужно... Третий поцелуй. Уже не просто прерывание. Это было поглощение. Я чувствовал, как её сопротивление тает, тело мягчеет в моих руках. Её пальцы сжали мои плечи, но уже не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться. Она оторвалась, тяжело дыша. Глаза блестели в свете гирлянды. — Чёрт возьми, Леви, я же... Четвёртый поцелуй. Самый долгий. Я вложил в него всё: Молчи. Заткнись. Довольно. Когда я наконец отпустил её, она просто смотрела на меня, покорная, с распухшими губами. — Ладно, — выдохнула она наконец, и в её голосе была капитуляция. — Никуда не пойдём. Я кивнул, удовлетворённый. Провёл большим пальцем по её щеке. — Умная девочка. Она фыркнула, но прижалась ко мне. И мы стояли так, слушая, как трещит гирлянда и как Салем сопит на своём ковре. Без слов. Мне нравилось молчать с ней. В разведкорпусе тишина всегда была признаком угрозы. Но с ней — нет. Она была... паузой. Моментом затишья перед бурей, которое мы украли у этого проклятого мира. Я мог оценивать обстановку: её уставшие плечи, тень под глазами после смены в лазарете, то, как её пальцы бессознательно ищут перо, даже когда она просто смотрит в окно. Это была разведка другого рода — чтение её состояния. Мне нравилось есть с ней. В столовой, где пахло дезинфекцией и дешёвой едой, она всегда откладывала мне часть своей порции. "Ты больше тратишь энергии", — говорила она, и это была не сентиментальность, а медицинский факт. Я принимал это как пополнение запасов. Но чёрт возьми, даже этот безвкусный хлеб казался другим, когда она сидела напротив. Мне нравилось быть на позиции рядом с ней. Чувствовать её спину, прикрытую моей, когда мы работали в кабинете. Знать, что тылы защищены. Что самый важный стратегический актив корпуса — его лучший медик — под надёжной охраной. И сейчас, держа её в центре нашей комнаты — новой операционной базы — я проводил оценку рисков. Её дыхание выровнялось. Пульс, который я чувствовал через запястье, замедлился. Угрозы на данный момент отсутствуют. Задание на вечер выполнено: объект стабилизирован. — Отбой, — тихо проскрипел я, касаясь губами её виска. — Задание завершено. Она кивнула, прижимаясь лбом к моей ключице. Без слов. Её капитуляция была самой большой победой за весь этот долгий день. Она откинула голову резко, будто что то вспомнила. — У меня тоже есть кое-что для тебя, — сказала она вдруг, и в её голосе прозвучала та самая нотка, которая всегда предвещала нечто... непрактичное. Она выскользнула из моих объятий и направилась в гардеробную. Я остался стоять, слушая, как шуршит ткань за дверью. Через мгновение она вернулась. Она облокотилась о косяк нашей спальни, и у меня перехватило дыхание. На ней был пеньюар. Белый, в пол, из какой-то струящейся ткани, отороченный мягким мехом и с несколькими белоснежными перьями на плечах. В руках она держала свёрток, аккуратно перевязанный тесьмой. Но меня это сейчас не сильно волновало. Белый пеньюар. В пол. Ткань струилась, но была достаточно плотной, чтобы скрывать очертания, и от этого только хуже. Мой взгляд упал на манжеты. Мягкий белый мех обрамлял её запястья. И тут же в голове ударила картинка: как эти манжеты будут тереться о мои руки, когда я прижму её к стене, как мех будет мягко тереться об кожу... Я перевёл взгляд ниже. Такой же мех по подолу, на щиколотках. И новая мысль, ещё чётче: как этот подол будет скользить по её ногам, когда она... Чёрт. Я сглотнул, чувствуя, как горит лицо. Сосредоточился на свёртке. — Сама сделала, — сказала она просто, и в её глазах плясали чёртики. Я медленно подошёл, взял свёрток. Развязал тесьму. Ткань развернулась, и я увидел пижаму. Шёлковую, чёрную, идеально скроенную. Рубашка и брюки. Ткань была тяжёлой, гладкой и прохладной на ощупь. Безупречного качества. А потом она развязала пояс. Пеньюар упал. И под ним... точно такая же пижама, только белая. Короткая рубашка и шорты. Мех на манжетах и шортах теперь обрамлял её голую кожу. И от этого вид был в тысячу раз опаснее, чем если бы под пеньюаром ничего не было. Потому что это было одновременно и скромно, и дьявольски соблазнительно. — Дура, — выдохнул я, и голос прозвучал чужим, сдавленным. — Это абсолютно непрактично. Но я уже смотрел на неё и видел не пижаму. А то, как я срываю с неё этот топ, как мои пальцы тонут в меху на её бёдрах... — Зато симметрично, — парировала она, и в её улыбке было понимание всего, что творилось у меня в голове. В этот момент я понял, что все мои тактические планы на вечер полетели к чёрту. И это был единственный провал, который меня совершенно не бесил. Я взял свою чёрную пижаму и повернулся к ней спиной. Чувствовал её взгляд на своей спине, будто раскалённый металл. Чёрт. Она специально смотрела так, чтобы я это чувствовал. Закончив с переодеванием я сел на край кровати, стараясь вообще не смотреть на неё. Нужно было просто лечь и выключить свет. Быстро. — Ладно, — буркнул я, нервно поправляя подушку. — Спим. Краем глаза увидел, как она наклонилась за упавшим пеньюаром. И всё. Мозг отключился. Короткие шорты натянулись. Белый шёлк обтянул её ягодицы так, что у меня перехватило дыхание. Это было не всё. Нет. Это было ровно настолько, чтобы я увидел чёткую линию под ягодицами. Чёрт возьми. Это было в тысячу раз хуже, чем если бы было видно всё. Потому что мой мозг тут же начал додумывать, дорисовывать, и картинки выходили куда откровеннее любой наготы. Она выпрямилась и повернулась. На её лице было невинное выражение, но я видел адское пламя в её глазах. — Что-то не так, капитан? — спросила она сладким голосом. — Кажется, ты опять покраснел. Я не ответил. Просто встал и подошёл к ней так близко, что наш шёлк соприкоснулся. Мои руки легли на её бёдра, пальцы впились в ткань и мех. — Ведьма, — прошипел я, и в моём голосе не было ни капли злости. Только факты. — Ты это сделала намеренно. Она обвила руками мою шею, прижимаясь ко мне. — Может, расскажешь, что именно я сделала? — прошептала она, и её дыхание обожгло мою кожу. — Капитан всегда должен чётко ставить задачи. Мои руки скользнули ниже, намертво прижимая её к себе. — Задача номер один. Повернись. Медленно. Она развернулась медленно специально прижимаясь ко мне максимально близко. Палец непроизвольно сам поднялся и дёрнул её край рубашки подтягивая вплотную ко мне. Я прикоснулся губами её мочки уха чуть прикусив. — Вот что ты решила на себя надеть, да? Что бы я сорвался ? — Голос охрип словно я проглотил наждак. Я запустил руку в её волосы, чуть оттягивая назад. Я уже не понимал ничего. Понял только то что сейчас сделал самую жестокую ошибку в своей жизни. Её голова упала мне на плечо. Она закатила глаза а всё её тело покрылось мурашками. — Я свяжу тебя этим же пеньюаром. Лили. Он возбужден так сильно, что его пальцы дрожат, хоть и старательно пытается это скрыть. Его дыхание обжигало шею, глаза горят. — Снимай. Или я сниму это сам. Зубами. — Последние слова он шепнул мне прямо между ухом и шеей. Его голос хриплый, будто срывается на грани сдержанности. Ремень у него уже в руке. Я даже не заметила как он его снял с формы. — Это приказ, капитан? — Мой разум точно бросил меня. — Умолкать не собираешься? — его голос низкий, хриплый, он звучит так, будто рвется изнутри. В нем нет вопроса. Есть констатация. И предупреждение. — И не подумаю… Капитан. — На последнем слове я сделала акцент. — Хорошо. Его руки находят пояс пеньюара. Он не рвет его. Он медленно, с противной, хирургической точностью, развязывает узел. Шелк с шелестом расходится, но он не даёт ему упасть. Его лицо так близко, что я чувствую тепло его кожи, вижу каждую ресницу, каждую пору. — Ты хотела подразнить? — он шепнул, и его губы почти касаются моих. Одной рукой он крепко держит мои руки, закутанные в шелк, а другую запустил мне в волосы, оттягивая голову назад. Больно. Приятно. Я издала звук, нечто среднее между стоном и вздохом. — Ты думала, это будет игра? — его губы касаются моего горла, не целуют, а просто прижимаются. Я чувствовала биение своего пульса прямо под ними. — Ты думала, ты сможешь контролировать то, чего не знаешь? Он отпустил мои волосы, и его рука скользит вниз, по спине, прижимая меня к себе так сильно, что я чувствовала каждую мышцу, каждую твердую линию его тела через тонкую ткань. Его жесткость. Его готовность. — Я не умею быть осторожным Ведьма, — он говорил это прямо в губы, и его дыхание смешалось с моим. — Я не буду нежен. Я сломаю тебя. Потом соберу. И ты будешь моей. Не потому, что я приказал. А потому, что забудешь, как дышать без меня. Я открыла рот что бы ответить что то но он не дал мне сказать и слова. Подловил момент, развернул к себе и впился в губы. Это был не поцелуй. Это было поглощение. Акт уничтожения и присвоения одновременно. В нем не было ни капли нежности, только голод. Язык, укусы, губы — все слилось в один вихрь, который сносил крышу, стирал мысли, оставлял только животное желание. Я не умоляла его остановиться. Я не могла. Я цеплялась за его пижаму, сминая ткань, пытаясь хоть как-то удержаться в этом водовороте. Моё тело отвечало ему вопреки разуму, выгибаясь, прижимаясь ближе. Он оторвался, и я увидела своё отражение в его глазах — бешеное, потерянное, с распухшими губами. Он добился своего. Башню сорвало. И не только у него. — Этого ты хотела? — он дышит тяжело, его руки дрожат, сжимая меня. — Тебе нравится, когда тебя лишают воли? Когда ты перестаешь быть лекарем, начальником, женщиной… и становишься просто моей? Я не отвечала. Я не могла. Я просто смотрела на него, понимая, что перешла черту, за которой нет пути назад. И что я, сука, сама этого хотела. Он смотрел на мое молчание как на капитуляцию. Что-то в его взгляде смягчилось. Всего на градус. Рука, что была у меня в волосах, опустилась на губу, большой палец стирает предательскую каплю крови, которую я сама не почувствовала. — Ладно, — он выдохнул, и в его голосе пробилась знакомая усталость, смешанная с чем-то еще. С облегчением? — Хватит на сегодня. Он не отпустил меня. Он просто держал, давая отдышаться, пока безумие в его глазах понемногу отступало, сменяясь той самой, привычной ему, суровой нежностью. — Пойдем, — он говорил тихо, разворачивая меня к кровати. — Просто поспим. — Он помолчал немного. — Нет, — тихо выдохнул он, больше себе, чем мне. Его пальцы разжали хватку на моих руках, не отпуская, а просто смягчив её. — Не так. Он отстранился на шаг, и его взгляд стал оценивающим, тем самым, каким он осматривал новую кровать. Только теперь объектом инспекции была я. — Ты испугалась, — констатировал он ровным тоном. В нём не было упрёка, лишь констатация факта, который он тут же принял в расчёт. — Я нет… — попыталась я сказать, но голос предательски дрогнул. Страсть говорила за себя хотя я правда не испугалась. — Молчи, — он приказал мягко, но так, что не оставалось сомнений в необходимости подчиниться. — Я всё испортил. Слишком резко. Слишком по-солдатски. — Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль усталости. — Ты не поле боя, Ведьма. И я не враг. Он подошёл снова, но теперь его движения были медленными, предсказуемыми. Он взял моё лицо в ладони. Его большие пальцы провели по моим скулам, смахивая следы влаги, оставшейся от его ярости. — Сегодня не будет того, чего ты боишься, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Только я. И только ты. Поняла? Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Облегчение, смешанное с щемящим возбуждением, волной накатило на меня. — Хорошо, — он отпустил моё лицо. — Тогда слушай и выполняй. Первое. Ложись. Его голос был спокоен, как если бы он отдавал приказ на построении. Я медленно, на ослабевших ногах, отступила к кровати и опустилась на край. Белый шёлк шорт мягко шуршал. Леви не спеша снял свою чёрную пижамную рубашку. Движения были лишены какой-либо театральности — просто практичное действие. Мускулы на его торсе играли при свете гирлянды, шрамы бледными полосами пересекали кожу. Он бросил рубашку на стул и подошёл ко мне. — Второе. Доверься мне. Он сел рядом, его бедро коснулось моего. От него исходило тепло. Он медленно, давая мне время отреагировать, потянулся к пуговицам на моей белой рубашке. Одна. Другая. Ткань расступилась, обнажая кожу. Он не торопился, его пальцы скользили уверенно, но без намёка на поспешность. Он стянул рубашку с моих плеч и отбросил её туда же, куда упала его. — Ложись на спину, — его голос прозвучал низко, прямо у уха. Я легла. Прохладная ткань простыни обожгла горячую кожу. Он наклонился, и его губы коснулись моего лба. Поцелуй был лёгким, как прикосновение пера. — Руки. Над головой. Я послушно закинула руки, запятьями к резному дереву изголовья. Он взял свой ремень с пола, чёрный кожаный, с простой пряжкой. Не снимая с меня взгляда, он обернул ремнём мои запястья, не затягивая туго, но так, чтобы я чувствовала его прохладу и прочность. Пряжка щёлкнула. — Больно? Я покачала головой. — Хорошо. Потом его пальцы дотронулись до шёлкового пояса от пеньюара, валявшегося на полу. Он поднял его. Шёлк скользнул в его пальцах. — Закрой глаза, — прошептал он. Я закрыла. Темнота стала ещё гуще, ещё тревожнее. Я почувствовала, как мягкая, скользкая ткань ложится на мои веки. Он завязал её сзади, не давя, но надёжно. Теперь я была полностью в его власти. Лишённая зрения, с прикованными руками. И странно, эта беспомощность не пугала, а… успокаивала. Потому что исходила от него. Я чувствовала его дыхание на своей коже. Слышала, как он встаёт с кровати. Шаги. Звук отодвигаемого стула. Он вернулся. Пахло им — чистотой, кожей и чем-то острым, только его. — Я хочу видеть всё, — его голос прозвучал прямо надо мной. — Каждый сантиметр. И ты должна чувствовать. Только чувствовать. Ни о чём не думая. Его пальцы коснулись моего горла. Лёгкие, почти невесомые прикосновения, скользящие вниз, к ключицам. Он водил ими, будто составляя карту моей кожи. Потом ладони легли на плечи, с лёгким нажимом, разминая напряжённые мышцы. — Расслабься, — он приказал шёпотом. — Я не сделаю того что тебе не понравится. Его руки медленно спустились к груди. Он не сжал её, а лишь обхватил ладонями, пальцы скользнули по рёбрам, нащупывая изгибы. Большие пальцы провели по коже над моим сердцем, чувствуя его бешеный ритм. — Тише, — прошептал он, и его губы снова коснулись моей кожи — на этот раз в центре груди. Поцелуй был горячим и влажным. Он двигался ниже. Его пальцы скользнули по животу, ладони легли на бёдра, обхватывая их. Он чувствовал каждую дрожь, каждое непроизвольное движение моего тела. — Шорты, — сказал он шепотом, и его пальцы зацепились за резинку моих пижамных шорт. Он стянул их медленно, сантиметр за сантиметром, обнажая кожу. Прохладный воздух коснулся бёдер. Я вздрогнула. — Я же говорил, тише. Тебе понравится. — Его руки вернулись на мои бёдра, успокаивающим, твёрдым движением. Шорты упали на пол. Осталось последнее препятствие. Я почувствовала, как его пальцы зацепились за тонкую ткань трусов. Он не стал их снимать сразу. Сначала его ладони легли на мои бёдра с внутренней стороны, большие пальцы медленно, плавно повели по коже по направлению к центру, но не дотрагиваясь до самого чувствительного места. Это было пыткой и блаженством одновременно. — Леви… — вырвался у меня тихий стон. — Я знаю, — ответил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала теплота. Почти нежность. Только тогда его пальцы зацепили последнюю преграду и мягко стянули её. Теперь я лежала перед ним полностью обнажённая, слепая и связанная. И от этой уязвимости перехватывало дыхание. Он не бросался на меня. Он снова сел на край кровати. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, изучающий. Потом его пальцы снова коснулись моей кожи — на этот раз на внутренней стороне бедра. Лёгкие, поглаживающие движения. Он водил ими вверх и вниз, постепенно сужая круг, приближаясь к цели. Когда его большой палец наконец коснулся самого чувствительного места, я вздрогнула всем телом. Прикосновение было осторожным, точным. Он не делал резких движений. Он просто водил пальцем, изучая реакцию моего тела, находя те ритмы и точки, которые заставляли меня выгибаться и сдерживать стон. — Я хочу слышать всё. — Его голос был низким — Расслабься. Его пальцы стали увереннее. Он знал, что делает. Каждое движение было выверенным, направленным на то, чтобы доставить удовольствие, а не покорить. Он готовил меня, растягивал это ожидание, доводя до грани, а затем слегка отступая, давая передохнуть. Я не могла думать. Не могла ничего, кроме как чувствовать. Чувствовать его пальцы, его дыхание на своей коже, его абсолютный контроль. И в этом контроле была невероятная свобода. Свобода от мыслей, от всего мира. Он наклонился, и его губы коснулись моего живота, пока его пальцы продолжали свою работу. Поцелуи были горячими, влажными, они жгли кожу. — Ты видишь? — прошептал он, его губы у моего уха. — Всё идеально. Всё так, как должно быть. Ты и я. Его ритм ускорился. Я уже не могла сдерживать стонов. Моё тело напряглось, готовое сорваться в бездну. И он почувствовал это. Его свободная рука легла на мой живот, прижимая меня к матрасу. И я сорвалась. Взрыв света за закрытыми веками, судорога, прокатившаяся по всему телу, тихий, прерывивый крик, который я не могла сдержать. Я падала в пустоту, и его руки были единственной опорой. Когда спазмы прекратились, я просто лежала, вся мокрая и дрожащая, пытаясь отдышаться. Он не отпускал меня сразу. Его пальцы ещё несколько секунд водили по моей коже, мягко, успокаивающе. Потом он развязал шёлковую повязку с моих глаз. Свет гирлянды показался ослепительным. Я медленно открыла глаза и увидела его лицо. Оно было серьёзным, но в глазах не было и тени прежней ярости. Только глубокая, бездонная нежность, которую я видела так редко. Не говоря ни слова, он потянулся к изголовью и расстегнул пряжку ремня. Мои руки, онемевшие, упали на простыню. Он взял их и начал мягко разминать запястья, возвращая кровоток. Потом он наклонился и поцеловал меня в губы. Это был долгий, медленный, глубокий поцелуй. В нём не было страсти, только бесконечная нежность и обещание. — Всё, — прошептал он, отрываясь. — Всё, Лилит. Он лёг рядом, притянул меня к себе, накрыл одеялом. Его тело было тёплым и твёрдым за моей спиной. Его рука легла на мою талию, прижимая к себе. — Спи, — приказал он, и его губы коснулись моего плеча. Я закрыла глаза. В ушах стоял звон, тело было тяжёлым и расслабленным. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его сердцебиение у своей спины. И засыпая, я поняла, что он был прав. Он не сломал меня. Он собрал. По-своему. Леви. Чёрт. Чёрт возьми. Она свела меня с ума. Этот её взгляд, полный вызова и страха одновременно. Этот дурацкий белый шёлк на её коже. Я готов был разорвать её на части, впиться зубами, забыть обо всём на свете. Но когда я увидел, как дрожит её подбородок, как в её глазах мелькнула тень настоящего испуга, что-то во мне сломалось. Нет. Не так. Она не враг. Она — Моя. Та, что смотрит на меня так, будто видит не капитана, а человека. И я чуть не разрушил это. Своей проклятой прямолинейностью. Я сбросил рубашку, и воздух показался холодным на раскалённой коже. А потом я увидел её. Понимающую. Принимающую. Её глаза говорили: «Я не боюсь. Я доверяю». И это доверие было страшнее любой атаки титана. Расстёгивая пуговицы на её рубашке, я чувствовал, как предательски дрожат пальцы. Каждый сантиметр обнажённой кожи был ударом по моей и без того шаткой выдержке. Она была идеальной. Хрупкой и сильной одновременно. И вся она сейчас была отдана на мой суд. Когда я пристёгивал её ремнём к кровати, я видел, как бьётся пульс на её запястье. Быстро-быстро, как у пойманной птицы. Но в её глазах не было паники. Было доверие. И это доверие именно сейчас сводило с ума сильнее любой её улыбки. Повязка на глаза. Теперь я мог смотреть на неё, не скрываясь. Не пытаясь контролировать каждую эмоцию на своём лице. И вид её, беспомощной и покорной, но такой живой, такой отзывчивой на каждое моё прикосновение… Чёрт. Моё собственное тело горело, каждый нерв был натянут как струна. Я прикасался к ней, и это было похоже на разминирование. Каждое движение должно быть выверенным, точным, чтобы не навредить. Но чем больше я трогал её, тем больше терял голову. Её кожа была горячей, её стоны — самыми сладкими звуками, что я слышал в этой проклятой жизни. Когда мои пальцы нашли то что мне нужно было, я чуть не потерял остатки самообладания. Она вся затрепетала, её бедра приподнялись навстречу моему прикосновению. А я… я чувствовал, как моё собственное желание достигает критической точки. Каждый её стон, каждый вздох подливал масла в огонь. Я стиснул зубы, пытаясь сохранить хоть крупицу контроля. Это была пытка и блаженство — видеть, как она тает под моими руками, и самому быть на грани. — Леви… — её голос, хриплый от страсти, прозвучал как самый сладкий приказ. « Господи…Держись, — приказал я себе. — Её удовольствие важнее. Всё должно быть идеальным». И когда её тело вздрогнуло в финальном спазме, когда она закричала, запрокинув голову, моё терпение лопнуло. Волна такого сильного, такого всепоглощающего удовлетворения накатила на меня, что я с трудом удержался от стона. Я прижался лбом к её плечу, чувствуя, как дрожь проходит по моему собственному телу. Это была не просто разрядка. Это было… максимальное доверие. Развязывая повязку, я видел её глаза — затуманенные, полные благодарности и той самой, невысказанной нежности. И когда я лёг рядом, прижав её к себе, я понял, что никогда в жизни не чувствовал себя таким сильным и таким уязвимым одновременно. Она разрушила меня. Не силой, не хитростью. Просто позволив быть собой. И прижимая её к себе, слушая, как её дыхание выравнивается, я знал — я пропал. Окончательно и бесповоротно. И в этом не было ничего страшного. Мне уже было плевать.