Заклятье 845-го

Ангелина. Ранние лучи солнца безжалостно били в глаза, не оставляя шанса на сон. Я поднялась с кровати, чувствуя, как кости ноют от непривычной слабости. Решив впервые за эти долгие дни собрать волю в кулак, я побрела в ванную. В зеркале на меня смотрел незнакомец. Исхудавшее лицо, впалые щёки, глаза — два потухших уголька. Тот самый блеск, за который меня когда-то любили, бесследно испарился. Я сжала раковину, и мои пальцы предательски задрожали. Страшно. Страшно видеть в отражении чужую, сломанную тень. «Хватит, — прошептала я хрипло. — Пора с этим заканчиваться». Контрастный душ окатил меня ледяной лавиной, смывая липкий пот отчаяния. Казалось, он очистил не только кожу, но и душу, вывернув её наизнанку. Настроение хоть на каплю, но приподнялось. Выйдя из душа, я с тоской обнаружила, что из чистой одежды — лишь запачканные шорты. Пришлось с замиранием сердца заглянуть в шкаф Эрвина. Среди безупречных рядов мундиров я нашла чёрный вязаный свитер с высоким горлом. Мягкая шерсть обняла моё исхудавшее тело, подарив давно забытое ощущение уюта. «Никогда бы не подумала, что у него в шкафу найдётся такое сокровище», — промелькнула мысль. С новыми силами я принялась за комнату: распахнула все окна, впуская свежий воздух, вытерла пыль, вымыла полы до блеска, сменила простыни. Через час комната сияла, а я, наконец, почувствовала слабый, но настоящий прилив сил. Я вышла в коридор, всё ещё чувствуя себя немного неуверенно, будто бабочка, только что выбравшаяся из кокона. Воздух казался свежее, а свет — ярче. В коридоре я почти столкнулась с ним самим. Эрвин стоял, внимательно изучая развёрнутый чертёж на стене, но, заметив меня, немедленно отвлёкся. Его взгляд, обычно такой твёрдый и решающий, стал на удивление мягким и выжидающим. Он сделал небольшой шаг вперёд, но не приблизился слишком резко, давая мне пространство. — Ангелина, — его голос прозвучал тише обычного, почти осторожно. — Я как раз надеялся тебя увидеть. — Он слегка кивнул на чертёж. — В твоей комнате с завтрашнего дня начнутся ремонтные работы. Всё давно требовало замены. Я кивнула, мне было плевать. Я всё равно почти месяц у него живу. Но Эрвин продолжил. — Я подумал... — он начал, тщательно подбирая слова, его взгляд скользнул по моему лицу, пытаясь уловить малейшую реакцию. — Если ты не против... ты могла бы переехать ко мне. В мою комнату. — Он сделал небольшую паузу, давая мне осознать его предложение. — Мы можем полностью перепланировать пространство. Сделать его... нашим. Расширить его, добавить окон... Всё, что ты захочешь. Он говорил медленно, без давления, оставляя все двери открытыми. В его предложении не было требования — лишь тихая, сдержанная надежда. Он ждал, затаив дыхание, боясь спугнуть моё хрупкое возвращение в реальность. И в этот самый момент из-за угла вышла Лилит. Она была в своей чёрной мантии, её волосы были убраны в идеальную строгую причёску, а взгляд был спокоен и ясен. Она шла с таким неоспоримым чувством собственного достоинства и принадлежности к этому месту, что у меня внутри всё сжалось. Острая, режущая обида подкатила к горлу. Она была ценной. Сильной. Здешней. А я... я была бледной тенью, прячущейся в чужом свитере. Боль была такой физической, что я отвела взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жар. Эрвин, заметив мою реакцию, тут же перевёл разговор в практичное русло, желая оградить меня. — Ханджи уже согласовала все планы, — мягко сказал он, привлекая моё внимание обратно к себе. — Если идея тебе хоть в какой-то степени интересна, мы можем... Его слова оборвались, когда к нам подошёл Армин. Он выглядел немного растерянным. — Ангелина, — обратился он ко мне, стараясь не смотреть прямо в глаза. — Лилит просила передать, чтобы ты зашла к ней... э-э... через полчаса. Из-за твоей руки… Он быстро сказал не дождавшись ответа и ретировался. Эрвин и я остались стоять в коридоре. Предложение о переезде всё ещё висело в воздухе — нежное, но такое весомое. А взгляд Лилит, полный спокойной силы, всё ещё жёг мне спину, заставляя чувствовать себя чужой и беззащитной в этом мире, который она так уверенно назвала домом. Я глубоко вдохнула, поднимая взгляд на Эрвина. В его глазах я не увидела ни требования, ни нетерпения — только бесконечное терпение и ту самую опору, которую я так безрассудно отталкивала все эти недели. — Да, — выдохнула я, и это короткое слово прозвучало громче любого крика. — Да, я хочу. Переехать к тебе. Сделать нашу комнату. Напряжение в его плечах мгновенно исчезло, сменившись таким глубоким, беззвучным облегчением, что у меня ёкнуло сердце. Он не стал обнимать меня или что-то говорить. Он просто кивнул, и в его улыбке было всё, что нужно было знать. — Хорошо, — просто сказал он. — Тогда начнём с завтрака. Тебе нужно поесть… Мы пошли в столовую. Впервые за долгое время я не просто ковыряла еду в тарелке, а действительно ела. Овсянка казалась вкуснее, чай — ароматнее. Я слушала, как Эрвин рассказывает о планах на перепланировку, о том, где можно поставить больше книжных полок, и впервые за долгое время будущее не пугало меня своей пустотой. Оно было наполнено его голосом, очертаниями нашей общей комнаты и тихим чувством, что я наконец-то возвращаюсь домой. После завтрака, с новыми силами, я направилась в лазарет к Лилит. Мы не говорили много. Не нужно было. Она осмотрела моё плечо, её движения были точными и профессиональными, а когда наши взгляды встретились, в её зелёных глазах не было ни упрёка, ни жалости — лишь молчаливое понимание и тихое одобрение. А потом… Мы поговорили. Я даже не заметила того как она изменилась. Но вроде осталась вся та же. И когда я вышла из её кабинета, то поняла: тяжёлый камень, месяцами лежавший на душе, исчез. Совесть и боль, которые грызли меня изнутри, растворились, сменившись странным чувством лёгкости. Мы помирились. Не словами, а тем, что остались собой и приняли это друг в друге. Я шла по коридору, и депрессия, этот чёрный саван, что окутывал меня неделями, будто испарился. Впервые за долгое время я не просто существовала. Я чувствовала. Я дышала полной грудью. Я была счастлива. Пусть это счастье было тихим, хрупким, только что родившимся — но оно было моим. И этого было достаточно. Комната наполнилась его присутствием ещё до того, как он переступил порог. Эрвин вошёл, я увидела в его руках свежие, пахнущие типографской краской чертежи. Он развернул их на столе с таким видом, будто выкладывал стратегическую карту перед решающим сражением. — Итак, — его голос прозвучал собранно и деловито, но с намеком на нежность, не та что была утром. Другая. Теперь он был Главнокомандующим, взявшим под личный контроль новую операцию. — Здесь будет изменено всё. Стены снесем, чтобы расширить пространство. Здесь, — он ткнул длинным пальцем в один из эскизов, — будет большая ниша для твоих книг. А здесь — новое окно, чтобы было больше света. Я молча смотрела на сложные линии и пометки, чувствуя лёгкую дрожь волнения. Это было ошеломляюще. — Материалы уже забронированы, бригада разведчиков придут через час, — он отложил чертежи и обвёл комнату оценивающим взглядом капитана, готовящего плацдарм к штурму. — Поэтому сейчас нам нужно убрать всё лишнее. Всё. Абсолютно. Оставить можно только кровать. И то её вынесут первым делом. Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалась не просьба, а ясная, чёткая задача.— Всё, что тебе дорого, сложи в эти ящики, — он кивнул на несколько пустых коробок, которые, видимо, принёс с собой. — Всё остальное… не жалей. Старый хлам здесь не нужен. В его тоне не было места сомнениям. Он не спрашивал «Как ты на это смотришь?» или «Тебе будет сложно?». Он видел цель — новое, общее пространство, свободное от призраков прошлого, — и вёл нас к ней с привычной непоколебимой решимостью. И в этой его уверенности была странная сила. Он не предлагал мне выбирать, он брал ответственность за наше будущее на себя, освобождая меня от груза решений. — Поняла, — тихо сказала я, чувствуя, как внутри загорается азарт. — Уберём всё. Дочиста. Уголок его рта дрогнул в скупой, одобрительной ухмылке.— Тогда начинай, дорогая. У нас есть всего час. Эрвин. Её тихое «Поняла» и вспыхнувшая в глазах решимость стали лучшей наградой. Я видел, как она ещё утром была похожа на испуганную птицу, а теперь её поза выпрямилась, в плечах появилась собранность. Именно на это я и надеялся. — Тогда начинай, дорогая. У нас есть всего час, — сказал я, и в голосе прозвучали нотки командирской ухмылки, той самой, что заставляла новобранцев двигаться быстрее. Я сам принялся за работу, действуя быстро и методично. Старый комод, который видел лучшие дни, тяжелый, неповоротливый. Я не стал церемониться, просто развернул его и потащил по полу. Дерево скрежетало, прощаясь с этим местом. Каждый скрип был музыкой обновления. Всё, что не представляло ценности, без сожаления отправлялось в коридор, на вынос. Я не смотрел на эти вещи как на память — для меня они были балластом, тянувшим её на дно. Краем глаза я следил за Ангелиной. Она не металась, не впадала в ступор при виде каждой безделушки. Она открыла ящики и стала аккуратно, но без лишних раздумий, складывать свои вещи. В её движениях была сосредоточенность солдата, готовящегося к марш-броску. Гордость теплой волной прокатилась по груди. Она была сильнее, чем думала. И,как я рад, что не ошибся. Когда я с силой втолкнул очередной стул в общую кучу хлама в коридоре, доносившийся из комнаты звук заставил меня обернуться. Ангелина стояла на коленях перед открытым ящиком, в её руках был тот самый чёрный свитер. Мой свитер. Она прижала его к лицу, и её плечи на мгновение сжались в тихом, глубоком вдохе. Я замер, почувствовав странный укол в сердце. В этом жесте не было отчаяния. Это было прощание. Прощание с темной норой, в которой она пряталась, с запахом одиночества и боли. И в то же время — наполнение чем-то новым. Моим запахом. Запахом безопасности. Я отвернулся, делая вид, что ничего не заметил, и с ещё большим рвением взялся за следующий предмет мебели. Давая ей эту минуту наедине с собой. Зная, что это не слабость, а часть её пути назад — к силе, ко мне. Через час комната была опустошена. Стояла лишь наша кровать да несколько аккуратных коробок с её — с нашей — будущей жизнью. Пыль висела в воздухе, смешанная с запахом старого дерева и свежей стружки от моих чертежей. Я подошёл к Ангелине. Она стояла посреди голого пространства, дыша немного учащенно, но в её глазах был не хаос, а чистое полотно, готовое для новых красок. — Готово, — выдохнула она, и её взгляд встретился с моим. — Отлично, — кивнул я, обводя взглядом очищенный «плацдарм». — Завтра сюда придут люди и начнут создавать наше будущее. А сегодня... — я протянул ей руку, — сегодня мы его начали. Она положила свою ладонь в мою. Холодные пальцы постепенно согревались в моей хватке. И в этой пустой, вычищенной до стен комнате, будущее впервые за долгое время казалось не пугающим, а полным безграничных возможностей. Моя операция по спасению её, по спасению нас, переходила в новую фазу. И первый, самый важный рубеж был взят. Ангелина. Тишина в опустевшей комнате была звенящей, но удивительно комфортной. Ладонь в руке Эрвина казалась единственной твердой и надежной точкой в этом мире, который только что перевернули с ног на голову. Я обвела взглядом голые стены, представив на секунду, как здесь будет выглядеть то самое большое окно, о котором он говорил. — Знаешь, — начала я, всё ещё глядя в пустоту, где скоро появятся новые очертания, — когда всё будет готово... нам понадобится что-то новое. Не только стены и мебель. Эрвин повернул ко мне голову, его брови слегка поползли вверх в немом вопросе. — Одеяла, покрывала, — уточнила я, наконец встречая его взгляд. — Что-то... наше. Не твоё казённое и не моё поношенное. А что-то общее. Тёплое. В его глазах мелькнула искорка понимания, а затем — быстрая, почти молниеносная тень чего-то сложного, когда я произнесла следующее. — Я думала... может, попросить Лилит? — сказала я осторожно, внимательно следя за его реакцией. Я боялась, что это имя снова станет между нами, как лезвие. Но он не отвёл взгляд. Напротив, его взгляд стал пристальным, анализирующим. Он не ответил сразу, давая мне договорить, давая себе время обдумать. — Она... — я запнулась, подбирая слова. — Она умеет вкладывать в стежки что-то особенное. Её вещи... они не просто греют. Они как будто защищают. Я вспомнила тесёмочку на руке, которую она когда-то сделала, и как странно она помогла. Вспомнила её спокойные, уверенные движения в лазарете. В этом не было ревности или попытки вернуть прошлое. Это было практичное, почти инстинктивное ощущение: если уж создавать что-то с нуля, то пусть это будет сделано руками, которые знают цену и прочности, и красоте. Эрвин молчал ещё несколько секунд, его взгляд скользнул по моему лицу, будто сверяя мои слова с тем, что он видел в моих глазах. Он искал остатки боли, неуверенности, ревности. Не нашёл. — Это... нестандартное решение, — наконец произнёс он, и в его голосе не было осуждения, лишь сухая констатация факта. — Но если ты уверена... — Он сделал паузу, его пальцы слегка сжали мои. — Она действительно мастер своего дела. И если это поможет тебе чувствовать себя здесь как дома... то я не против. В его словах не было восторга, но была готовность принять моё решение. Готовность довериться моему чувству, даже если оно казалось ему нелогичным. В этом и был весь Эрвин. Он не стал бы оспаривать мой выбор союзника или портного для нашего общего гнезда. Он оценил ситуацию, взвесил риски — в данном случае, риски для моего душевного состояния — и, увидев, что они минимальны, дал добро. — Я не уверена, — честно призналась я. — Но я хочу попробовать. Для нас. Он кивнул, коротко и ясно.— Хорошо. Договорись с ней. Скажи, чтобы не экономила на материале. Я хочу, чтобы было... достойно. «Достойно нас», — услышала я несказанное дополнение. И в его тоне, в этом «достойно», не было высокомерия. Была та самая непоколебимая командирская уверенность в том, что мы, наше будущее, заслуживаем самого лучшего. Даже если это лучшее будет сшито руками женщины, которая когда-то разбила мне сердце. И в этот момент это показалось не странным, а правильным. Как акт окончательного прощения и принятия. Не только её, но и самой себя. Мы строили наш дом на руинах прошлого, и каждый кирпич, каждая ниточка в нём должны были быть осознанными и прочными. Я почувствовала, как по телу разливается странное, почти детское возбуждение. Идея, которая минуту назад была лишь смутной мыслью, вдруг обрела плоть и кровь. — Представляешь? — сказала я, и голос мой прозвучал громче, увереннее. — Что-то очень простое. Но добротное. Чтобы на века. Плывя в фантазиях я нежно притянула его к себе и мой руки обвили его спину. Эрвин смотрел на меня с той самой ухмылкой, в которой читалось: «Ты только сейчас это поняла?». Но вслух он произнёс лишь. — На века? — Он обвёл взглядом голые стены, и в его взгляде читались уже не чертежи, а готовый результат. — Тогда и одеяло должно соответствовать. Никакой мишуры. Только натуральная шерсть. И цвет... — он посмотрел на меня, прикидывая. — Что-то нейтральное. Тёмно-серое. Или цвет хаки. — Скучно, — вырвалось у меня, и я сама удивилась своей дерзости. — Нет. Пусть будет... цвет спелой сливы. Тёмный, благородный. И... с вышитой каймой. Очень тонкой. Серебряной нитью. Подняв голову , дабы хорошо рассмотреть его реакцию , я замерла, ожидая его возражения. Командир Разведкорпуса и вышивка серебряной нитью — понятия несовместимые. Но он не засмеялся. Напротив, его взгляд стал задумчивым, оценивающим. — Серебряная нить... — повторил он, словно пробуя на вкус. — Блеск будет демаскировать по утрам. Я фыркнула, не в силах сдержаться. — Наш спальный альков — не поле боя, командир. Уголок его рта дрогнул. — Для нас — всегда поле боя, — парировал он, но в глазах играли те самые искорки, что я так любила. — Ладно. Пусть будет твоя слива. И твои серебряные нити. Но кайма — строгий геометрический орнамент. Никаких цветочков. — Договорились, — легко согласилась я, понимая, что только что выиграла своё первое сражение за обустройство нашего общего пространства. — Геометрический орнамент. Как на твоих старых картах. Он кивнул, удовлетворённый. В его взгляде читалось одобрение — не столько выбору цвета, сколько моей готовности спорить и отстаивать своё. Это было частью нашего общего языка, который мы начали забывать и который сейчас заново отстраивали. — Тогда я завтра же найду её, — сказала я, уже представляя, как подойду к Лилит, как буду обсуждать с ней оттенки пряжи и ширину каймы. Это уже не было больно. Это стало... проектом. — Думаю, она не откажет. — Сомневаюсь, что у неё есть выбор, когда заказчиком выступает Главнокомандующий, — сухо заметил Эрвин, и в его тоне снова зазвучали знакомые командирские нотки. Но сейчас они вызывали не страх, а смех. — Ты же не будешь пускать в ход служебное положение ради одеяла? — подняла я бровь. — Ради одеяла цвета спелой сливы с демаскирующей серебряной каймой? — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый азарт, что я видела только перед самыми безумными вылазками за стену. — Безусловно, буду. Это вопрос стратегической важности. И мы оба рассмеялись. Наш смех звучно отражался от голых стен пустой комнаты, наполняя её не просто звуком, а жизнью. Нашей жизнью. И в этом смехе, в этом абсурдном споре о вышивке, было больше исцеления, чем во всех предыдущих неделях тишины и отчаяния.

***

Ровно через час после того, как мы с Эрвином закончили уборку, в коридоре послышались уверенные шаги и приглушенные голоса. Эрвин, стоявший у окна с чертежами, обернулся. Его взгляд стал собранным, деловым. — Материалы и рабочая сила прибыли, — констатировал он, подходя ко мне. Его рука легла мне на плечо на мгновение, тяжелая и ободряющая. — Мне нужно по делам. Посиди здесь. И помни, — он слегка наклонился, понизив голос так, чтобы слышала только я, — это твоя территория. Ты здесь главная. Если что-то не так — скажи. Они солдаты, они понимают приказы. Он выпрямился, кивнул мне, и его взгляд скользнул по комнате, будто отдавая ей последнюю команду — стать нашей. Затем он развернулся и вышел, обменявшись на пороге короткими, ничего не значащими фразами с входящими. Их было трое. Конни, Жан и… Моблит? А ещё, определённо Майк Закариас, но в рабочей робе, с ящиком инструментов в руках. Они вошли не как гости, а как специалисты, обводя комнату оценивающим, профессиональным взглядом. — Итак, это эпицентр, да? — первым нарушил молчание Конни, ухмыляясь. Он потянулся к самому дальнему углу, постучал по стене костяшками пальцев. — Звучит солидно. Придётся попотеть. Жан, стоя с рулеткой, уже снимал мерки, бормоча что-то себе под нос. Его взгляд был серьёзен и сосредоточен, будто он рассчитывал траекторию движения маневрового оборудования, а не замерял пространство для шкафа. — Командир оставил чертежи, — сказала я, указывая на стол. Голос прозвучал чуть хрипло, но увереннее, чем я ожидала. Майк подошёл первым. Он кивнул мне, коротко и уважительно, не как сломанной девушке, а как соратнику по этому странному строительному проекту. — Не волнуйся Ангелина, — его голос был низким и спокойным. — Мы всё сделаем по уму. Сначала демонтаж несущей здесь, — он ткнул пальцем в схему, — потом укрепление балки. — Я не волнуюсь , просто хочу что бы всё было идеально — рассмотрев пустую комнату , мой глаза вновь засияли. — Будет шумно и пыльно. Советую найти себе другое место на сегодня. В его тоне не было ни капли снисхождения. Была простая, суровая правда рабочего процесса. И в этой нормальности было что-то исцеляющее. Они не смотрели на меня как на проблему или призрак. Я была частью задачи. — Я… я буду здесь, — сказала я, отступая к дальней стене, где уже стояли наши коробки. — мне хотелось хоть отдалённо понаблюдать за построением нашего будущего. Конни, уже снявший с плеча увесистый лом, бросил на меня быстрый взгляд. — Только не вздумай надышаться этой пылью! — кинул он с той же бравадой, что обычно использовал, когда подкалывал ребят в казарме. — А то Лилит опять начнёт ворчать, что мы её пациентов губим. И угадай, кто будет виноват? Конечно я! Я лишь слегка но совершенно искренне посмеялась , вспоминая наши идиотские , смеху ради перепалки с Лилит С этими словами Конни упёрся ломом в намеченную Майком точку. Раздался оглушительный скрежет, и комната наполнилась густым облаком пыли. Жан откашлялся и принялся за свою стену. Я прижалась спиной к прохладной стене, наблюдая, как мир, в котором я пряталась, рушится на моих глазах. Но в этом разрушении не было страха. Был ритм. Грохот, скрежет, короткие, чёткие команды Майка, ворчание Жана, шутки Конни. Они не просто ломали. Они расчищали место. Для нас. И я сидела, закутавшись в его свитер, и слушала эту странную, грубую музыку нового начала. Пыль стояла столбом. Конни, весь перемазанный в известке, с торжествующим видом обернулся ко мне, держа в руках кусок гипсокартона, отдаленно напоминающий по форме титана. — Смотри, Ангелина! — крикнул он, вращая своим «трофеем». — Это тот, что на столовую нападал! Прикончил! Жан, снимавший напольный плинтус, фыркнул. — Брось, Конни. Это просто кусок стены. И ты мешаешь. — Это не просто кусок! Это — мой первый архитектурный трофей! Я его потом над кроватью повешу! Майк, не отрываясь от работы с балкой, проворчал своим басом. — Если Смит разрешит вешать над своей кроватью кусок мусора, я съем свою каску. И твою за компанию. Я не смогла сдержать смех. Он вырвался неожиданно и громко, зазвенев в грохоте. Все трое на секунду замерли, глядя на меня, будто увидели призрак. Потом Конни снова осклабился. — Ага, значит, наш «Майк» не только стрелять, но и смеяться умеет! — Он бросил свой «титан» в общую кучу хлама. — Ладно, ладно, убираю своего зверя. Жан, не хмурься, а то лицо треснет. Жан, и правда, был хмур не по-детски. — Я просто думаю, — пробурчал он, — что если мы снесём эту стену, то комната командира станет проходным двором. Все будут ходить через спальню. — Гениально! — оживился Конни. — Представь, идёшь ты ночью за водой, а на тебя из темноты голос: «Кирштейн, доложи обстановку». Я бы обоссался! Майк покачал головой, но уголки его губ дрогнули. — Смит не такой. Он сначала выстрелит, а потом спросит. Так что советую не бродить по ночам. В этот момент Конни, пытаясь выдрать старую балку, с грохотом рухнул вместе с ней прямо на пол, подняв новое облако пыли. Он лежал, раскинув руки, и делал вид, что мёртв. — Жан, — простонал он. — Передай моей маме... что я погиб... на поле архитектурной битвы... Жан подошёл и легонько ткнул его ногой. — Твоя мама сначала спросит, почему ты не женился. Так что воскресай. Я смеялась так, что у меня заболели бока. Это было... невероятно нормально. Они не ходили вокруг меня на цыпочках, не боялись лишнего слова. Они просто были собой — неуклюжими, смешными, настоящими. Через пару часов самый жуткий грохот утих. Стены были снесены, и комната стала вдвое больше. Майк деловито смахивал пыль с потолка, а Конни и Жан устроили небольшой перекур у окна. — Знаешь, — сказал Конни, обращаясь ко мне. — Когда всё будет готово, тебе надо будет провести тест-драйв кровати. На предмет... э-э... скрипучести. Важно же! Жан покраснел и толкнул его локтем. — Конни! — Что? Я о качестве мебели забочусь! — обиженно сказал Конни, но подмигнул мне. Я смущённо отвела взгляд , губы дрогнули в улыбке но я быстро взяла верх над эмоциями Майк вздохнул и подошёл ко мне, вытирая руки о тряпку. — Всё, на сегодня закончили. Завтра начнём завозить новую мебель. — Он посмотрел на моё перепачканное пылью лицо и улыбнулся. Криво. Будто не умеет но старается. От этого стало тепло на душе. Когда они ушли, я осталась одна в этом разрушенном, но уже нашем пространстве. Воздух пах пылью и свежим деревом. И смехом. Он висел в воздухе, как обещание. Обещание дома. Воздух в столовой был густым от запаха тушенки и громких голосов. Конни, размахивая ложкой, с жаром доказывал Жану что-то о преимуществах арочных проемов, а тот только хмурился в ответ. Я сидела среди этого гвалта, ловила обрывки смеха и чувствовала, как что-то старое и ледяное внутри понемногу оттаивает. Это была не просто еда — это было возвращение к жизни. Вернувшись в комнату, я замерла на пороге. Грохот и пыль улеглись, осталась лишь прохлада ночного воздуха, врывавшегося в проем будущего окна. И в центре этого хаоса, на единственной уцелевшей старой кровати, лежал он. Эрвин. В пижаме. Это зрелище было настолько неожиданным, что у меня перехватило дыхание. Темно-синяя хлопковая ткань, наглухо застегнутая, но мягко обрисовывающая мощные линии его плеч и груди. Он отложил в сторону папку с бумагами, и его взгляд, тяжелый и теплый, встретился с моим. — Задержалась, — произнес он, и в его низком голосе прозвучала не упрек, а тихое одобрение. Не говоря ни слова, я начала переодеваться. Чувствуя на себе его пристальный взгляд, я скинула запачканную пылью одежду. Воздух коснулся обнаженной кожи, заставив ее покрыться мурашками. Я надела только тонкую ночную рубашку — и то лишь для проформы. Когда я скользнула под одеяло, холодные простыни заставили меня вздрогнуть. Эрвин тут же повернулся ко мне, его большое тело излучало почти звериное тепло. — Замерзла, — констатировал он, и это был не вопрос, а утверждение. Его рука легла на мой бок, ладонь обжигающе горячей даже через ткань. — Ты как печка, — прошептала я, прижимаясь к нему поближе в поисках тепла. Его пальцы начали медленное, почти ленивое движение по моему боку, скользя вверх, к ребрам, едва касаясь ткани моей рубашки. Каждое прикосновение было обжигающим, обещающим. Он наклонился, и его губы коснулись моего виска, затем уголка губ. — Новая кровать будет завтра, — прошептал он, и его дыхание обожгло мою кожу. — А сегодня... придется терпеть неудобства. В тот же момент, когда его губы нашли мои, старые пружины под нами жалобно и громко заскрипели. Мы замерли, прислушиваясь. Эхо разнеслось по голой комнате. Эрвин медленно оторвался, в его глазах читалась та же мысль, что и у меня. Скрип этой кровати был слышен на весь этаж , но этот неловкий дискомфорт никак не мог помешать его планам. Его поцелуй был не вопросом, а приказом. Требовательным, безжалостным, не оставляющим места для сомнений. В нем была вся та подавленная страсть, что копилась неделями вынужденной разлуки и отчаяния. Мои губы ответили ему с той же яростью, в зубах был вкус его кожи, осевшей за день. Его руки — не ласковые, а решительные — скользнули под тонкую ткань рубашки, и она бесшумно соскользла с меня, как ненужный балласт. Холодный воздух из комнаты обжег кожу, но тут же его тело, тяжелое, прижало меня к матрасу. — Чшш, — его голос прозвучал у самого уха, низкий, властный, обжигающий. Это не было просьбой. Это была тактика. И он начал свою операцию. Неторопливую, выверенную, безжалостно эффективную. Его пальцы изучали мое тело как карту неизвестной территории — находя каждую точку напряжения, каждую зону, заставлявшую меня непроизвольно выгибаться. Его прикосновения были точными, его губы на моей шее, ключицах, груди — безмолвные, парализующими волю. Я пыталась сдержать звуки, кусая губы до крови, впиваясь пальцами в его плечи. Но он, словно желая сломить последние укрепления, сменил тактику. Его бедра уверенно раздвинули мои, и он вошел в меня одним медленным, неумолимым движением, заполнив собой всю пустоту. Старые пружины под нами напряглись, издав металлический стон. Мы замерли, слившись воедино, слушая, как эхо затихает в голых стенах. Его дыхание было горячим и ровным в такт моему прерывистому. В его глазах, темных и неотрывно следящих за мной, я читала не просто желание, а хищную концентрацию. Он брал то, что было его. Возвращал то, что было потеряно. — Ты прекрасна, — прошептал он, и это прозвучало как что то блаженное, как начало , конец которого чувствовать не хотелось Его ритм был не быстрым, но неотвратимым, как прилив. Каждое движение, каждый толчок был волной, чтобы достичь самой глубины. Мои ноги обвились вокруг его поясницы, пытаясь приблизить его еще больше, принять его ещё сильнее. Я искусала губы лишь бы никто не услышал моих жалобных , ненасытных стонов но даже так они мельком вырывались наружу. Руки скользили по его спине, ощущая игру мышц под горячей кожей, впитывая его запах. Он наклонился, и его губы снова нашли мои, заглушая мой стон в поцелуе. Мир сузился до темноты за закрытыми веками, до хриплого звука нашего дыхания, до влажного тепла там, где наши тела были соединены. И когда напряжение достигло пика, когда все внутри сжалось в болезненно-сладком ожидании, он, словно чувствуя этот точный миг, изменил угол, углубил проникновение, и тихий, сдавленный крик вырвался у меня из груди. Волна за волной, конвульсивно, бесконтрольно, я падала в бездну, и он падал со мной, его собственное тело на мгновение затряслось в хриплом стонании, а его пальцы впились в мои бедра, пригвождая меня к месту. Тишину снова разорвал громкий, жалобный скрип изношенных пружин. Мы лежали, тяжело дыша, его вес все еще прижимал меня к матрасу, и капли его пота падали на мою кожу. Постепенно дыхание выравнивалось. Он медленно поднял голову, его взгляд был мутным от удовлетворения, но в уголках глаз таилась знакомая ухмылка. — Завтра, — выдохнул он, голос хриплый от напряжения, — новая кровать. С жестким основанием. Я не смогла сдержать короткий, счастливый смешок, беззвучный, больше похожий на вздох. Его грудь вибрировала в ответ. Он перевернулся на бок, увлекая меня за собой, и теперь я лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая, как утихает бешеный ритм его сердца. Нежно поцеловав его шею , я смущённо улыбнулась и произнесла лишь одно — Дурак — этого было достаточно что бы он всё понял. В полуразрушенной комнате, под присмотром луны, мы только что заложили самый прочный фундамент для нашего нового дома. Он лежал на спине, рука закинута за голову, глаза закрыты. Ритм его дыхания выровнялся, но я знала — он не спит. Просто позволяет телу и разуму прийти в себя после шторма. Я скользнула с кровати, и холодный воздух снова окутал мою горячую кожу. Ноги немного подкашивались. Подняв с пола свою тонкую рубашку, я накинула её на плечи, не застегивая, и босиком вышла в коридор. В душевой было пусто и тихо. Где то из кабинета Леви слышался грохот. «Они ещё не закончили…?» Я включила воду, и ледяные струи обожгли кожу, заставив вздрогнуть. Я стояла под потоком, позволяя воде смыть с тела следы нашей схватки — солёный вкус пота, запах его кожи, липкую влажность между бёдер. Дрожь пробегала по коже, но внутри всё ещё пылал жар, разожжённый им. Я провела ладонями по животу, по бёдрам, смывая последние физические свидетельства, но зная, что само ощущение — тяжёлая, приятная истома в мышцах, глубокая удовлетворённость — останется надолго. Когда я вернулась, в комнате горела одна-единственная свеча, которую он, видимо, успел достать и зажечь. Эрвин лежал в той же позе, но одеяло было поправлено. Он открыл глаза и проследил за моим движением по комнате. Его взгляд был тяжёлым, спокойным, собственническим. Я сбросила влажную рубашку на стул с нашими вещами и, совершенно обнажённая, подошла к кровати. Он откинул одеяло, впуская меня обратно в своё тепло. Кожа его тела была прохладной, но внутри он всё ещё пылал, как печь. Я прижалась к нему боком, уткнувшись лицом в его плечо, и он накрыл нас обоих одеялом одним точным движением. Его рука легла мне на талию — не страстно, а твёрдо, закрепляя. Указывая на принадлежность. — Всё в порядке? — его голос прозвучал прямо над моим ухом, низкий и немного хриплый. Я лишь кивнула, не в силах вымолвить слова, и прижалась губами к его коже в беззвучном поцелуе. Ответом стало лёгкое сжатие его пальцев на моём боку. Через несколько минут его дыхание стало глубоким и ровным, рука чуть ослабела, но не отпустила. Я лежала в темноте, прислушиваясь к этому звуку, к биению его сердца под ухом. В пустой, разрушенной комнате, на старой скрипучей кровати, я наконец обрела то, что искала все эти долгие недели. Наконец обрела спокойствие.