Заклятье 845-го

Лилит. Утро началось с привычного ритуала. Леви встал первым, его движения были беззвучными. Я притворилась спящей, наблюдая сквозь ресницы, как он застилает свою половину кровати с безупречной, почти болезненной аккуратностью, поправляет подушки, проверяя симметрию. Его мир должен был быть упорядоченным. Иначе — хаос. Иначе — смерть. Когда он ушёл на построение, я поднялась и подошла к зеркалу. В отличие от того дня в палате, теперь я смотрела на своё отражение не с отвращением, а с холодным, аналитическим интересом. Врач, оценивающий историю болезни, написанную на теле пациента. Синяки побледнели, превратившись в жёлто-зелёные разводы. Надпись на лодыжке бледнела, но всё ещё читалась. «Ведьма». Я провела пальцами по шраму на ноге. Кожа была грубой, чужеродной. Но это была моя кожа. Мой шрам. Моя история. «Они оставили на тебе свои знаки. Преврати их в свои». Я отошла от зеркала и принялась за работу. Сначала — зарядка. Не для силы, которой у меня никогда не будет в достатке, а для гибкости, для выносливости. Медленные, плавные движения, растяжка. Каждое из них отзывалось глухой болью в рёбрах, но я не останавливалась. Потом — магия. Не громкие заклинания и вспышки света, а тихая, кропотливая работа с энергией. Я садилась на белый ковёр, скрестив ноги, и погружалась внутрь себя. Я искала те самые «осколки», о которых говорила тень. Не чтобы вытащить их, а чтобы обтесать, сделать частью мозаики. Каждое воспоминание о боли, о унижении, о страхе я брала в руки, как холодный камень, и изучала его. Признавала его существование. Принимала его как факт. А потом откладывала в сторону, не позволяя ему резать меня изнутри. Это была медитация. То что всегда возвращало меня туда где я должна быть.

***

Леви вошёл в комнату с той тихой, но неоспоримой уверенностью, с которой он делал всё. Воздух сдвинулся, наполнившись запахом холодного утра и чистого металла. Я стояла у своего стола для шитья, размечая выкройку на чёрном шёлке, но его взгляд, тяжёлый и цепкий, сразу же нашёл меня. — Ты не завтракала, — констатировал он. В его голосе не было вопроса, лишь констатация досадного промаха в общем порядке вещей. — Не было времени, — отозвалась я, не отрываясь от ткани. — Нужно закончить до того, как привезут кровать. Хочу ещё одни наволочки. — В столовой уже разносят омлет. Тот, что ты назвала «съедобным». Идём. Я вздохнула, откладывая ножницы. Спорить было бесполезно. Его забота всегда выражалась в ультиматумах, обёрнутых в сухую практичность. «Поешь, иначе упадёшь в голодный обморок и будешь мне мешать». Его логика была железной. — Ладно, — сдалась я. — Иду. Мы шли по коридорам штаба бок о бок, но не касаясь друг друга. Его присутствие, однако, было ощутимым. Солдаты, попадавшиеся навстречу, чётко отдавали честь, их взгляды скользили по мне с привычным уже почтением, смешанным с лёгкой опаской. Леви шёл, глядя прямо перед собой, его осанка, его холодный, оценивающий взгляд — всё это без слов говорило: «Только рискни.» В столовой царила утренняя суета. Воздух был густым от запаха кофе, жареного хлеба и пота. Мы заняли наш привычный стол в углу — он с обзором на вход, я спиной к стене, как он и велел. Он принёс два подноса с тем самым реально «съедобным» омлетом и кружками. Одна с чаем другая с моим любимым двойным эспрессо. Мы завтракали молча. Он пил свой чай, я — свой. Но это молчание было уже другим — не тяжёлым и неловким, а спокойным, привычным. Мы научились существовать в одной тишине, не давя ею друг на друга. Когда мы возвращались, он на полшага шёл впереди, расчищая путь своим одним лишь присутствием. Войдя в нашу комнату, я наконец расслабила плечи. — Спасибо, — сказала я тихо. — За что? За омлет? — он снял мундир, аккуратно вешая его на спинку стула. — За всё. Он кивнул, принимая это как данность. — Сегодня после обеда должны привезти кровать, — перешёл он к делу, подходя к окну и глядя во двор. — И партию лекарств. Твоих. Нужно будет всё проверить и разобрать. — Я буду в лазарете, — подтвердила я. — Мне нужно… Мои слова прервал нервный стук в дверь. — Войдите, — бросил Леви, не оборачиваясь. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась Ханджи. Её глаза были широко раскрыты от возбуждения, волосы торчали в разные стороны, а в руках она сжимала папку с бумагами, испещрёнными химическими формулами. — Лилит! О, я тебя нашла! — выпалила она, почти не дыша. — Мне срочно нужна твоя помощь! С токсином! Она ворвалась в комнату, не обращая внимания на Леви, и уставилась на меня умоляющим взглядом. — Я почти всё рассчитала, но стабилизация… она не держится! Соединение распадается через час после синтеза! Ты же работала и у тебя выходило, почему у меня нет?! Мне нужен твой взгляд! Я перевела взгляд с её сияющего лица на Леви. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на Ханджи с выражением глубокого, почти физиологического отвращения к царившему вокруг неё хаосу. — Ханджи, — сказала я спокойно. — Выдохни. — Но токсин! Это ведь прорыв человечества! Представляешь?! — Представляю, — кивнула я. — И я помогу. После того как разберу лекарства и проверю новую партию раненых. В четырнадцать часов. В моём кабинете. Ханджи хотела было возразить, но её взгляд наткнулся на неподвижную фигуру Леви. Она сглотнула и поспешно кивнула. — Хорошо! В четырнадцать! Я буду ждать! С формулами! — И она выскочила из комнаты так же стремительно, как и появилась, оставив за собой шлейф возбуждённой энергии. Дверь закрылась. Воцарилась тишина. Леви медленно повернулся ко мне. — Ты уверена, что хочешь с этим связываться? — спросил он ровным тоном. — Она может взорвать половину штаба. — Она гений, — парировала я, подходя к своему столу и беря в руки выкройку. — Просто ей нужна… помощь. А токсин может спасти жизни. Он фыркнул, но не стал спорить. Его взгляд скользнул по мне, оценивающий, внимательный. — Ладно. Твоя зона ответственности. Только предупреди её, что если она хоть чем-то испачкает наш новый ковёр, я использую её шейные позвонки как подставку для чая. Уголки моих губ дрогнули. — Я передам. В более дипломатичной форме. — Не надо, — он подошёл ко мне и, отложив выкройку, положил руку мне на голову гладя мои волосы. — Пошли. Пора встречать наши новые приобретения. И следи за этой очкастой сумасшедшей. Его прикосновение было твёрдым и тёплым. Таким же, как и его забота. Железной, невыносимой, и единственной, которая могла удержать меня на плаву в этом сумасшедшем мире. Мы вышли во двор, чтобы встретить повозку с долгожданной кроватью. Осенний воздух был прохладен и свеж, пахло влажной землёй и дымком из труб. Суета в штабе кипела с удвоенной силой — повсюду бегали разведчики с досками, ящиками с гвоздями и рулонами обоев. Все готовились к зиме, ремонт… и новому пополнению. И именно в этот момент мой взгляд упал на них. Ангелина и Эрвин стояли у главного входа, наблюдая, как группа бойцов заносила внутрь массивный дубовый шкаф. Эрвин, в своём безупречном мундире, говорил что-то ей на ухо, и его рука лежала на её талии с естественной, почти неприкрытой нежностью. Она слушала, слегка улыбаясь, а он, не прерывая речи, наклонился и губами коснулся её виска. Это был быстрый, почти незаметный жест, но в нём была такая интимность и глубокая привязанность, что у меня внутри что-то ёкнуло — не от боли или зависти, а от странного чувства признания. Они тоже строили свой дом в этом аду. Их комната, их порядок, их тихие жесты, понятные только двоим. «Может, и правда всё наладится?» — пронеслось у меня в голове. «Она нашла свой путь к спокойствию. И я...» Мысль прервал резкий, привычно ровный голос Леви. Он обращался не ко мне, а к Жану, который как раз руководил разгрузкой нашей кровати. — Кирштайн, — Леви указал пальцем на аккуратно упакованные в холст детали и матрас. — Всё это — в нашу комнату. В разобранном виде. Аккуратно, без царапин. — Есть, капитан! — Жан чётко кивнул, тут же переключаясь на другую новую задачу. — Ребята, вы слышали! Угол у дальней стены! Леви повернулся ко мне, его взгляд был деловым, но в глубине глаз я уловила ту самую, редкую искру — предвкушение того вечера, когда он будет собирать эту кровать, безмолвно ругаясь на «бесполезные завитушки», но делая всё идеально, потому что это было нужно нам. — Пойдём, — сказал он тише, уже глядя на меня. — Пока они таскают, проверим лекарства. Чтобы потом никто не отвлекал. Я лишь кивнула, бросая последний взгляд на Ангелину и Эрвина. Она заметила меня и коротко, почти незаметно улыбнулась намекая на разговор. В её глазах уже не было прежней бури — лишь умиротворённая усталость. Я ответила ей тем же.

***

Мой кабинет в лазарете пах антисептиком, пылью с полок и горьковатым ароматом сушёных трав. Воздух был неподвижным и густым. На центральном столе громоздились только что привезённые ящики с лекарствами — деревянные, щедро испачканные грязью. Леви, войдя, поморщился, как от запаха падалицы. — И в каком болоте они это таскали? — безразлично бросил он, подходя к столу и с силой проводя пальцем по крышке одного из ящиков. На коже осталась серая полоса. Его лицо исказилось от брезгливости. — Начинай проверять. Я буду вскрывать. Не хочу, чтобы ты всю эту дрянь на руки собирала. Он достал из ножен один из своих клинков. Лезвие блеснуло в тусклом свете, и с лёгким щелчком кончик ножа вошёл в щель крышки. Он работал быстро, эффективно, без лишних движений и разговоров. Я стояла рядом, составляя мысленный список, но мой взгляд то и дело цеплялся не за ампулы, а за его руки. За то, как напрягаются сухожилия на его запястьях, когда он прилагает усилие. За то, как ловко и уверенно он орудует опасным лезвием, превращая его в простой инструмент. Вспомнились его пальцы на моей коже прошлой ночью — такие же точные, такие же безжалостные в своей целеустремленности. Он вскрыл первый ящик и отодвинул его ко мне. — Держи. Смотри, чтобы ничего не было просрочено. Эти поставщики любят впаривать нам отходы. Я взяла первую пачку, завёрнутую в грубую бумагу. Но мысли были не о лекарствах. Они были о том, как низко он наклонился над столом, и как мундир натянулся на его спине, обрисовывая мышцы. О том, как он сейчас повернётся, и его стальные глаза упадут на меня, и в них будет не просто концентрация, а что-то ещё, что заставляло меня чувствовать себя не врачом, а женщиной. — Нашла что-то? — его голос прозвучал прямо у моего уха. Я вздрогнула. Я даже не заметила, как он подошёл так близко. От него пахло сталью, чистотой и едва уловимым потом. — Нет. Пока всё в порядке, — мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я хотела. Он взял из моих рук пачку, его пальцы на мгновение коснулись моих. Прикосновение было коротким, случайным, но по спине пробежали мурашки. — Смотри внимательнее, — он протянул слово «внимательнее», и в его интонации проскользнула лёгкая, едва уловимая насмешка. Он всё видел. Чувствовал моё напряжение. — А то пропустишь что-нибудь важное. Он отошёл ко второму ящику, и снова раздался сухой треск раскалываемого дерева. Я сглотнула, пытаясь сосредоточиться на этикетках. Но в ушах стоял звук его ножа и его ровное дыхание. — Леви, — сказала я, проверяя срок годности на бутылке с йодом. — Мгм? — он не обернулся. — Йод почти на исходе. Всего три пузырька. И спирт разбавлен. Он резко выдернул клинок из щели и повернулся ко мне. Его лицо было напряжённым. — На сколько разбавлен? — На глаз, процентов на тридцать. Воду долили. — Чёртовы крысы, — прошипел он, швырнув клинок в ящик так, что тот воткнулся в дерево и закачался. — Им лишь бы бабло срубить. Ладно. Запиши. Завтра же поеду к этим ублюдкам и лично разберусь. Пусть попробуют мне в глаза посмотреть, когда я буду объяснять, чем они рискуют, подсовывая разбавленную дрянь в Разведкорпус. Он подошёл ко мне, его глаза горели холодным огнём. Это была не просто злость на поставщиков. Это была ярость человека, который знает цену каждому грамму лекарства, когда счёт идёт на секунды и человеческие жизни. — Дай мне список всего, что не соответствует, — приказал он, его голос стал низким и опасным. — Всё, что просрочено, всё, что разбавлено. Я с ними поговорю. Так, что они надолго запомнят, с кем имеют дело. Я молча кивнула, чувствуя, как напряжённость в воздухе сменилась с томной на грозовую. Все эротические мысли развеялись как дым. Передо мной был не потенциальный любовник, а капитан Леви, готовый идти на войну за качественные бинты и антисептик. И почему-то это зрелище было ничуть не менее впечатляющим. — Хорошо, — сказала я, уже составляя в уме чёткий перечень. — Сделаю. Только не убей их. Мёртвые поставщики — это невыгодно. Он хмыкнул, уголок его губ дёрнулся. — Не убью. Калечить — не запрещено. Он снова взялся за клинок, но теперь его движения были наполнены новой целью — не просто вскрыть ящик, а найти все доказательства для предстоящей «беседы». А я смотрела на него и думала, что наша новая кровать и все страсти вокруг неё могут и подождать. Сначала нужно было обеспечить корпус пригодными для использования медикаментами. Я наблюдала, как он с новой яростью вонзает клинок в следующий ящик, будто представляя на его месте голову человека. Воздух в кабинете сгустился. Дело шло к тому, что к вечеру у нас была бы не только собранная кровать, но и пара искалеченных торговцев, что в долгосрочной перспективе было крайне непрактично. — Леви, — сказала я своим самым ровным, врачебным тоном, откладывая пузырёк с разбавленным спиртом. Он лишь бросил на меня короткий взгляд, полый огня, и продолжил ломать деревянную обрешётку. — Если ты их покалечишь, — продолжила я, подходя ближе, — они либо разорвут контракт, либо начнут поставлять ещё более дорогой и такой же дерьмовый товар, назло. Месть — плохой бизнес-план. Он замер, его плечи всё ещё были напряжены. Он дышал чуть чаще обычного. — Так что, просто спустить им с рук? — его голос был низким и опасным. — Ни в коем случае, — я пожала плечами, пересекая комнату к своему письменному столу. — Но нужно подойти к вопросу с умом. С холодной головой, а не с горячим клинком. Я открыла ящик, достала чистый лист бумаги и перо. — Мы составим официальную рекламацию. Подробную. С перечнем всех нарушений, с указанием партий. Я её подпишу как главный врач. Ты приложишь её к их личным делам у Эрвина. Угроза испортить деловую репутация и лишиться крупного государственного контракта — куда действеннее парня с окровавленным лицом. Они дрожат не за свою шкуру, а за свой кошелёк. Это больнее. Я обмакнула перо в чернила и посмотрела на него. Он всё ещё стоял, сжимая рукоять ножа, но ярость в его глазах начала сменяться расчётливой холодностью. Он ненавидел несправедливость, но больше всего на свете он ненавидел неэффективность. Мой план был эффективен. — И? — подал он голос, уже скорее оценивая, чем отрицая. — И мы потребуем в качестве компенсации тройной объём качественных медикаментов в счёт будущих поставок. Бесплатно. — Я вывела на бумаге первые строчки. — Они схавают это, потому что альтернатива — разбирательство и потеря всего. А мы получим то, что нам нужно. Без лишней крови и без риска остаться без поставщиков вообще. Леви медленно вытащил свой клинок из ящика и вложил его в ножны. Он подошёл ко мне, заглянул через плечо в начинающийся документ. От него всё ещё веяло напряжением, но теперь это была энергия не разрушения, а контроля. — Хитро, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — По-твоему, значит. Составляй свою бумажку. — Он помолчал, глядя, как я вывожу аккуратные строки. — Но если это не сработает… — Если не сработает, — перебила я, не отрываясь от письма, — тогда я лично передам тебе их адреса. И отойду в сторону. Наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом пера. Потом я услышала, как он тихо фыркнул. Это было почти смехом. — Ладно, Ведьма. Играем по-твоему. Пока что. Он отошёл к столу с лекарствами, но теперь его движения были лишены слепой ярости. Он просто методично, с привычной брезгливостью, продолжал вскрывать ящики, время от времени бросая на меня короткие взгляды. Гроза миновала, сменившись холодным, расчётливым затишьем. И надо признать, этот вариант Леви — спокойный, опасный и сосредоточенный на долгой игре — был ничуть не менее, а может, и более привлекательным.

***

***

Он вскрывал уже последний ящик, но теперь его движения были не просто эффективными, а почти что демонстративными. Слишком резкий удар локтем, чтобы сбросить крышку. Слишком низкий наклон над столом, отчего мундир натягивался на спине, подчёркивая каждую мышцу. Он знал, что я смотрю. И он играл на этом. Я старалась сосредоточиться на рекламации, но периферией зрения ловила каждый его жест. Чёрт возьми, он делал это нарочно. «Я что теперь и его фразы использую..?» — Морфий, — вдруг сказал он, держа в руке небольшую коробку. Его голос прозвучал нарочито бесстрастно. — Сроки в норме. Но упаковка нарушена. Кто-то уже вскрывал. Он перевернул коробку, и несколько ампул выкатились на стол. Он поймал одну из них на лету, его пальцы сомкнулись вокруг стеклянного цилиндра с такой же уверенностью, с какой смыкались на рукояти его клинков. — Небрежность, — продолжил он, подходя ко мне и кладя ампулу на край моего стола. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к ампуле, но всё его существо было обращено ко мне. — Кто-то не следит за тем, что попадает в наши руки. Может быть опасно. Я перевела взгляд с ампулы на его руку, всё ещё лежавшую на столе рядом с ней. Большой палец медленно провёл по стеклу. — Я проверю всё лично, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть резче, чем нужно. — Как всегда. — Я знаю, — он наконец поднял на меня глаза. В них не было насмешки, только тяжёлая, неоспоримая уверенность. — Но иногда и тебе нужен кто-то, кто проверит… твою работу. Убедится, что ты ничего не упустила. Его намёк висел в воздухе, густой и невыносимый. Он говорил не о лекарствах. Он говорил о себе. О том, что он всегда будет рядом, чтобы подстраховать, проверить, убедиться. И это одновременно бесило и сводило с ума. — Справлюсь и без надсмотрщика, — парировала я, возвращаясь к письму. Он тихо рассмеялся — короткий, хриплый звук. — Конечно, справишься. Но надсмотрщик тебе всё равно нужен. Чтобы напоминать о еде. И о том, — он сделал паузу, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по моей спине, — что пора бы уже оторваться от этих бумаг и посмотреть, что происходит вокруг. Я отложила перо и медленно повернулась к нему. — А что происходит вокруг, капитан? Он стоял, оперевшись о стол с лекарствами, его поза была расслабленной, но глаза пылали. — Происходит то, что я почти закончил здесь. И скоро займусь той кроватью. А ты всё ещё сидишь здесь, в пыльном кабинете. — Он оттолкнулся от стола и сделал шаг в мою сторону. — Неэффективное использование времени, доктор. Он остановился в двух шагах от меня. Воздух снова сгустился, но на этот раз не от гнева, а от чего-то другого. От вызова. — Я почти закончила, — сказала я, и голос мой снова предательски дрогнул. — Вижу, — он бросил взгляд на почти заполненный лист. — Тогда поторопись. Мне понадобится твоя помощь. — Я думала, я буду только сидеть и смотреть, — не удержалась я. Он наклонился чуть ближе, и уголки его губ дрогнули. — Планы меняются. Тебе придётся… подавать инструменты. Держать детали. — Его взгляд упал на мои руки, сжимавшие край стола. — Уверен, ты справишься. Если будешь достаточно внимательна. Он выпрямился, развернулся и направился к двери. — Через пятнадцать минут в нашей комнате. Не опаздывай. Дверь закрылась за ним. Я осталась сидеть, глядя на исписанный лист бумаги, но буквы расплывались перед глазами. Вся его «помощь» с лекарствами была просто предлогом. Разминкой. Подготовкой к главному событию вечера. И теперь мне предстояло провести ближайшие несколько часов в тесном помещении с ним, сборкой кровати и этим невыносимым, электрическим напряжением, которое он создавал одним лишь присутствием. Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Чёрт. Он выиграл этот раунд. Гнида хорошо играет. Но я не привыкла проигрывать. Собрав волю в кулак, я дописала последние строки рекламации, поставила чёткую подпись и аккуратно промокнула чернила. Документ был готов. Вставая, я поймала своё отражение в стекле шкафа с лекарствами. В глазах горел тот самый огонь, который он так старательно разжигал. Хорошо. Посмотрим, кто кого переиграет. Закончив со всеми делами прошлась по коридорам. Я переступала порог нашей комнаты. Леви уже был там. Он снял мундир, остался в чёрной водолазке, и рукава были закатаны до локтей, обнажая предплечья. Детали кровати были аккуратно разложены по полу, а сам он изучал инструкцию — вернее, с презрением взирал на неё, будто на насекомое. — Опоздала на 7 минут, — констатировал он, не глядя на меня.— Проверяла пульс у новобранца с пищевым отравлением, потом сделала обход по больным. Объяснила Ханджи как работать с токсином и синтезом, и вот я здесь. — парировала я, снимая мантию и оставляя её на стуле. — Твоя кровать может подождать. Человеческая жизнь — нет. Он наконец поднял на меня взгляд, и в уголке его глаза дрогнула та самая, редкая искорка одобрения. Ему нравилось, когда я огрызалась. — Ладно, — буркнул он, отшвырнув инструкцию в угол. — Всё равно это никому не нужная бумажка. Начинаем без неё. Подай мне вот эту балку. — Он указал на длинную деревянную деталь. Я подошла и взяла её. Дерево было гладким, тяжёлым. — Держи ровно, — скомандовал он, занимая позицию с другой стороны. — Я буду закручивать. Мы работали молча, в полной синхронности. Он отдавал короткие, чёткие указания, я выполняла их с хирургической точностью. Никаких лишних слов, только дело. Но под этим внешним спокойствием кипела настоящая битва. Каждый наш взгляд, каждое случайное прикосновение пальцев при передаче инструмента, каждый вздох — всё это было игрой. — Отвертка, — протянул он руку, не отрывая взгляда от стыка двух деталей. Я подала ему инструмент, намеренно позволив своим пальцам дольше обычного задержаться на его ладони. Он замер на секунду, его пальцы сжали металлическую рукоять чуть крепче. — Не мешай, — пробормотал он, но в его голосе не было прежней сухости. — Я всего лишь подаю инструменты, капитан, — невинно ответила я. — Как ты и велел. Через час каркас кровати был собран. Он стоял посреди комнаты — массивный, тёмный, с тем самым резным изголовьем, которое он так ругал за непрактичность. Леви отошёл на шаг, скрестив руки на груди, и оценил работу. — Сойдет, — заключил он. Теперь матрас. Матрас был тяжёлым и неуклюжим. Он встал с одной стороны, я — с другой. — На счёт три, — сказал он. — Раз, два... На «три» мы одновременно подняли его. Напрягая мышцы, я почувствовала, как дрогнуло моё больное ребро, и на мгновение моё лицо исказилось от боли. Леви заметил это мгновенно. Его взгляд стал пристальным. — Всё в порядке? — спросил он, его голос потерял командирские нотки. — Да, — выдохнула я, стараясь выровнять дыхание. — Просто... неудобно взяла. Мы уложили матрас на место. Он встал идеально. Комната наконец обрела свой центр. Леви вытер руки о платок и повернулся ко мне. Мы стояли друг напротив друга, разделённые собранной кроватью, но расстояние между нами казалось меньше, чем когда-либо. Воздух снова наполнился тем самым напряжением — густым, сладким и опасным. — Ну что, доктор, — его губы тронула лёгкая ухмылка. — Готов к эксплуатации новый медицинский объект? Я медленно обошла кровать, приближаясь к нему. Мои шаги были бесшумными, как у хищницы. — Сначала нужно провести стресс-тест, капитан, — сказала я, останавливаясь так близко, что наши носки почти касались. — Проверить на прочность. Уверена, ты справишься. Если будешь достаточно... внимателен. Я видела, как его зрачки расширились, поглощая серую радужку. Он не отступил ни на миллиметр. Наша игра входила в решающую фазу. И на этот раз я не собиралась уступать. — Ты правда этого хочешь? Прямо сейчас? — его голос прозвучал низко и хрипло, прямо у моего уха. В нём не было насмешки, только тяжёлая, сконцентрированная страсть. — Да, — выдохнула я, впиваясь пальцами в его плечи, уже чувствуя головокружение от близости и предвкушения. И тогда он совершил нечто совершенно непонятное. Он резко, но без грубости, разжал объятия и отступил на два шага. Воздух, только что густой от желания, будто вымер. Он стоял, сжав кулаки, его грудная клетка вздымалась. Он смотрел на меня не как на любовницу, а как капитан на новобранца. — Одевайся. Мы идём на тренировочную площадку, — выдохнул он, и в его голосе не осталось и следа хриплой страсти. Была только сталь. Я несколько секунд молчала, пытаясь переварить эти слова. Мой мозг отказывался складывать их в осмысленную картину. «Чё блять?» — На... площадку? — наконец выдавила я, чувствуя, как глупая улыбка застывает на моих губах. Это была какая-то абсурдная шутка. — Леви, я... я врач. Я не дралась с тех пор, как в школе отобрала лопатку у мальчика в песочнице. Ты это знаешь. — Именно поэтому, — парировал он, его взгляд был непробиваемым. — У тебя слишком много нерастраченной энергии. И у меня тоже. Мы выбьем её друг из друга. Это безопаснее. И полезнее. «Безопаснее?! Ебать пиздабол». После всего, что мы только что чуть не сделали, это слово прозвучало как издевательство. Я смотрела на него, на его безупречную выправку, на его холодные глаза, и чувствовала, как волна возмущения подкатывает к горлу. Он что, собирался... пиздить меня, это у него так любовь проявляется? — Ты с ума сошёл? — прошипела я. — Я тебе только что предложила кое-что гораздо более приятное, а ты тащишь меня на какое-то дурацкое побоище? — Приятное часто бывает губительным, — отрезал он, поворачиваясь к двери. — Особенно когда за ним скрывается желание убежать от себя. А драка... драка не даёт соврать. Ни себе, ни другому. Ты идешь? Он стоял в дверном проёме, ожидая. И я поняла, что это не просьба. Это был вызов. И если я сейчас отступлю, он будет прав — всё это было лишь попыткой сбежать в объятия, чтобы не встречаться с реальностью. С реальностью, в которой я была слабой, уязвимой и не умеющей постоять за себя без скальпеля и магии. Ненависть к его правоте закипела во мне сильнее прежнего возбуждения. — Хорошо, — выплюнула я, сжимая кулаки. — Идём. Но если ты мне хоть один синяк поставишь... Он фыркнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Обещаю, синяки будут самыми безобидными из того, что ты получишь. Идём, доктор. Покажу тебе азы того, как надо давать сдачи. И я, всё ещё в лёгком шоке от поворота событий, поплелась за ним. Страсть умерла, сменившись жгучим желанием доказать ему, что я могу выдержать и это. Даже если мне придётся для этого впервые в жизни по-настоящему подраться.

***

Я шла за ним по коридорам, и каждая клетка моего тела восставала против абсурдности происходящего. Мой разум, ещё минуту назад затуманенный желанием, теперь яростно протестовал. Он хочет что бы я дралась? Я Лилит Морвейн которая последний раз применяла физическую силу, что бы открыть банку с консервами? Это была самая безумная его идея за всё время. Мы вышли на тренировочную площадку — пустынный пятачок. Воздух был холодным и колючим. Леви, не теряя ни секунды, сбросил мундир, оставшись в чёрной водолазке. Он подошёл к стойке с тренировочным оружием и взял два деревянных ножа, коротких и уродливых. — Держи, — он бросил один из них мне. Я поймала его чисто рефлекторно. Дерево было тёплым и гладким от множества прикосновений. — И что мне с этим делать? — спросила я, чувствуя себя полной идиоткой. — Попробуй меня ткнуть, — ответил он просто, занимая позицию в центре площадки. Его стойка была естественной и неуязвимой. Я неуверенно сжала рукоять. Это было нелепо. Унизительно. — Леви, это... — Или ты боишься? — перебил он. Его голос был ровным, но в нём прозвучал тот самый вызов, на который я не могла не поддаться. Боишься. Это слово сработало лучше любого приказа. Я стиснула зубы и сделала неловкий выпад. Он даже не сдвинулся с места, просто отвёл мою руку легким движением запястья. Деревянный клинок жёстко стукнул меня по костяшкам пальцев. — Ай! — Слишком предсказуемо, — прокомментировал он без эмоций. — Ты смотришь мне в глаза, а не на мои плечи. Плечи всегда выдают движение. Снова. Я снова атаковала. И снова. И снова. Каждая моя попытка заканчивалась одинаково — коротким, болезненным ударом по рукам, запястьям, рёбрам. Он не причинял мне серьёзной боли, но эти точечные, унизительные щелчки выводили из себя. Я пыхтела, злилась, чувствуя, как пот стекает по спине, а волосы выбиваются из причёски. — Хватит! — наконец выкрикнула я, отскакивая назад и опуская своё дурацкое деревянное оружие. — Я не для этого сюда пришла! Я не солдат! — Именно для этого! — его голос впервые за вечер прозвучал резко. Он подошёл ко мне, его лицо было серьёзным. — Ты думаешь, они будут с тобой церемониться? Тот, кто придёт в следующий раз? Они не станут спрашивать, врач ты или нет. Они просто будут бить. А ты должна уметь отвечать. Хотя бы для того, чтобы выиграть несколько секунд. Секунд, которых хватит, чтобы я успел тебя найти. Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово врезалось в сознание, как его тренировочный нож. Он был прав. Все мои знания, вся моя магия были бесполезны в той ситуации, из которой он меня спас. Я была беспомощна. И он пытался дать мне самый примитивный, но самый надёжный инструмент выживания. Вся злость из меня ушла, сменившись горечью и стыдом. Я молча подняла деревянный нож. — Покажи снова, — тихо попросила я. — Как отвести удар. Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Вот так. Следи за моим плечом. Представь, что это скальпель. Ты же умеешь им работать. Тот же принцип — точность, а не сила. Мы продолжили. Теперь я не злилась. Я сосредоточилась. Я наблюдала, как двигается его тело, пыталась предугадать его действия. И однажды, когда он сделал выпад, мне удалось не просто отвести его руку, а сделать контр-движение и легонько ткнуть его деревяшкой в бок. Он замер. Мы оба замерли, тяжело дыша. На его водолазке осталась маленькая пыльная отметина. — Неплохо, — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая усталая улыбка. — Для первого раза. Я опустила оружие, чувствуя, как дрожат от напряжения ноги и руки. Я была вся в пыли, потная, с ноющими костяшками пальцев. Но внутри горел крошечный, упрямый огонёк. Огонёк не победы, а понимания. Он подошёл, вытащил из кармана чистый платок и протянул мне. — Вот видишь, — сказал он тихо. — Ты можешь. Когда захочешь. Я вытерла лицо, глядя на него. Он был прав. Это было безопаснее. И полезнее. Он не дал нам скатиться в страсть, которая могла бы стать очередным способом забыться. Вместо этого он заставил меня встретиться с реальностью. С моей слабостью. И дал инструмент, чтобы с ней бороться. — Спасибо, — хрипло сказала я. — Не за что, — он повернулся и направился к выходу, бросив через плечо. — Идём. Ты смертельно устала, а завтра тебя ждёт Ханджи со своим токсином. И да, — он остановился, — нашу кровать мы всё равно протестируем. Но когда ты будешь готова. По-настоящему. Обратный путь в комнату был другим. Мы не шли в напряжённом молчании, полном невысказанной страсти. Мы брели. Я — потому что каждая мышца громко заявляла о своём существовании, а он — потому что, кажется, намеренно подстраивался под мой шаг. Возбуждение сменилось глубокой, пронизывающей усталостью. Войдя в комнату, я, не говоря ни слова, плюхнулась на стул, не в силах сделать ни шага до кровати. Леви прошёл мимо, его взгляд скользнул по моей растрёпанной, запылённой фигуре. — Ванная, — констатировал он. — Сейчас. — Леви, я не дойду, — простонала я, откинув голову на спинку. — Я не чувствую ног. Ты их у меня отбил. И я не пойду по коридору в таком виде. Он кивнув не говоря ни слова, вышел из комнаты. Я сидела, тупо глядя в стену, думая лишь о том, как бы не уснуть прямо здесь. Через несколько минут он вернулся. В одной руке он нёс небольшой таз с дымящейся водой, в другой — моё полотенце и пижаму. — Поднимай ноги, — приказал он, ставя таз на пол передо мной. Я с трудом подчинилась. Он снял с меня ботинки и носки, а затем опустил мои ноги в горячую воду. Я невольно ахнула — сначала от боли в перетруженных мышцах, а потом от облегчения. В воде пахло хвоей — он добавил туда то самое масло от спазмов. Он встал позади моего стула, и его пальцы легли мне на плечи. Не с нежностью, а с твёрдым, профессиональным нажимом. Он начал разминать зажатые, каменные мышцы, и я застонала уже без всякой нежности, от смеси боли и отпускающего напряжения. — Первый раз всегда самый тяжелый, — сказал он негромко, его пальцы находили один мышечный узел за другим. — Мышцы болят, тело не слушается. Завтра будет ещё хуже. — Спасибо, что предупредил, — проворчала я, уже почти не чувствуя лица от усталости. — Ты прекрасный мотиватор. Он фыркнул. Мы помолчали. Было тихо, слышалось только моё дыхание и его, ровное и спокойное, где-то у меня над головой. — Зачем ты это сделал? — наконец выдохнула я. — Ведь могло быть... иначе. Его пальцы на секунду замерли. — Потому что иначе было бы неправильно, — его ответ прозвучал так же тихо. — Ты бы потом ненавидела себя. И, возможно, меня. А я не хочу, чтобы ты меня ненавидела. Не из-за этого. Он снова принялся за работу, его руки были безжалостны и эффективны. — Ты не вещь, Лилит. Ты не способ забыться. Ты человек. И я отношусь к тебе соответственно. Даже если тебе это не нравится. В его словах не было ни капли сентиментальности. Это была суровая, неудобная правда. И она пронзила меня глубже, чем любой романтичный комплимент. Он видел во мне не объект желания, а личность. Со всеми её травмами, слабостями и необходимостью сохранять самоуважение. Я не нашла, что ответить. Просто сидела, позволяя горячей воде и его сильным, уверенным рукам смывать с меня пыль с площадки. Когда вода остыла, он вытащил мои ноги, насухо вытер их грубым полотенцем и протянул мне пижаму. — Ложись спать. — Рано ещё вроде бы… — Я смотрела на него с трудом отлипая веки при моргании. — Твои дела на сегодня окончены. — Это приказ? С усталой улыбкой протянула я. — Приказ. Я закатила глаза но всё же попыталась встать со стула. В следующий миг я услышала хруст в спине. По всей видимости он тоже. Я замерла в полу сидячем положении. — Опа… старость не радость… — Протянула я улыбаясь. Он смотрел с непоколебимой точностью, будто выжидал когда я упаду. Что бы успеть поймать. Я взглянула на него с уверенностью. Ничего не могло сравнится с моими лучшими днями и ночами в танцевальном зале на каблуках без наколенников. Когда я окончательно выпрямилась и уже хотела сделать шаг, правая нога предательски подкосилась. Нерв в икре дрогнул. Кровоток в ноге снизился. Леви поймал меня сразу. Даже я не успела так быстро среагировать. — Всё нормально, это из-за усталости. — Я вижу. Он ловко поднял меня на руки и отнес в спальню. — Переодевайся. Я схожу принесу тебе поесть. — Не нужно, я поем в столовой. — Бросила я махая руками. Но он игнорировал меня, оставив дверь в спальню открытой. Это знатно выбесило. Я не ребенок а он возится так будто я пешком до Америки шла. — Захвати по дороге книгу по манерам! — Крикнула я когда он уже выходил. Я ненавидела игнор тем более такой открытый Дверь открылась, и он вошёл с двумя подносами в руках. От них вкусно пахло бульоном и свежим хлебом. — Сидеть ты сегодня не сможешь, — констатировал он, окинув меня одним беглым, профессиональным взглядом. — Ешь лёжа. Он поставил один поднос на тумбочку с моей стороны, а второй — на небольшой складной столик, который принёс с собой и установил рядом с кроватью. На подносе была большая кружка с крепким куриным бульоном, кусок мягкого хлеба и долька лимона. — Держи, — он протянул мне кружку. — Пей маленькими глотками. Бульон горячий. Я с трудом приподнялась на локтях, чувствуя, как плачут мышцы пресса. Руки дрожали. Он, не дожидаясь, пока я уроню всё на себя, сел на край кровати и принялся помогать — не сюсюкая, а с той же практичной эффективностью, с какой собирал кровать. Он придерживал кружку, пока я пила, отламывал куски хлеба и подавал их мне. — Я выгляжу как полный инвалид, — мрачно пробормотала я, глотая ароматный бульон. Он действительно был хорош. — Ты выглядишь как человек после первой в жизни полноценной тренировки, — поправил он, отламывая ещё кусок хлеба. — Это нормально. Завтра будет легче. Послезавтра — ещё легче. Он не пытался меня жалеть или подбадривать пустыми словами. Он просто констатировал факты и решал проблему. Проблему под названием «Лилит не может дойти до столовой и рискует остаться голодной». — Спасибо, — тихо сказала я, когда бульон начал делать своё дело, разливая по телу тепло и успокоение. — За бульон? — уточнил он, поднимая на меня бровь. — Нет. За... это. За то, что принёс. За то, что не тащишь меня в столовую. Он фыркнул, отставив пустую кружку.— Тащить тебя в столовую в таком состоянии — неэффективно. Ты бы уснула лицом в тарелке, а потом мне пришлось бы тебя оттирать. Лишняя работа. Я знала, что это неправда. Вернее, не вся правда. Его забота всегда маскировалась под прагматизм. «Неэффективно», «лишняя работа», «нецелесообразно». Но за этими словами скрывалось то, что он никогда не произнесёт вслух. Он встал, убрал подносы и посмотрел на меня. — Теперь спи. Ты завтра никуда не годишься. Ханджи сама разберётся со своим токсином. — Но... — Приказ, — отрезал он, и в его голосе не было места для возражений. — Твоя задача сегодня — лежать и восстанавливаться. Всё. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Я осталась лежать, слушая, как он уходит по коридору. Боль в мышцах никуда не делась, но внутри было тепло и... спокойно. Он не просто принёс мне обед. Он дал мне понять, что может быть опорой не только в бою или в постели, но и в таких вот, маленьких и по-своему унизительных моментах слабости. Леви. Чёрт. Эта женщина сводит меня с ума. Сижу в кабинете, пытаюсь сосредоточиться на отчётах, а в голове — она. Её взгляд, когда она подошла к кровати. Полный вызова. Готовность. Я чуть не сорвался. Чуть не сделал то, чего нам обоим сейчас не нужно. Вспомнил, как она лежала на полу в палате. Пустая. С разбитыми глазами. После этого нельзя было торопиться. Даже если она сама этого хотела. Она бы потом себя возненавидела. А я не хочу, чтобы она меня с этим ассоциировала. Площадка была правильным решением. Выпустили пар. Оба. И она хоть что-то полезное узнала. Как держать удар. Неуклюже, но научится. Она быстро соображает. Её план с этими бумагами на поставщиков… Умно. Не ожидал. Действительно умно. Эрвин оценит. Эффективнее, чем калечить кого-то. Хотя последнее лично для меня приятнее. Она сильная. Не физически, это сразу было ясно. А внутри. Не сломалась. Не сдалась. Собирает себя по кускам и не ноет. Убирает свою комнату, шьёт свои дурацкие наволочки, проверяет лекарства. Делает что должна. И эти её глаза… Когда она смотрит на меня, в них нет страха. Нет той подобострастной дрожи, что у других. Есть вызов. Иногда — боль. Иногда — та самая улыбка, из-за которой я готов простить ей все её гирлянды и этого волка под ногами. Она — проблема. Хаос в моём упорядоченном мире. Шум. Беспорядок. Но когда её нет рядом, в комнате слишком тихо. Слишком чисто. Слишком… пусто. Она нужна мне. Не как врач. Не как актив. Как она. И я буду ждать. Сколько потребуется. Пока она не будет готова по-настоящему. А потом… Потом посмотрим, кто кого. Я встал, поправил безупречно лежащие на столе бумаги. Дела. Работа. Ещё нужно проверить, как идёт ремонт в других крылах. А потом зайти к ней. Убедиться, что не пытается встать и не падает с ног. Снова. Чёрт. Я превращаюсь в няньку. Но… для неё — не жалко. Я вышел из кабинета, чтобы проверить ход ремонта в других крылах. Воздух в коридорах был густ от запаха свежей краски и опилок. Солдаты, завидев меня, тут же выпрямлялись, стараясь выглядеть занятыми. Я прошёл мимо, бросая короткие, оценивающие взгляды на качество работы. Кое-где пришлось указать на косяк. Мелкий, но недопустимый. Повернув за угол, я почти столкнулся с Ангелиной. Она выглядела... собраннее. Не той сломленной тенью, что была ещё недавно. В её глазах был какой-то новый огонёк, хоть и слабый. — Капитан, — кивнула она мне, слегка нервно поправляя рукав своего — нет, Эрвинова — свитера. — Ангелина, — ответил я ровно, останавливаясь. — Ремонт идёт? — Да, спасибо. Всё по графику. — Она сделала паузу, перебирая пальцами край свитера. — Капитан, я хочу попросить вас кое о чём. Можете передать Лилит? Я молча кивнул, давая понять, что слушаю. — Мы с Эрвином... для нашей новой комнаты... — она немного запнулась, и на её щеках выступил лёгкий румянец. — Мы хотим, чтобы она сшила нам постельное бельё. Если, конечно, у неё есть время. — Цвет? — спросил я коротко, опуская все лишнее. — Цвет... спелой сливы. Тёмный, благородный. И... — она замялась, видимо, чувствуя, что просит о чём-то слишком изысканном для наших суровых стен. — Если можно, с вышитой каймой. Очень тонкой. Серебряной нитью. Я мысленно отметил. «Спелая слива». «Серебряная нить». Звучало дорого и непрактично. Как раз в её вкусе. — Деньги Эрвин даст, конечно, — поспешно добавила она. — Передам, — сказал я просто. Всё равно эта ведьма вечно что-то шьёт. Пусть займётся делом. Я уже хотел развернуться и уйти, но Ангелина снова заговорила, тише. — И... передайте ей, пожалуйста, что... что я жду то платье, что она обещала. И... что я по ней скучаю. Она произнесла это последнее так тихо, что я почти не расслышал. Но смысл был ясен. Это было не о платье. Это было о чём-то другом. О том, что они помирились. Или начали. Я снова коротко кивнул, уже поворачиваясь. — Передам. И пошёл дальше по коридору, оставив её стоять. В голове уже складывался список: проверить закупку кровельных материалов, «спелая слива», «серебряная нить», доложить Эрвину о поставщиках лекарств, передать Лилит про платья и про её ебаную тоску. Проверив ещё пару комнат и оставив пару замечаний насчёт криво положенного плинтуса, я направился обратно. В голове крутился этот дурацкий заказ. « спелая слива». Где она, интересно, вообще такую ткань найдёт в этих стенах? Придётся, наверное, снова ехать в город. Чёрт. Я зашёл в нашу комнату. Лилит сидела на полу, скрестив ноги, и что-то зашивала на ковре. Голова была опущена, чёрные волосы падали на лицо. Салем спала рядом. Я остановился в дверях, глядя на неё. — Я что, неясно выразился? — спросил я ровным тоном. Она вздрогнула и подняла голову. Глаза сегодня были цвета спокойного леса. Выжидающие. — Насчёт чего? — Насчёт «лежать и восстанавливаться». Или «спать», если ты забыла. Сидеть на полу и шить — это не восстановление. Это идиотизм. Она хмыкнула, откладывая иглу. — Я почти закончила. И чувствую себя нормально. — Не нормально, — парировал я, подходя ближе. — Ты еле ноги волочила. А теперь сидишь, скрючившись. Это неэффективно. Ты только затянешь процесс. Ложись. Сейчас. Она посмотрела на меня с тем самым вызовом в глазах, но я видел и усталость в уголках её глаз, и лёгкую бледность. Она выдыхалась. — Ладно, ладно, — сдалась она, с неохотой поднимаясь. — Ты прав. Ты вообще знаешь какого это? Знаешь как бесит, когда ты прав. — Привыкай, — я проследил, чтобы она добралась до кровати и легла, а не присела на край. — И спи. А не смотри в потолок. — Приказ, капитан? — спросила она, уже закрывая глаза, но с той самой, едва уловимой ухмылкой. — Приказ. Я постоял ещё мгновение, убедившись, что её дыхание выравнивается. Потом подошёл к столу, чтобы разобрать бумаги. Список дел в голове пополнился: найти в городе дурацкую ткань «слепой сливы». Куда я себя сука затянул?

***

Я сидел за столом, пытаясь вникнуть в отчёт о расходе провизии, когда из спальни донёсся её голос. Не громкий, но чёткий, пропитанный раздражением. — Леви! Я отложил перо. По тону было ясно — ничего экстренного. — Что? — крикнул я в ответ, не двигаясь с места. — Я не могу уснуть! Я вздохнул, потирая переносицу. Конечно, не может. Потому что вместо того чтобы спать, она пялилась в потолок и о чём-то думала. Всегда так. — Считай овец, — бросил я через стену, возвращаясь к отчёту. — Не помогает! — её голос стал громче и капризнее. — Они все чёрные и с твоим ехидным лицом! Уголок моего рта дёрнулся. Чёрные овцы с моим лицом. Это было… даже забавно. — Выключи свет и перестань думать, — посоветовал я без особой надежды. — Мозг не выключается! — почти взвыла она. — Он гоняет по кругу формулу токсина Ханджи, потом переключается на оттенок «спелой сливы», потом вспоминает, что я забыла проверить температуру у того новобранца с воспалением лёгких! Я отодвинул стул и направился в спальню. Она лежала, уставившись в потолок, её лицо было искажено маской глубочайшего недовольства. При моём появлении она перевела на меня взгляд, полный немого обвинения. — Ну? — спросил я, словно это я был виноват в её бессоннице. Я подошёл к кровати, сел на край и, не говоря ни слова, положил ладонь ей на лоб. Кожа была прохладной. Лихорадки не было. Просто её чёртов мозг снова устроил саботаж. — Двигайся, — приказал я. Она с неохотой подвинулась, освобождая место. Я лёг рядом, на свою сторону, лицом к ней. — Что ты делаешь? — удивилась она. — Если ты не можешь заставить свой мозг замолчать, пусть хотя бы твоё тело успокоится. Лежи смирно. Дыши ровно. И не говори ни слова. Воцарилась тишина. Я лежал, глядя в стену, и чувствовал, как она рядом пытается дышать «ровно», как я велел. Через несколько минут её дыхание наконец начало становиться глубже и медленнее. Напряжение постепенно уходило из матраса. — Леви? — её голос прозвучал уже сонно, почти шёпотом. — Что? — ответил я, не оборачиваясь. — Спасибо. Я не ответил. Просто продолжал лежать, пока её дыхание окончательно не выровнялось и не стало тихим и ровным. Только тогда я осторожно поднялся, накрыл её одеялом повыше и вышел обратно в кабинет.

***

Свет лампы уже казался слишком ярким, цифры в отчётах о расходе провизии поплыли перед глазами. Глубокой ночью тишина в штабе была абсолютной, нарушаемой лишь скрипом моего пера и ровным дыханием Лилит из спальни. Я потянулся к кружке — чай давно остыл. Чёрт. Пора закругляться. Именно в этот момент Салем, дремавшая у ног Лилит, резко подняла голову. Жёлтые глаза сузились, уши насторожились. Тихий, низкий рык вырвался из её глотки. Она встала, шерсть на загривке встала дыбом, и она уставилась на стену, выходящую во двор. Ледяная волна адреналина ударила мне в кровь. Усталость как рукой сняло. Животные чувствуют опасность раньше людей. Всегда. Я замер, вслушиваясь в тишину. Ничего. Только бешеный стук собственного сердца. И тут... Сначала — глухой, нарастающий гул. Как будто под землёй просыпался гигантский зверь. Стол под моими руками задрожал. Кружка с чаем упала на пол, разбившись с оглушительным треском. — Леви?! — крик Лилит из спальни. Я уже был на ногах, клинки в руках — даже не помня, как я их достал. — Не двигайся! — рявкнул я в её сторону, но было поздно. Стена кабинета, та самая, что выходила во двор, вздулась, как картон, и с грохотом, оглушившим на секунду всё сознание, рухнула внутрь. Сквозь облако пыли и летящих обломков в проёме показался он. Огромный, обезличенный, сделанный из того же кошмара, что и все они. Титанический череп, пустые глазницы, направленные прямо на меня. На неё. Райнер. Мысль пронеслась молнией, холодной и ясной. Не случайный прорыв. Целенаправленный удар. По штабу. По Эрвину. По нам. Я не думал. Я действовал. Бросок вперёд, отталкиваясь от обломков, чтобы встретить его, отвлечь, оттянуть на себя. Чтобы дать ей секунды. Чтобы дать другим секунды. — Лилит, уходи! — крикнул я, но в грохоте рушащегося здания вряд ли кто-то услышал. Я рванул вперёд, отталкиваясь от обломков, чтобы отвлечь удар на себя. В голове — единственная мысль: «ОТВЛЕЧЬ. ЗАДЕРЖАТЬ». И тут воздух изменился. Он не просто сгустился от пыли. Он стал тяжёлым, густым, как смола. Морозным. Запах пыли и разрушения перебило чем-то острым, древним, пахнущим остывшей золой и могильным холодом. Я видел, как Райнер-титан занёс кулак, чтобы добить разрушенную стену, обрушить на нас всё здание. Но его движение вдруг замедлилось, словно он увяз в невидимой трясине. И тогда я увидел её. Лилит стояла среди обломков нашей комнаты, не убегая, не пригибаясь. Её поза была неестественно прямой, руки опущены, но пальцы сжаты в белые от напряжения кулаки. Её глаза… чёрт возьми, её глаза. Они не просто поменяли цвет. Они стали абсолютно чёрными, бездонными, как сама ночь, и из них струился тот самый, леденящий мрак, что наполнял комнату. Она не произносила заклинаний. Не жестикулировала. Она просто СМОТРЕЛА на титана. И от её взгляда воздух вокруг его массивного тела начинал мерцать, искажаться. Из груды обломков у её ног, из-под развороченного пола, начали выползать ТЕНИ. Не просто тени от разрухи. Это были сгустки тьмы, принимающие уродливые, изломанные формы. Они шипели, словно раскалённый металл опускают в воду, и кидались на гигантскую ногу титана, впиваясь в плоть, которая тут же начинала чернеть и рассыпаться в прах. Это была не магия исцеления. Это была магия уничтожения. Древняя, грязная, некромантия в её самом примитивном и смертоносном проявлении. Она выжигала его плоть самой смертью. Райнер издал оглушительный рёв — но это был уже не рёв атаки, а рёв боли и ярости. Он затопал, пытаясь стряхнуть этих тварей, но они липли к нему, как смола, разъедая его с невероятной скоростью. Я воспользовался моментом. Бросок вперёд, клинки вонзились в ахиллово сухожиление. Сталь встретила сопротивление, но плоть уже была ослаблена её проклятой магией. Сухожилие лопнуло с влажным хрустом. Титана рухнул на колено, его масса обрушила ещё один участок стены. Я отскочил, переводя дух. Взгляд скользнул по Лилит. Она стояла всё так же неподвижно, но по её лицу струилась кровь из носа, а губы посинели. Она платила цену. Высокую. — Хватит! — крикнул я ей. — Держи его! Остальное — моя работа! Она не слышала меня, не отводя своего чёрного, бездонного взгляда от титана. Тени продолжали своё дело, сковывая его, разъедая. Она дала мне окно. Теперь мне нужно было им воспользоваться. Чтобы отрезать эту сволочь от его товарищей. Я рванул вперёд, целясь в шею. Клинки должны были вонзиться в затылок, выковырять оттуда этого ублюдка. Конец всему этому пиздецу. Прямо сейчас. Но Райнер, корчась от боли, которую ему причиняли тени Лилит, сделал нечто иное. Он не стал контратаковать. Вместо этого его гигантская рука с размаху врезалась в основание ближайшей стены, обрушив на нас новый ливень обломков. Это был не удар по нам. Это была дымовая завеса. Тактика отступления. — Чёрт! — я отскочил, прикрывая голову от падающих камней. Сквозь пыль и грохот я увидел, как его повреждённая, тлеющая фигура рванула прочь, в сторону внешней стены. Он не побежал — он почти пополз, волоча разъеденную ногу, но с чудовищной скоростью. Он жертвовал всем, лишь бы убраться отсюда. Я сделал рывок, чтобы преследовать, но в этот момент снаружи донёсся новый, оглушительный рёв. Не Райнера. Бертольд. Сигнал. Предупреждение. Или прикрытие. Я замер на мгновение, оценивая ситуацию. Преследовать одного раненого титана в ночи, оставив Лилит одну в разрушенном здании, пока его напарник где-то рядом? Это был бы идиотский поступок. Я с силой выдохнул, вкладывая в этот выдох всю свою ярость и раздражение. Он уходил. Снова. Прямо у нас из-под носа. Я повернулся, отступая назад, к тому месту, где осталась Лилит. Преследование было бессмысленным. Сейчас главным было выжить. Оценить урон. Найти выживших. И понять, какого чёрта только что произошло. Я повернулся, отступая назад, к тому месту, где осталась Лилит. Сквозь осевшую пыль я увидел её. Она всё ещё стояла, но её поза была неестественной, колени подгибались. Её чёрные, бездонные глаза медленно возвращались к своему обычному зелёному цвету, но в них не было осознанности — только пустота и боль. — Лилит... — начал я, делая шаг к ней. Но она не услышала. Её глаза закатились, и она рухнула на пол как подкошенная, беззвучно, словно всё напряжение, вся та адская энергия, что она высвободила, вышла из неё разом, оставив только хрупкую, беззащитную оболочку. — Чёрт! Я был рядом за два прыжка, отбросив клинки. Опустился на колени, перевернул её на спину. Кровь из носа текла по её подбородку, кожа была ледяной и смертельно бледной. Пульс на шее прощупывался — слабый, нитевидный, но был. Рядом с ней сидела Салем и тихо, жалобно скулила, тычась мордой в её неподвижную руку. Я сорвал с себя мундир, свернул его и подсунул под её голову. Руки сами потянулись проверить, нет ли переломов, не задет ли позвоночник. — Держись, Ведьма, — прошипел я, не зная, слышит ли она. — Всё. Всё кончено. Но это была ложь. Всё только начиналось. А она лежала здесь, снова сломанная, на этот раз — её же собственной силой. И мне снова приходилось собирать её по кускам. Я сидел на корточках рядом с бездвужной Лилит, одной рукой прижимая свёрнутый мундир к её голове, другой проверяя пульс. Салем выла, зализывая окровавленную щеку хозяйки. Воздух был густым от пыли и запаха гари. И сквозь этот адский грохот — первые крики, первые шаги. — Леви! Эрвин. Он пробивался через завал, его мундир был в пыли, но голос — твёрдый, как сталь. За ним, цепляясь за его руку, бежала Ангелина, её лицо было искажено ужасом. — Райнер, — выдохнул я, не отрывая взгляда от Лилит. — Сбежал. Она... её магия. Эрвин молча кивнул, его единственный глаз за долю секунды оценил ситуацию: руины, меня, отключившуюся Лилит. — Ханджи! Сюда! — его команда прозвучала над хаосом. Спустя мгновение из-под обломков вынырнула Ханджи, её очки были криво надвинуты на нос, а в руках она сжимала, чёрт побери, пробирку с чем-то дымящимся. — О, Господи! Лилит! Что случилось?! Данные! Мне нужны данные! — Заткнись и помоги, — рыкнул я, но её появление означало, что медицинская помощь уже мчится. И тогда, сквозь дым, появились они. Ханна, та самая девушка, которую мы вытащили из ада вместе с Лилит и Ангелиной. Она была бледна как полотно, дрожала, но в её глазах был не парализующий страх, а решимость. И она не была одна. Жан, его лицо было испачкано сажей, крепко держал её за руку, как влюбленный, как товарищ, который не даст упасть. — Капитан! — крикнул Жан, его взгляд скользнул по Лилит, и его челюсть сжалась. — Южное крыло частично обрушено. Мы эвакуируем раненых в столовую. Микаса и Эрен организуют периметр. Он отдавал отчёт чётко, по-солдатски, но его рука всё так же сжимала руку Ханны, и она, казалось, черпала в этом жесте силы, чтобы не поддаться панике. — Ханна, — тихо сказала Ангелина, отпуская руку Эрвина и подходя к подруге. — Всё в порядке? Ханна лишь кивнула, не в силах вымолвить слова, но её пальцы ответили на сжатие Жана. В этот момент двор штаба начал заполняться людьми. Не хаотичной толпой, а структурированным хаосом Разведкорпуса. Солдаты, многие в одних подштанниках, с окровавленными лицами, уже формировали бригады по расчистке завалов. Слышались голоса старших по званию, отдающих приказы. Кто-то уже тащил носилки. Всё это произошло за какие-то минуты. От абсолютной тишины ночи — к руинам, крикам, и вот теперь — к первому, рождённому болью и дисциплиной, порядку. Я смотрел на это, одной рукой всё ещё прижимая свою куртку к голове Лилит, а другой сжимая рукоять клинка. Они все были здесь. Весь этот ебучий, искалеченный, но всё ещё держащийся корпус. И он уже начинал зализывать раны. — Леви, — голос Эрвина вернул меня к реальности. — Мы перенесём её в лазарет. Ханджи, подготовь всё необходимое. Ангелина, помоги Ханджи. Жан, сто четвертый отряд зачищает сектор Б. — Его взгляд упал на меня. — А ты... Останешься с ней. Это не был приказ. Это была констатация факта. Моё место сейчас было здесь, с ней. Пока они восстанавливали штаб, моей задачей было обеспечить, чтобы его лучший врач выжил. Я кивнул, коротко и резко. Салем прижалась ко мне, её скулеж сменился тихим, тревожным ворчанием. Я не сводил глаз с бледного лица Лилит, слушая, как вокруг нас кипит работа по спасению того, кто ещё может спасти всех нас. Я стоял, прислонившись к стене, когда её тело на койке внезапно напряглось, как струна. Ещё до того, как её глаза открылись, из её горла вырвался звук — низкий, хриплый, нечеловеческий вопль, словно внутри неё рвался на свободу демон. Салем взвыла в унисон. Глаза Лилит открылись. Они были дикими, пустыми, налитыми темнотой. Но всего на секунду. Потом в них щёлкнуло осознание. Она резко села, игнорируя головокружение, которое должно было сбить с ног кого угодно. Её взгляд, острый и ясный, пронзил хаос лазарета, сканируя, оценивая, сортируя. — Ханджи! — её голос, хриплый от крика, прозвучал с непривычной командной властью. — Отчёт! Сколько раненых? Тяжелых? Какие потери? Ханджи, ошарашенная, заморгала.— Э-э… предварительно… около тридцати, семь в критическом… Лилит уже соскальзывала с койки, её ноги подкосились, но она схватилась за спинку, чтобы удержаться. Она потянулась к стулу, где висел её белый халат, накинула его на плечи. Движения были резкими, точными, несмотря на дрожь в пальцах. Она прошла мимо меня, и тут её маршрут изменился. Она резко развернулась, подошла ко мне вплотную, схватила за отворот моей рубашки, притянула к себе и жёстко, почти грубо, прижалась губами к моим. Поцелуй был коротким, влажным и полным невысказанной ярости, страха и чего-то ещё, чему не было имени. Она оторвалась, её зелёные глаза горели холодным огнём, и она прошипела прямо мне в губы, так, чтобы слышал только я. — Я же говорила, что строю что-то масштабное. Затем она отпустила меня, развернулась и пошла прочь, к первому тяжелораненому, её голос уже резал воздух, отдавая чёткие указания медсёстрам. Я остался стоять, прикоснувшись пальцами к губам, на которых осталось эхо её поцелуя и вкус крови. «Я строю что-то масштабное». Не «мы». «Я». И в этом «я» была вся она — её воля, её сила, её проклятый, несгибаемый дух. Она была ранена, истощена, едва держалась на ногах. Но она уже вернулась в строй. Потому что её корпус, её люди, нуждались в ней. И наблюдая, как она командует в разрушенном лазарете, я понял, что она строила не только его. Она отстраивала и себя. Новую. Более сильную. Более опасную. И, чёрт возьми, я не мог не восхищаться этим зрелищем, даже если оно стоило ей последних сил. Движения резкие, но точные. Голос хриплый, но каждое слово долетает до адресата. Она отдавала команды, накладывала швы, вводила стимуляторы — всё это с той же ледяной собранностью, с какой делала все операции до этого. Только сейчас эта собранность была натянута, как струна, и я видел, как дрожат её пальцы, когда она думает, что никто не видит. Салем следовала за ней по пятам, как тень, изредка тихо поскуливая, будто чувствуя, какая цена заплачена за это возвращение к жизни. Ко мне подошёл Эрвин. Его взгляд скользнул по Лилит, затем вернулся ко мне. — Как она? — В строю, — коротко ответил я. Больше ничего говорить не требовалось. Эрвин кивнул, его лицо было усталым, но удовлетворённым. Удовлетворённым тем, что механизм работает. Что его лучший инструмент, хоть и повреждённый, всё ещё функционирует. — Райнер ушёл. Но мы получили данные. Цена высока, но... — Но мы живы, — закончил я за него. — Пока. Мы оба смотрели, как Лилит склоняется над очередным раненым, её чёрные волосы выбиваются из-под белого халата. Она была воплощением этой мысли. Пока мы живы, мы будем бороться. Внезапно её колени подкосились. Она схватилась за край стола, чтобы удержаться, и на секунду её маска командира дрогнула, обнажив чистую, животную усталость. Но лишь на секунду. Она сделала глубокий вдох, выпрямилась и снова погрузилась в работу. Я отлично понимал это чувство. Когда ты на грани, но не можешь остановиться, потому что, если остановишься, всё рухнет. И ты вместе с ним. — Я остаюсь здесь, — сказал я Эрвину, не как просьбу, а как констатацию. — Я знал, что ты так скажешь, — он хмыкнул и ушёл, чтобы продолжать управлять этим адским карнавалом. Я так и остался у стены, наблюдая за ней. Моя задача была проста: следить, чтобы эта упрямая ведьма не упала замертво на своём посту. А если упадёт — быть рядом, чтобы поднять. Всё остальное могло подождать.

***

Часы сливались в одно пятно. Крики стихали, сменяясь стонами, а потом и просто тяжелым дыханием. Воздух в лазарете густел от запаха крови, антисептика и пота. Лилит не останавливалась ни на секунду. Она перемещалась между койками, ее белый халат давно покрылся алыми и коричневыми пятнами. Руки двигались автоматически — наложить шов, ввести обезболивающее, перевязать, проверить пульс. Ее лицо было маской сосредоточенности, но я видел тени под глазами, глубже, чем обычно, и болезненную бледность. Но она не сбавляла темп. Ни с одним из раненых. Ни с одним. Когда Ханджи, с красными от бессонницы глазами, попыталась вколоть стимулятор себе, Лилит одним движением выхватила шприц. — Ты мне нужна в сознании, а не в коме, — ее голос был хриплым, но твердым. — Иди, поспи час. Это приказ. Она отдавала приказы медсестрам, солдатам, которые помогали переносить раненых. Ее авторитет в эти часы был абсолютен. Ее слово было законом. И все подчинялись. Потому что видели — она выжимала из себя все до последней капли, чтобы спасти каждого. Каждого. Когда рассвело, последнего раненого, молодого кадета с проникающим ранением в грудь, вынесли из лазарета в палату для дальнейшего наблюдения. Он был жив. Как и все остальные. Все, кого можно было спасти в этих условиях, были спасены. В лазарете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием самого медперсонала. Ханджи спала, свалившись на сложенные мешки с бинтами. Другие медики сидели на полу, прислонившись к стенам, с пустыми взглядами. Лилит стояла посреди этого затишья. Она медленно обвела взглядом пустующие теперь койки, залитые кровью полы, груды использованных бинтов. Ее плечи опустились. Вся напряжение, вся ярость, вся воля, что держали ее на ногах все эти часы, разом ушли. Она пошатнулась. Я был рядом в два шага. Не дал ей упасть. Просто подставил плечо, чтобы она могла опереться. Она не сказала ни слова. Просто прислонилась ко мне лбом, ее тело дрожало от изнеможения. Ее пальцы вцепились в мой рукав, судорожно, будто боясь, что земля уйдет из-под ног. Мы стояли так посреди разрухи, которую она только что победила. Она спасла их всех. Ценой себя. — Всё, — я сказал тихо. — Всё кончено. Ты сделала всё возможное. Она лишь глубже уткнулась лбом в мое плечо. Ответом была только тишина и дрожь, пронзавшая её измученное тело. Дрожь стала сильнее, переходя в судороги истощения. — Всё, — повторил я, уже понимая, что это не просто усталость. Это был отказ. Тело, выжатое досуха её же волей, теперь мстило ей. — Довольно. Я попытался взять её на руки, но в этот момент её ноги окончательно подкосились. Не просто подкосились — они перестали слушаться. Она рухнула вперёд, как подкошенная, и только мои руки, обхватившие её, не дали ей удариться головой о окровавленный пол. Она была без сознания. Не просто спящая. Отключённая. Мёртвенно-бледная, с синевой под глазами. Вес её тела был жалким и пугающе лёгким. — Ханджи! — мой голос прозвучал резко, нарушая зыбкую тишину лазарета. Ханджи вздрогнула и подняла голову от мешков с бинтами. Увидев Лилит в моих руках, её лицо исказилось ужасом. — Энергетический коллапс! — выдохнула она, срываясь с места. — Нужно капельное питание, стимуляторы сердечной деятельности! Я уже нёс Лилит к единственной свободной, чистой койке в углу. Салем бежала рядом, издавая тихие, похожие на плач звуки. Мы уложили её. Её тело было обмякшим, безвольным. Такое я уже видел. В той палате, после того как её нашли. Только тогда её сломали другие. А сейчас она сломала себя сама. Я стоял над ней, сжимая кулаки, пока Ханджи и очнувшиеся медсёстры суетились вокруг, вводя растворы, подключая капельницы. Всё, что я мог сделать — это наблюдать. Снова. Она спасла всех. Каждого чёртова солдата в этом штабе. И заплатила за это своей последней крупицей сил. Я посмотрел на её лицо, на котором не осталось и следа той ярости и воли, что горели в нём всего час назад. Теперь это была просто маска измождения. Чёрт. Она действительно строила что-то масштабное. Себя. И этот чёртов проект едва не закончился катастрофой. Снова. Лилит. Я открыла глаза. Тело ломило, но мысли были ясными. Леви сидел в углу, его поза выдавала готовность к действию. — Леви. — Что? — он тут же поднял голову. — Нужно, чтобы Хистория распорядилась прислать сюда строителей. Не армейских, а тех, кто знает толк в укреплениях. И чтобы нашла нам другое место — старую крепость или что-то подобное, куда можно будет уйти, если снова нападут. Он медленно подошёл к койке, изучая моё лицо. — Думаешь, они вернутся? — Райнер пришёл конкретно за мной и Ангелиной. Он знает, что мы ведьмы и не от мира сего. Они не остановятся. Нынешнее состояние штаба нас не спасёт. Леви кивнул, его взгляд стал холодным и расчётливым. — Хистория уже королева. Официальный запрос от Эрвина может идти неделями через бюрократию. — Поэтому нужно, чтобы она отдала неофициальный приказ своим людям. Сейчас. Пока правительство не опомнилось после штурма. А здесь пусть останется Майк — он проконтролирует, чтобы работы вели хорошо, без воровства и халтуры. Тонкие морщинки у глаз Леви выдавали одобрение. — Закариас будет в восторге от новой должности. — Его голос был сухим. — Договорюсь с Эрвином, чтобы доставили Хисторию под предлогом инспекции повреждений. Он развернулся к выходу, но я добавила. — И скажи Майку, что это моя просьба. Чтобы он остался главным по этой стройке. Леви лишь коротко кивнул, уже выходя из палаты. Его плечи были напряжены — он понимал срочность. Мы не могли позволить себе ещё один такой проёб.

***

Спустя три дня я стояла у окна в кабинете Эрвина, опираясь о подоконник. Тело всё ещё ныло, но я могла ходить. Во дворе кипела работа: солдаты разбирали завалы, грузили обломки на повозки. Среди них, с невозмутимым видом, командовал Майк. Он коротко указывал, куда складывать брёвна, и его одного взгляда хватало, чтобы работа ускорилась. — Они здесь, — сказал Леви, стоя рядом. Я кивнула, не отрывая взгляда от ворот. Въехала неприметная карета в сопровождении всего двух гвардейцев. Дверь открылась, и вышла она. Хистория. Не девочка из 104-го отряда, а королева. Простое тёмное платье, собранные волосы, прямой стан. Но во взгляде была та самая сталь, которую я помнила. Мы спустились в кабинет Эрвина. Он встретил её у двери, склонив голову. — Ваше Величество. — Командир, — её голос был ровным, но не холодным. — Капитан. Доктор Морвейн. — Она кивнула нам, и её взгляд на мгновение задержался на мне. «Я помню нашу последнюю встречу», — говорил этот взгляд. — Мы благодарны, что Вы нашли время, — начал Эрвин. — Время — это то, чего у нас меньше всего, — мягко прервала его Хистория. Она обвела взглядом кабинет, следы разрушения были видны и здесь. — Я вижу масштаб. И я знаю, кто был нападающим. — Она перевела взгляд на меня. — Леви в общих чертах изложил вашу просьбу. Но я хочу услышать всё от тебя Лилит. Я сделала шаг вперёд. — Штаб не восстановить силами солдат. Нам нужны профессиональные строители, которые возведут не просто стены, а укрепления. И нам нужно запасное место. Если они придут снова, мы должны иметь куда отступить, чтобы перегруппироваться. Хистория слушала, не двигаясь. — У меня есть списки проверенных мастеров, лояльных трону, — сказала она после паузы. — Они будут здесь завтра. Что касается места… — Она взглянула на Эрвина. — В сорока километрах к северу есть заброшенный лагерь Утгард. Он на утёсе, с колодцем и складами. Его можно восстановить. — Это риск для Вас, Ваше Величество, — тихо сказал Эрвин. — Неофициальная помощь Разведкорпусу… — Командир, — она посмотрела на него, и в её глазах вспыхнул огонь, тот самый, что был у девушки, кричавшей, что будет бороться. — Они атаковали мою территорию. Моих людей. Мою подругу. Это не помощь. Это обязанность короны. — Она повернулась ко мне. — Майк Закер остаётся здесь контролировать работы? — Да, — кивнул Леви. — Если ты не против. — Я не против. Его присутствие гарантирует, что всё будет сделано как следует. — Она сделала шаг ко мне. — Лилит... Я помню твой… вклад. И я верю твоему суждению. Строители будут завтра. Распоряжение по Утгарду будет подписано сегодня. — Она повернулась, чтобы уйти, но на прощание бросила.— И, пожалуйста, просто Хистория. Для вас. Всегда. Когда дверь закрылась, в кабинете повисла тишина. — Ну что, — сухо нарушил её Леви. — Похоже, у нас теперь есть королевский строительный отряд. — Он посмотрел в окно на Майка. — Думаю, он уже составил график работ. Я тоже смотрела во двор. Впервые за эти дни в груди затеплилась не надежда — это слово было слишком громким, — но уверенность. Мы сделали первый шаг. Мы перестали просто выживать. Мы начали готовиться к войне. Я невольно улыбнулась самой себе.

***

Спустя час после отъезда Хистории мы остались в кабинете Эрвина втроём. Командир сидел за столом, сдвинув в сторону кипы отчётов. Леви, как обычно, стоял у окна, наблюдая за работой во дворе. Эрвин провёл рукой по лицу, и в этот момент он выглядел не как беспристрастный командир, а просто как уставший мужчина, чей дом едва не разрушили. — Хорошо, — он вздохнул и посмотрел на меня. — Лилит. Ты была права насчёт штурма. И права, что нужно было звать Хисторию. Скажи честно... что нам делать дальше? Я чувствую, ты видишь дальше многих из нас в этом вопросе. Его тон был тёплым, доверительным. Почти семейным. Леви, не поворачиваясь, слегка наклонил голову, прислушиваясь. Я облокотилась о спинку стула, чувствуя, как усталость всё ещё тянет кости. — Эрвин, — начала я мягко. — Райнер пришёл не за Эреном. Он пришёл за нами с Ангелиной. Они знают, кто мы. И для них мы — или угроза, или ключ к чему-то. Они не остановятся. Я сделала паузу, давая ему осознать это. — Все эти месяцы мы зализывали раны и пытались просто выстоять. Но этот штурм... он поставил точку. Эпоха выживания закончилась. — Я выпрямилась, и голос мой зазвучал твёрже. — Пора готовиться к войне. По-настоящему. Так, будто она начнётся завтра. Эрвин закрыл глаз на мгновение, потом кивнул.— Ты права. Мы отступали достаточно долго. — Он посмотрел на Леви. — Ты что скажешь Леви? Леви наконец повернулся от окна. — Она права. Пора перестать ныть и начать ковать броню. Пока враг не пришёл с молотом. — Тогда начинаем. С сегодняшнего дня, — Эрвин отодвинул стул и встал. — Леви, ты отвечаешь за ускоренную боевую подготовку. Лилит, я прошу тебя составить план. Что именно нам нужно, помимо стен и убежища. Оружие, тактика, всё, что приходит тебе в голову. Он сделал паузу, глядя на нас обоих, и в его взгляде появилась тень усталой нежности. — И ещё кое-что. Хистория упомянула старый заброшенный лагерь разведкорпуса в лесу, ближе к Утгарду. Там есть несколько домиков, рассчитанных на четверых. Я думаю... нам всем стоит перебраться туда. По крайней мере, на время ремонта здесь. — Его взгляд скользнул между мной и Леви, затем в сторону двери, за которой оставалась Ангелина. — Мы будем ближе друг к другу. И в случае чего... сможем прикрыть спины. Воцарилась короткая тишина. Идея была более чем прозрачна. Он предлагал нам всем — ему с Ангелиной, мне с Леви — поселиться по соседству. Не как командир, а как человек, пытающийся сохранить то немногое, что у него осталось. Леви хмыкнул, подняв бровь.— Домики на четверых? Надеюсь, там нет клопов. — Я лично проверю на наличие клопов, — сухо парировала я, но внутри что-то ёкнуло. Это было правильное решение. Стратегически и... по-человечески. — Значит, решено, — Эрвин с лёгкой улыбкой развёл руками. — Готовимся к войне и переезжаем. Ближе к лесу и друг к другу. Отряд поселим чуть дальше от нас. Я хочу посмотреть как они будут справляться. Леви первым нарушил паузу, его голос был ровным, но в нём сквозило лёгкое, почти неощутимое одобрение. — Ладно. Ближе к лесу — значит, дальше от любопытных глаз и правительственных крыс. Логично. — Он бросил на меня короткий взгляд. — Если, конечно, наша ведьма не против такого соседства. Я почувствовала, как углы моих губ сами собой потянулись вверх. Мысль о том, чтобы оказаться в тесном, почти домашнем соседстве с Леви, Эрвином и Ангелиной, была одновременно пугающей и невероятно притягательной. Это был шаг в неизвестность, но шаг, сделанный вместе. — Я не против, — сказала я спокойно. — При условии, что в домике будет хорошее освещение для шитья и место для Салем. — Условия приняты, — Эрвин кивнул, и в его глазах вспыхнула та самая искра.

***

Переезд в старый лагерь под Утгардом занял несколько дней. Это место, скрытое в гуще леса на вершине утёса, и вправду оказалось неплохим убежищем. Небольшая группа каменных домиков, полузаросших мхом, с колодцем и заброшенными складами. Вид с обрыва открывался на бескрайние леса, и воздух пах хвоей и свободой. Наш «квартал» состоял из двух смежных домиков, соединённых небольшим крытым переходом. В одном поселились я с Леви, в другом — Эрвин с Ангелиной. Это было странно — иметь такие чёткие, почти семейные границы в этом хаосе. Первый вечер на новом месте. Я стояла на пороге нашего нового жилища, глядя, как Леви с присущей ему педантичностью расставляет мебель — ту немногочисленную, что удалось спасти и перевезти. Наша кровать, слава богам, уцелела. Он водрузил её в углу, подальше от окна, «для тактической безопасности», и теперь проверял устойчивость. — Ну что? — спросил он, закончив инспекцию и вытирая руки о платок. — Проходит проверку? Я вошла внутрь. Пахло старым деревом, дымом от камина и чистотой, которую Леви, без сомнения, уже успел навести. На столе стояла зажжённая лампа, отбрасывая тёплый свет на стены. — Покажет ночь, — уклончиво ответила я, подходя к окну и глядя на огонёк в домике напротив. Там, за занавеской, мелькали тени — Эрвин и Ангелина обустраивались. Леви подошёл ко мне сзади, его руки обхватили мои бёдра, а подбородок упёрся в макушку. Это было простое, почти инстинктивное прикосновение, лишённое привычной напряжённости. Просто тихий момент покоя. — Смотри, не привыкай, — пробормотал он в мои волосы. — Как только штаб отремонтируют, вернёмся. — А может, и нет, — так же тихо ответила я, закрывая глаза и ощущая тепло его тела. Может, этот лес, этот утёс, это странное соседство — это и есть тот самый кусочек мира, за который мы сражаемся. Он не ответил, просто держал меня, и мы молча смотрели на тёмный лес и далёкие звёзды. Впервые за долгое время воздух вокруг не был пропитан страхом или ожиданием атаки. В нём была лишь хрупкая, зыбкая надежда. Надежда на то, что даже в аду можно найти свой уголок.

***

Утро началось с привычного ритуала. Леви встал на рассвете, и я, как обычно, притворялась спящей, наблюдая сквозь ресницы, как он с безупречной аккуратностью застилает свою половину кровати. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву за окном, отбрасывал на стены двигающиеся тени. Салем, услышав его движения, тут же спрыгнула с подушки и принялась нетерпеливо вилять хвостом. — Пошли, волчица. Проверим периметр, — тихо бросил он ей, натягивая тренировочную куртку. — Сегодня твоя очередь вести. Когда они вышли — он с привычной бесшумной уверенностью, она — пушистой тенью, виляющей у его ног, — я поднялась и подошла к новому зеркалу. Отражение смотрело на меня спокойными глазами. Шрам на ноге побледнел, превратившись в часть моей истории. После зарядки я вышла из домика. Лагерь просыпался, но здесь, в нашей отдаленной части утёса, было тихо. 104-й отряд поселился чуть ниже по склону, ближе к тренировочным площадкам, что давало нам необходимое уединение. Из домика напротив вышла Ангелина с двумя кружками в руках. — Не могла уснуть, — сказала она, протягивая мне одну. — Тебе — двойной эспрессо, как ты любишь. Себе — успокаивающий чай. Мы сели на бревно у общего кострища. Кофе был идеально крепким, таким, каким его умел делать только Эрвин. — Он оставил его для тебя на плите, — улыбнулась Ангелина, следуя за моим взглядом. — Говорит, ты не человек без утреннего кофе. — А твой чай пахнет мятой и лавандой, — заметила я. —Эрвин собрал их вчера на опушке. Говорит, для нервов полезно. Мы пили наши напитки, наслаждаясь тишиной. Издали доносились голоса 104-го отряда — Жан отдавал какие-то распоряжения, слышался смех Саши. Но здесь, наверху, был наш собственный, отдельный мир. Из чащи вернулись Леви и Салем. На его ботинках блестела роса, а шерсть Салем была усыпана лесным сором. — Всё спокойно, — доложил он, останавливаясь перед нами. Его взгляд скользнул по кружке в моих руках. — Кофе холодный. — Я люблю холодный эспрессо, — парировала я, поднимаясь ему навстречу. Он фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Его рука легла мне на талию, жестокий и уверенный. — Иди оденься, Ведьма. Сегодня холодно. В этот момент из командного барака вышел Эрвин. Увидев Ангелину, его лицо смягчилось. Он подошёл и взял её кружку, чтобы сделать глоток. — Спится плохо? — тихо спросил он её. — Лучше, когда знаю, что ты рядом, — так же тихо ответила она. Мы стояли вчетвером в утреннем лесу — две пары, нашедшие друг в друге опору в этом хаотичном мире. Леви не отпускал мою талию, а Эрвин не сводил глаз с Ангелины. — Пойдём, — сказал Леви на ухо мне. — Пока эти два воркуют, мы пойдем позавтракаем. Я кивнула, бросая последний взгляд на Ангелину. Она поймала мой взгляд и чуть заметно улыбнулась. В этом уединённом уголке леса, вдали от посторонних глаз, мы все обрели нечто большее, чем просто убежище. Мы обрели дом. Мы пошли по тропинке к нашему дому. В воздухе витала та странная лёгкость, которая появляется между нами в редкие спокойные моменты. Идя рядом, я почувствовала внезапный прилив озорства. Чуть подпрыгнув, я легонько шлёпнула его пяткой по заднице. — Не отставай, капитан! — рассмеялась я, тут же схватившись за его плечо для равновесия. В следующее мгновение мир перевернулся. Он с молниеносной реакцией подхватил меня и перекинул через плечо. — Леви! — взвизгнула я от неожиданности, но смех снова вырвался из груди. — Сама напросилась, — прорычал он, но в его голосе сквозь ворчание пробивалась странная нежность. Он легко нёс меня к дому, игнорируя мои попытки вырваться. Салем весело бежала рядом, принимая это за новую игру. — Я же пошутила! — пыталась я сказать сквозь смех, но он лишь крепче прижимал меня. — Твои шутки дорого обходятся, — парировал он, подходя к двери. — Могла и ногу подвернуть. Он толкнул дверь плечом, и мы вошли в дом. Внутри пахло книгами и свежим деревом. Леви аккуратно опустил меня на ноги, но не отпустил сразу, а придержал за талию, пока я не обрела равновесие. — Успокоилась? — спросил он, глядя на меня с тем особым выражением, которое появлялось только в наши редкие лёгкие моменты. — С тобой? Никогда, — выдохнула я, всё ещё пытаясь отдышаться от смеха. — Но кофе может помочь. — Уже второй кофе хочешь. — угрюмо сказал он, наконец отпуская меня и направляясь к плите. — Единственное, что делает тебя хоть немного управляемой по утрам. Я прислонилась к косяку, наблюдая, как он наливает в кружку свежий эспрессо. Салем устроилась на своём коврике, с удовлетворённым видом наблюдая за нами. И в этот момент, глядя на его спину, на привычные точные движения, я почувствовала, как по телу разливается тёплое, спокойное чувство. Да, мир за стенами нашего дома был жесток. Но здесь, в этой комнате, с этим ворчливым человеком, я была дома. Кофе, казалось, не успокоил, а лишь подлил масла в огонь моего странного настроения. Энергия била через край, требуя выхода. Леви стоял у раковины, споласкивая свою кружку, его спина была ко мне повёрнута — идеальная мишень. На цыпочках я подкралась сзади и внезапно впилась зубами в его шею, совсем несильно, скорее по-кошачьи. Он вздрогнул от неожиданности, но не обернулся, только его плечи напряглись. — С утра крыша поехала окончательно? — прозвучал его ровный голос, но я уловила в нём лёгкое недоумение. Вместо ответа я повернулась на другую сторону и снова куснула, теперь уже за плечо, через тонкую ткань рубашки. — Лилит, — он медленно повернулся, и в его глазах читалось уже не недоумение, а предупреждающая искорка. — Прекрати. Но игривый демон внутри меня уже взял верх. С диким смехом я отпрыгнула назад, схватила ветку Салем и бросилась вглубь комнаты. — Защищайся, Салем! — крикнула я волчице, прячась за креслом. — На нас нападает страшный и ужасный капитан! Салем, ошалев от такого поворота событий, радостно залаяла и бросилась ко мне, пытаясь отобрать свою добычу. Леви стоял на прежнем месте, скрестив руки на груди, и наблюдал за этим безумием с каменным лицом. Но уголок его рта предательски дёргался. — Я понял, — сказал он наконец, и его голос приобрёл опасные, воркующие нотки. — Это новый метод лечения? Гиперактивность до потери пульса? — Это метод поднятия боевого духа! — парировала я, выглядывая из-за кресла, всё ещё сжимая в руке игрушку, пока Салем пыталась её отнять. — Боевой дух, — повторил он и сделал шаг вперёд. — Сейчас посмотрим, какой у тебя будет дух, когда я подойду. Он двинулся ко мне, не спеша, но с той самой хищной грацией, которая заставляла учащённо биться сердце даже в шутку. С визгом я бросила кость Салем и рванула к двери, но он был быстрее. Его рука обхватила мою талию, и он легко поднял меня на руки, прижав к себе. — Ну что, кто тут страшный и ужасный? — прошептал он прямо у уха, и его дыхание щекотало кожу. Я залилась смехом, пытаясь вырваться, но его хватка была стальной. — Сдаюсь! Сдаюсь! — Поздно, — он понес меня обратно в комнату, а Салем, довольная, пожевала свою кость у наших ног. — За такие выходки полагается наказание. Например, мытьё полов. — Это жестоко и необычно! — фыркнула я, но прижималась к нему ближе, чувствуя, как смех постепенно сменяется другим, тёплым и сладким чувством. — Зато эффективно, — он опустил меня на диван, наклонился, и его губы на мгновение коснулись моего виска. — Сиди смирно. Пять минут. Или полы будут твои. Я замолчала, уткнувшись лицом в его плечо. Рука легла мне на затылок.Его поцелуй в висок должен был утихомирить, но во мне снова запрыгал бесенок. Я притворилась, что успокоилась, на секунду прижавшись, а потом резко выскользнула из его объятий. — Пять минут? Слишком скучно! — провозгласила я и, схватив со стола его сложенный в идеальный квадрат платок, швырнула его в воздух. Белая ткань плавно опустилась на голову Салем. Волчица фыркнула и начала с забавным рычанием сбрасывать с себя непрошеный головной убор. Леви замер, глядя на свой оскверненный платок. Его бровь медленно поползла вверх. — Ты сегодня решила проверить все мои границы терпения, да? — его голос был низким и ровным, но я знала — это затишье перед бурей. — Я сегодня решила их не замечать! — рассмеялась я и, подбежав к полке с книгами, начала быстро переставлять их, нарушая его безупречный порядок. — Смотри, теперь тут живут приключенческие романы, а скучные отчеты пусть поскучают внизу! — Лилит...Я проигнорировала предупреждение в его голосе. Поймав его взгляд, я сделала самое глупое и вызывающее лицо, какое смогла придумать, и, подпрыгнув, изобразила нелепый победный танец. И это сработало. Он не выдержал.С тихим рычанием, больше похожим на смех, он рванулся за мной. Я с визгом бросилась бежать, петляя между мебелью. Салем с радостным лаем присоединилась к погоне. Я выскочила на улицу, на секунду застыла, переводя дух. Ангелина, сидевшая с Эрвином, вдруг указала пальцем за мою спину, её глаза округлились. Я обернулась.Леви был в двух шагах, с лицом мстительного духа. — А-А-А! — мой крик был чистым, животным ужасом. Я рванула вперёд, как ошпаренная. — Беги, Лилит, беги! — кричала Ангелина, подпрыгивая на месте. Я носилась между домиками, Леви с железной целеустремлённостью преследовал. Внезапно Ангелина, видимо, решила, что одной жертвы мало. — Эрвин! — сказала она с внезапной хитрой улыбкой. — А помнишь, ты вчера сказал, что мой пирог с ревенем был "интересным на вкус"?! Эрвин, только что с наслаждением делавший глоток чая, поперхнулся. Его спокойное лицо исказилось маской ужаса, более подлинной, чем та, что была у меня. — Ангелина, мы можем обсудить это цивилизованно... — Он был уёбищным, да?! — не унималась она, уже подскакивая с места. — Признавайся! — Чёрт побери, — выругался Эрвин, вскакивая. — Дорогая, это была тактическая дипломатия! Но Ангелина уже смеясь убегала, а её смех был полон мщения. Эрвин, забыв о всём достоинстве, ринулся за ней. Картина была сюрреалистичной: я визжала и убегала от Леви, Ангелина с диким хохотом убегала от Эрвина, а Салем, счастливая, носилась между всеми нами, принимая это за лучший день в своей жизни. Леви, не сбавляя скорости, бросил на меня взгляд. — Твоя подруга — сумасшедшая. — Твой командир — уебок! — выдохнула я, пытаясь увернуться. В этот момент Ангелина, пробегая мимо, крикнула мне. — Лови! Она швырнула в меня тем самым, злополучным пирогом. Я инстинктивно поймала его. В руках у меня оказалось тяжёлое, подозрительное тесто. У меня мелькнула гениальная, ужасная идея. Я развернулась и с криком "ЗА ПИРОГ!" швырнула его в Леви. Он, с присущей ему реакцией, отбил пирог, как мяч. Пирог полетел прямиком в Эрвина. Всё замерло. Кусок теста с ревенем медленно сполз по безупречному мундиру командира Разведкорпуса. Воцарилась секундная тишина, а потом Ангелина издала такой звук, что Салем поджала хвост. Она смеялась так, что не могла дышать, держась за живот. Эрвин смотрел на своё испачканное одеяние с видом человека, видевшего конец света. Леви, остановившись, уставился на меня. А потом... он рассмеялся. Коротко, хрипло, но это был самый настоящий смех. — Ну всё, — сказал он, снова глядя на меня. — Теперь ты официально объявлена врагом государства, гигиены и хорошего вкуса. Но он уже не бежал. Он просто стоял и смотрел на меня, пока я, вся в пыли и смеясь до слёз, пыталась отдышаться. А Эрвин тем временем пытался стряхнуть с себя свидетельство кулинарного провала, под аккомпанемент истерического хохота его будущей невесты. Смех Леви был моим шансом. Пока он стоял, отдышиваясь после своего редкого проявления веселья, я заметила на земле рядом с колодцем старую, наполовину полную лейку. Идея была блестящей и ужасной. — О, смотри, дождь пошёл! — крикнула я с фальшивой невинностью. Он поднял взгляд на чистое небо, и этого мгновения неведения хватило. Я схватила лейку и с дурацким боевым кличем выплеснула ему прямо в лицо мутную, холодную воду. Все снова замерли. Только уже стоя в неприличном ахуе. Вода стекала с его чёлки по носу, капала с подбородка на уже испорченную рубашку. Он медленно вытер лицо ладонью, его взгляд был невозмутимым, но я видела, как дрогнула его бровь. Сзади раздался новый взрыв смеха Ангелины. Эрвин, всё ещё в пироге, смотрел на нас с отстранённым научным интересом, словно наблюдая за редким видом животных. — Ну всё, — тихо сказал Леви, и в его голосе прозвучала сталь. — Теперь ты мёртва. Он не побежал. Он пошёл. Медленно, неотвратимо, с лицом мстительного божества. Я испустила визг и рванула прочь, но на этот раз он был быстрее. Через три шага его рука обхватила мою талию, и он поднял меня так, что я болталась в воздухе. — Эрвин! Нарушение устава! Самоуправство! — пыталась я кричать, хохоча. — Командир занят, — прорычал Леви мне в ухо, направляясь к дому. — У него свои проблемы с пирогами. Он занёс меня, как мешок с картошкой, через плечо. С моего пальца капнула последняя капля воды ему на шею. — Ой.. капелька, — хихикнула я. — Прибавлю к твоему наказанию, — последовал безразличный ответ. Он занёс меня через порог нашего дома, и последнее, что я увидела, прежде чем дверь закрылась, была картина: Эрвин пытался оттереть пирог платком, а Ангелина, всё ещё хохоча, указывала на него пальцем и что-то кричала Салем. Волчица виляла хвостом и радостно лаяла на этот безумный, прекрасный беспорядок. Дверь захлопнулась. Я была в ловушке с мокрым, ворчащим капитаном. В доме пахло мокрой шерстью, лесом и... мной, насквозь промокшей и всё ещё хохотавшей. Леви опустил меня с плеча, но не отпустил, прижав к себе. Вода с его волос капала мне на лицо. — Ну что, — его голос был низким и влажным прямо у моего уха. — Довольна?Я, всё ещё давясь смехом, кивнула, уткнувшись носом в его мокрую рубашку. — Абсолютно. Он тяжело вздохнул, но его руки не стали грубее. Одна всё так же держала меня за талию, а другая поднялась, чтобы отжать мокрый чуб. — Идиотка, — проворчал он. — Теперь тут лужа. — Это не лужа, — возразила я, глядя на него снизу вверх. — Это... памятник моей победе. Он фыркнул, но в его глазах мелькнула та самая искорка. — Победе? Мой вид сейчас — ходячая катастрофа. — Зато ты улыбался, — тихо сказала я. — По-настоящему. Он замолчал, его взгляд стал пристальным. Шум с улицы наконец стих. — За это, — он наклонился так близко, что наши носы почти соприкоснулись, — ты будешь мыть пол. Весь. И... — И что ещё? — прошептала я, чувствуя, как учащается пульс. Вместо ответа он захватил мои губы своим ртом. Это был не просто поцелуй. Это было медленное, методичное завоевание. Его губы двигались влажно и настойчиво, заставляя меня забыть о смехе, о воде, о всём на свете. Я ответила с той же жаждой, вцепившись пальцами в его мокрые волосы, притягивая его ближе. Его руки скользнули под мою мокрую рубашку, ладони жгли кожу на талии. Я издала тихий стон, когда его зубы слегка задели мою нижнюю губу, требуя большего. Он оторвался на секунду, чтобы перевести дух, его серые глаза были тёмными, почти чёрными от желания. — Чёрт с полом, — хрипло прошептал он и снова присоединился к моим губам, на этот раз более неистово. Его язык вторгся в мой рот, влажный и требовательный. Я отвечала с той же страстью, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как напрягаются мышцы его спины под моими ладонями. Он приподнял меня, посадил на край стола, не прерывая поцелуя. Столкнул с меня мокрую куртку, и его губы опустились на мою шею, оставляя горячие, влажные следы. — Леви... — выдохнула я, запрокидывая голову. — Молчи, — прошептал он в мою кожу, его руки уже расстёгивали мою рубашку. — Ты начала это. Я закончу. Его губы спустились ниже, к ключице, оставляя влажные следы на моей коже. Я вцепилась пальцами в его мокрые волосы, слыша, как собственное дыхание срывается. — Стол... дребезжит... — выдохнула я, когда он принялся расстёгивать мою рубашку. — Пусть дребезжит, — его голос был низким и хриплым. Он сбросил с меня мокрую ткань, и его ладони обхватили мою талию. — Всё равно придётся мыть... после. Его пальцы скользнули вдоль позвоночника, заставляя меня выгнуться. Я потянулась к его рубашке, с трудом отстёгивая мокрые пуговицы. — Ты... тоже мокрый... — прошептала я, сбрасывая с него размокшую ткань. — Чья это вина? — он прикусил мое плечо, заставляя меня вздохнуть. Мои руки скользнули по его торсу, ощущая каждую напряжённую мышцу, каждый шрам. Он ответил глухим стоном, когда мои пальцы провели по старому рубцу на животе. — Лилит... — моё имя на его устах звучало как заклинание. Он поднял меня снова, на этот раз понеся к дивану. Мы рухнули на него, сплетённые в поцелуе. Его колено раздвинуло мои бёдра, и я почувствовала, как всё тело вспыхнуло. Я ответила с той же силой, переворачиваясь так, чтобы оказаться сверху. Теперь я могла диктовать ритм. Мои пальцы впились в его плечи, губы обрушились на его рот, потом спустились к шее, оставляя следы, которые завтра, возможно, придётся скрывать под формой. — Ты... задушишь... — выдохнула я, когда он прижал меня к дивану всем весом. — Жалуешься? — его голос был низким и хриплым прямо у моего уха. Он захватил мои губы снова, поцелуй стал ещё более требовательным, почти яростным. Он рычал от удовольствия, его руки скользнули под мою рубашку, ладони жгли кожу на спине. Когда его пальцы нашли застёжку моего бюстгальтера, я оторвалась, чтобы перевести дух. — Нечестно, — прошептала я, чувствуя, как грудь тяжело вздымается. — Война никогда не бывает честной, — он резко перевернул нас снова, прижав к спинке дивана. Его колено раздвинуло мои бёдра, создавая сладкое, невыносимое давление. Наши губы снова встретились в яростной битве — то нежные, то почти болезненные. Он кусал мою нижнюю губу, я отвечала тем же, проводя языком по его нёбу, заставляя его стонать. Его руки были везде — в моих волосах, на бёдрах, под рубашкой. Внезапно он оторвался, его дыхание было тяжёлым, как после боя. Серые глаза потемнели, полные обещаний и чего-то дикого, что заставляло меня трепетать. — Хватит? — спросил он хрипло.Я провела пальцем по его мокрой от пота и воды груди, чувствуя, как бьётся его сердце. — Никогда, — прошептала я и потянула его к себе для нового поцелуя, такого же жаркого и бесконечного.

***

Мы лежали, сплетённые в объятиях, когда наше дыхание наконец начало выравниваться. Его губы коснулись моего виска. — Всё равно вымоешь пол, — пробормотал он, но его рука нежно перебирала мои волосы. Я рассмеялась, прижимаясь к нему. Салем, выглянув из-под стола, фыркнула и снова спряталась. — Стоило того? — спросила я, проводя пальцами по его спине. Он поднялся на локоть, глядя на меня сверху вниз. В его глазах всё ещё плясали те самые чёртики. — Ещё бы, — он наклонился, чтобы снова поцеловать меня, уже медленнее, нежнее. — Но если ещё раз обольёшь меня водой, следующая погоня закончится иначе.