Заклятье 845-го

Ангелина. Проснувшись ранним солнечным утром, я кожей почувствовала слегка прохладный ветер, отчего она покрылась мурашками, и тело, словно по инерции, скрутилось в комок, где было тепло и безопасно. «Боже, как же хочется спать...» В голове прокручивались вчерашние события. То, как Эрвин наконец официально предложил мне жить вместе. Это не могло не радовать. То, как мы выкидывали всю рухлядь из его — нет, теперь нашей комнаты, словно начиная жизнь с чистого листа. И то, как... Как... — О боже правый! — сама того не осознавая, я громко вскрикнула и резко, что есть силы, поднялась в сидячее положение. В мыслях так и кружились жаркие сцены прошлой ночи: то, как он любя обнимал меня и прижимал к себе, то, как страстно целовал, то, как его прохладные руки словно обжигали кожу, при этом даря незабываемое тепло, как он пытался быть нежнее всех, кого я когда-либо знала. От осознания происходящего щёки залились румянцем, и только тогда я поняла, что всё ещё сижу на кровати совершенно голая. — Что-то случилось? — послышался чуть хриплый мужской голос у двери. Мои глаза округлились.— Нет... нет, я просто... «К чёртовой матери, я не нахожу оправданий!» Резко закатив глаза, я произнесла то единственное, что вертелось на языке. — Ой, всё! — после чего укрылась с головой одеялом и зарылась носом в подушку. «Бля, щас умру от стыда...» Эрвин, фыркнув, лишь слегка улыбнулся моей реакции, и, кажется, хотел разжечь во мне смущение ещё сильнее. Я слышала по шагам, как он медленно идёт в сторону кровати. Моё сердце стучало всё сильнее, казалось, вот ещё секунда — и выпрыгнет. Щёки пылали, дыхание совсем сбилось, а в голове крутилось только одно: как он сейчас мог бы подойти с голым торсом и свойственным ему властным тоном издать приказ. Любой. И я бы незамедлительно ослушалась его, действуя на нервы так, что челюсть бы у него скрипела. Ну люблю я доводить его. Но вместо этого он лишь присел на край кровати. Я вслушивалась в его дыхание, представляя, как вздымается его грудная клетка, думала о его пухлых губах, о лице, к которому он относился с легкой небрежностью, из-за чего я часто видела его щетину. Всё это не давало мне покоя. Я всё сильнее с каждым днём осознавала, что люблю его, люблю до безумия, так, как не любила никого. И тут надо бы упомянуть, что есть два вида любви. Первый вид – это любовь капитана и Лили. Она молчаливая, спокойная, иногда с перестреливаются взглядами от чего даже у меня появляется желание извинится, но при этом заботливая, безопасная и нежная. Он оберегает её, она — его. И хоть они моментами дико бесят друг друга, это лишь укрепляет их чувства. Леви нужен человек, с которым будет комфортно молчать. А ей нужен тот в ком она найдет защиту. Опору и стену. Она слишком долго держалась стойко. Слишком долго была мужественной. Второй вид – это наша любовь с Эрвином. С моей стороны она всегда громкая, импульсивная, эмоциональная, даже чуть агрессивная. С его стороны — спокойная, меланхоличная. Он как приторно-бесящий идеал, до которого невозможно доебаться, иногда он бывает наглецом, шутником. И мне нравится в нём всё, всё до самых мелочей. Мне нравится его любовь ко мне и нравится любить его. Благодаря ему я стану лучше, мудрее, сильнее. Благодаря мне он станет увереннее, чувственнее, счастливее. Он наконец не будет разрываться между долгом и приказом сердца. Наконец будет спокоен и уверен в том, что любим. Молчание спало, и первым его нарушил Эрвин. Он лёг рядом и обнял моё укрытое одеялом тело. — Как ты? Ничего не болит? — тихим, спокойным, словно колыбель, голосом произнёс он. — Всё хорошо, — пробормотала я, всё ещё пылая от смущения. Эрвин неспешно притянул меня к себе.— Тогда может, откинешь своё «укрытие»? — он явно издевался. «Гавнюк, ты же всё понял, зачем мучаешь меня?» Я медленно скинула покрывало с себя, и Эрвин неожиданным движением забрался в моё так называемое «укрытие». Прижавшись ко мне всем телом, он залился смехом, а я — криком. — Эрвин, ну холодно же, твою мать! Ну Эрвииин! Извиваясь в его руках, я пыталась отползти как можно дальше и сбежать от его ледяных ладоней, но он лишь перехватил мою руку своей, а потом схватил за талию и вплотную притянул к себе. — Не уйдёшь, — сказал он ехидно, усмехаясь надо мной. Смерившись со своей нелёгкой ролью, я успокоилась. И вот мы смотрим друг другу в глаза. Совсем как в первый раз, но нежнее. Ведь теперь мы можем доверить друг другу жизнь, а не лишь один секрет. Блеск в его глазах мерцает ярче некуда, в моих же пылает огонь. И лишь он может зажечь его. Он так же резко прильнул к моим губам своими, впился в них будто голодный. Водил языком, кусал их. Сжимал мои бёдра холодными руками, но кожа к тому моменту успела привыкнуть к холоду. Он водил пальцем от ягодицы и вдоль позвоночника, будто бы желая познать всё моё тело. И я отвечала той же страстью, прижимаясь к области чуть ниже ремня, вжимаясь в него всем телом, которое твердило: «Хочу!» Я царапала его плечи и оттягивала его волосы до мимолётной дрожи, что сводила его с ума. Я чувствовала это. Чувствовала, как растёт напряжение под тканью брюк. Как с каждым вдохом, с каждым поцелуем и прикосновением он всё больше теряет контроль. Одним лёгким движением Эрвин перевернул меня на спину, а сам навис надо мной, снял тонкий, еле тёплый свитер и остался лишь в брюках, которые даже не планировали скрывать его желания. Одеяло давно улетело на пол, и хоть холод морозил кожу, нам это не мешало. Медленно, почти расслабленно он начал водить ладонями по внутренней стороне бедра. Его глаза были полны огня и жгучего желания; мои — переполнены тем же, но желание «выиграть в этой игре» было куда сильнее. И вот я медленно поднимаю ногу, словно шутя и доминируя. «Смешно тут будет только мне». И вот, я заламываю его руку, кидая его на спину, резко и жадно впиваюсь в его губы. — Расслабься, дорогой, — теперь дьявольски улыбаюсь я. Встав с постели, я, специально нагибаясь, провоцируя, играя, достаю из коробки своё нижнее бельё и, натянув его на себя, беру чистый тёплый свитер. Одев его, сажусь на стол и, положив ногу на ногу, начинаю диалог с немного ошарашенным и раздражённым Эрвином. — Сегодня сходим в город, купим мне вещей, но обязательно до того, как нам привезут мебель. А ещё я хочу купить чай, и сигареты, и... — протянула я задумчиво. — И сладости. Всё, собирайся, — с самым невинным личиком закончила я. — Ты поиздевалась надо мной, а теперь хочешь, чтобы я сходил с тобой за покупками? — пошутил он, пытаясь хоть как-то отыграться. — Нуу, да, — уверенно парировала я. — Ты обязан это сделать. А я до официального подтверждения брака выполняю супружеский долг тогда, когда моей душе угодно. «Перезарядка, прицел и выстрел прямо в сердце. Враг повержен». Эрвин лишь мягко рассмеялся в ответ.— Хорошо, ты победила. Я запрыгала по комнате как маленькая девочка, готовая поделиться со всем миром своей победой. — Ха, я тебя уделала! — кривляясь, смеялась я над ним. — Да-да-да, — с покорной улыбкой ответил он.

***

Эрвин. Человек, который является моим вдохновением, моим глотком свежего воздуха, моей жизнью. Он вселяет в меня веру и надежду, храбрость и любовь, лишь благодаря ему я могу смеяться как раньше. Наши чувства сложно описать, они как буря, что приходит незаметно. Наши чувства заставляют нас быть теми, кем сейчас мы являемся, они порождают в нас уверенность в самих себе. И как бы ни было там дальше, я знаю: он будет рядом, он поддержит, укажет верный путь. Он поднимет меня с колен, дабы вместе добраться до вершины. Эрвин — это то, что заставляет меня жить и радоваться. И я с уверенностью могу сказать, что каждый день с ним — это так называемая «любовь».

***

— Эрвин, ну подожди, я не успеваю за тобой! — послышался мой голос где-то позади. Эрвин обернулся и, остановившись, мягко улыбнулся. Солнечный свет играл в его волосах, делая их похожими на спелую пшеницу. — Скорее, у нас ещё целый список покупок, — тепло проговорил он, после чего, взяв меня за руку, направился в сторону магазина мебели. — Я думала, вся рутина и беготня закончатся на том, что нам установят шкаф, — недовольно проворчала я. — Ты слишком размечталась, дорогая. — Ты насмехаешься надо мной? — не удержалась от сарказма. Эрвин лишь одарил меня мягкой улыбкой, пропуская мимо ушей мою наигранную злость и иронию. Магазин мебели встретил нас прохладой и запахом свежего дерева. Мы бродили между рядами, и я ловила на себе его взгляд — тёплый и внимательный. Он слушал мои восторженные комментарии о резных спинках кроватей и цвете дерева, кивая, а потом своей спокойной логикой отделял практичные варианты от просто красивых. — Мне очень нравится эта, — указала я на массивную кровать с витыми колоннами и тёмным, почти шоколадным, лаком. — Ты что думаешь? Эрвин провёл рукой по изголовью, оценивая качество сборки. — Довольно практично и выглядит солидно. Пойду, договорюсь о доставке, — спокойно заключил он, и в его глазах я увидела одобрение. Далее мы направились по магазинам выбирать декор для комнаты. Настояла на этом, конечно же, я. Эрвину это было не нужно, он считал, что меньше декора — больше воздуха и простора. «Ох, этому мужчине понравилось бы в 2025-м, там все помешаны на минимализме», — с улыбкой подумала я, разглядывая полки с вязаными пледами и керамическими вазами. Я выбирала яркие подушки и уютный плед цвета спелой сливы, пока Эрвин с притворной строгостью в голосе спрашивал, не собираюсь ли я превратить нашу спальню в лавку старьёвщика. Но в его глазах читалась та самая, редкая и потому особенно ценная, умиротворённость. Он был счастлив здесь и сейчас, просто совершая со мной обычные, бытовые вещи. И в этом простом совместном выборе — между серыми шторами и синими, между строгой лампой и абажуром с кисточками — была наша настоящая, живая жизнь. Та самая, которую мы так хотели начать вместе.

***

Это началось с тишины. Слишком глубокой. Я уже легла, а Эрвин все еще работал в кабинете, свет из-под двери полосой ложился на наш пол. Я ворочалась, не в силах уснуть, и эта тишина за стенами казалась зловещей. Как затишье перед бурей. И буря пришла. Сначала — низкий, подземный гул. Я села на кровати, сердце замерло. Потом — оглушительный, сокрушающий мир РЕВ, от которого задрожали стены и посыпалась штукатурка. Я услышала, как в кабинете Эрвина что-то тяжелое рухнуло. — Эрвин! — вскрикнула я, выскакивая из кровати. Он уже был на ногах, его лицо было маской холодной ярости. Он не смотрел на меня — его взгляд был прикован к стене, за которой жили Леви и Лилит. — Оставайся здесь! — его команда прозвучала как удар хлыста. Но было поздно. Раздался чудовищный удар, и часть стены их комнаты... исчезла. Превратилась в груду обломков, сквозь которые был виден ночной двор и... он. Огромный, кошмарный титан. Райнер. Я застыла на месте, парализованная ужасом. Это был не бой где-то далеко. Это было здесь. В нашем штабе. И тут я увидела её. Лилит. Она не убегала. Она стояла перед этим чудовищем, такое маленькое и хрупкое на фоне его массы. И с ней творилось что-то нечеловеческое. Воздух вокруг нее гудел, темнел, становился ледяным. От нее исходила такая мощь, что по коже побежали мурашки. Это была не та Лилит, которую я знала. Это была древняя, темная сила, и она была ужасающе прекрасной. Я видела, как тени оживали и пожирали плоть титана, слышала его рев боли. Видела, как Леви, стремительный и смертоносный, атаковал, пользуясь моментом. Это был танец смерти, и они вели его вместе. А потом... потом всё закончилось так же внезапно, как и началось. Титана отступил, рухнув через стену. Грохот стих, сменившись звенящей тишиной, которую разрывали только крики и стоны. Эрвин схватил меня за руку. — Сейчас! — он повел меня через завалы, его пальцы сжимали мои так крепко, что было больно. Мы пробились к тому месту, где был их кабинет. Картина была сюрреалистичной: комната под открытым небом, звезды смотрели на руины, а в центре всего этого — Леви. Он стоял на коленях рядом с бездыханным телом Лилит, и его спина, обычно такая прямая, сейчас выражала такую беспомощность и боль, что у меня сжалось горло. Рядом выла Салем. Я не помню, что было дальше. Помню суету, крики Ханджи, появление Жана и Ханны — они держались за руки, два островка тепла в этом аду. Помню, как Эрвин взял на себя командование, его голос, холодный и четкий, наводил порядок в хаосе. Но самый жуткий момент был позже, когда мы уже перенесли Лилит в лазарет. Она лежала бледная, как смерть, и вдруг... ее тело выгнулось в немом крике. Звук, который вырвался из ее горла, был нечеловеческим. Он был полон такой агонии и ужаса, что я невольно отшатнулась. Это был крик ее магии, крик той тьмы, что она в себе носила. Салем, сидевшая у койки, подняла морду и завыла — протяжно, скорбно, словно отпевая ту часть своей хозяйки, что только что сгорела в этом аду. Я стояла, прислонившись к косяку двери, и не могла сдержать дрожь. Эрвин подошел ко мне, обнял за плечи. — Всё кончено, — тихо сказал он. — Нет, — прошептала я, глядя на Лилит, на Леви, который не отходил от нее ни на шаг. — Это только началось. Она... она показала, кто она на самом деле. И все это видели. Я смотрела на бледное лицо подруги и понимала: наша тихая, обустроенная жизнь закончилась. Вместе со стеной их комнаты рухнула и невидимая стена, скрывавшая ее истинную суть. И мы все должны были научиться жить с этим знанием. Но как же это пугало. Я её ученица, та кто всегда знал о ней чуточку больше чем остальные. Все её скелеты… Сейчас стоит в полном ахуе и в её голове тысячи вопросов. Но главный вопрос крутился после каждого другого заданого. Кто ты такая Лилит Морвейн?

***

Когда стены перестали дрожать и самый ужасный грохот сменился приглушенными криками и стонами, я, наконец, нашла в себе силы выйти из нашего крыла. Картина, открывшаяся мне, была апокалиптической. Дым, пыль, и повсюду — люди. Одни спешили с носилками, другие, окровавленные, сидели на обломках, третьи молча и методично разбирали завалы. Мое сердце ушло в пятку. «Лили... Моя Лили… Не Лилит...» Я бросилась к лазарету, который больше походил на перевязочный пункт прямо на линии фронта. И именно там я ее увидела. Лилит. Она была жива. Не просто жива — она была бурей. Я застыла в дверях, наблюдая, как она, бледная как полотно, с запекшейся кровью у носа, отдает команды голосом, который не терпел возражений. Она металась между койками, ее руки, быстрые и точные, накладывали повязки, останавливали кровь. Это была не та тихая, улыбчивая подруга, с которой мы пили чай и смеялись. Это была командир. Врач. Титан в человеческом обличье, сражавшийся со смертью за каждую жизнь. И тогда я увидела Леви. Он стоял, прислонившись к стене, в тени. Его руки были скрещены на груди, а взгляд, тяжелый и неотрывный, был прикован к ней. Он не помогал, не суетился. Он был скалой, молчаливым стражем, наблюдающим за самым ценным, что у него было. В его позе читалась не просто забота — я видела в нем то же самое осознание, что и у меня: мы наблюдаем за чудом и за его страшной ценой. Я видела, как ее ноги подкашивались, как дрожали пальцы, когда она думала, что никто не видит. Видела, как она, проходя мимо него, резко развернулась, схватила его за отворот рубашки и притянула к себе в поцелуе. Это было не про нежность. Это было про ярость, про боль, про «я жива, и ты жив, и мы будем бороться». Это был вызов, брошенный всему этому аду. И он принял его, оставаясь ее непоколебимой опорой. Когда последнего раненого вынесли и в лазарете воцарилась звенящая, уставшая тишина, я увидела, как маска командира на ее лице наконец рассыпалась. Она пошатнулась, и он был там, чтобы подхватить ее. Она обмякла вся, доверчиво прижавшись к нему лбом, и в этот момент она снова стала просто Лилит — измученной, хрупкой девушкой. А потом... потом она рухнула. Не просто уснула, а отключилась, как перегоревшая лампочка. Ее тело стало бесформенным и пугающе легким в его руках. Леви, не теряя ни секунды, подхватил ее на руки, и его крик «Ханджи!» прозвучал хлестко и остро, заставив вздрогнуть всех в помещении. Я не могла сдержать слез. Они текли по моим щекам тихо и горько. Она отдала все, чтобы спасти других, и снова лежала на этой койке, беспомощная и бледная, а мы все стояли вокруг и не могли ничего сделать. Ко мне подошел Эрвин. Он положил руку мне на плечо, и его прикосновение было тяжелым, но обнадеживающим. — Она сильная, — тихо сказал он. — Она выкарабкается. — Но какой ценой, Эрвин? — прошептала я, глядя на то, как Ханджи суетится с капельницами. — Каждый раз она платит собой. Когда этому придет конец? Он не ответил. Потому что ответа не было. Мы все платили свою цену. Лилит — своей плотью и духом, Леви — постоянной готовностью ее ловить, Эрвин — тяжестью решений. А я... я платила страхом за тех, кого люблю, и гордостью за их невероятную, испепеляющую их самих силу. Я подошла немного ближе и встретилась взглядом с Леви. Он стоял у изголовья койки, его выражение лица было каменным, но в глазах бушевала буря. Я просто молча кивнула ему. Это был кивок понимания, поддержки. Он коротко ответил тем же, и его взгляд снова вернулся к ней. Мы все были здесь. В руинах нашего дома, среди боли и потерь. Но пока она дышала, пока он стоял на своем посту, пока Эрвин вел нас вперед — мы были живы. И мы продолжали бороться. Даже если для этого приходилось строить себя заново из пепла и боли. Снова и снова. Позже, когда мы лежали в постели, и его дыхание выровнялось рядом со мной, я думала о них. О Лилит и Леви. И наконец отбросила все сравнения. Их отношения — это чужой язык. Я вижу жесты — его прикосновение к её запястью, её взгляд, остановившийся на его спине. Слышу звуки — его хриплый шёпот, её тихие ответы. Но я не понимаю ни слова. В их грамматике нет правил «любви» или «ненависти». В их словаре нет слов «просто» или «навсегда». Они не тянутся и не отталкиваются. Они... существуют в одном измерении, недоступном мне. Как два дерева, чьи корни срослись так глубоко под землей, что уже не ясно, где заканчивается одно и начинается другое. Им не нужно объяснять, почему они гнутся под одним ветром или засыхают без общей влаги. Это просто факт. Как закон природы. Наш с Эрвином язык — понятен мне. «Я здесь». «Я с тобой». «Мы справимся». Это язык договора, пусть и безмолвного. Язык двух людей, которые выбрали идти вместе. Я прикоснулась к спящему Эрвину, просто чтобы ощутить знакомую текстуру его кожи, подтвердить реальность нашего мира. Их язык — это тишина между словами. Это взгляд, который значит всё и ничего одновременно. Это нечто настолько личное, что превращается в неприступную крепость. Мы с Эрвином строили наш общий дом. А они, кажется, родились в одном утробе, в мире, где не было никого, кроме них двоих. И теперь они обречены нести общее бремя этой странной, одинокой близости. Мне стало почти страшно за них. Но также... я почувствовала странное уважение. Они говорили на языке, выучить который было невозможно. Его можно было только знать с рождения. И они были его единственными носителями в этом мире.

***

Я наблюдала за ними на следующий день. Леви принес Лилит кофе — тот самый, горький, какой она пила только в его присутствии. Он не спросил, хочет ли она. Она не сказала «спасибо». Он поставил кружку перед ней, и их пальцы не соприкоснулись. Но в воздухе повисло что-то незримое и плотное, словно они обменялись целой фразой на своем тайном языке. Она сделала глоток и чуть кивнула. Он отвернулся, но уголок его рта дрогнул — настолько микроскопически, что это заметила бы только она. И я поняла, что их отношения — это не история для посторонних. В них нет начала, не будет и конца. Есть только вечное «сейчас», в котором они — единственные жители. Я больше не буду пытаться их понять. Некоторые вещи не должны быть поняты. Их просто нужно принять, как принимают факт существования океана — бездонного, чуждого и прекрасного в своем неприступном спокойствии. Я взяла Эрвина под руку, когда мы шли по двору. Он посмотрел на меня с вопросом. — Всё в порядке? — спросил он. — Всё, — ответила я, и это была правда.

***

Я наблюдала за всем из гостиной, притаившись в тени арочного проёма. Я видела, как Хистория — нет, просто Хистория — вошла в кабинет Эрвина. Видела, как спустя время она вышла, и в осанке Эрвина, провожавшего её, читалась не покорность, а уважение к равному партнёру. Тихий разговор за дверью, потом шаги, удаляющиеся по коридору. Когда дверь в кабинет закрылась, я не решалась войти. Я слышала приглушённые голоса — низкий, ровный баритон Эрвина, отрывистые реплики Леви и... удивительно спокойный, твёрдый голос Лилит. Они не спорили. Они планировали. Строили не просто стены, а стратегию. Потом дверь открылась, и Леви вышел первым. Его взгляд на секунду зацепился за меня, и в его обычно холодных глазах я прочитала нечто новое — решимость. Не ярость, не мстительность, а холодную, выверенную решимость. Он молча прошёл мимо, направляясь во двор, к Майку и солдатам. Я вошла в кабинет. Эрвин стоял у карты, развёрнутой на столе, его единственный глаз был прищурен в сосредоточенности. Лилит сидела в кресле, откинув голову на спинку, она выглядела измождённой, но в её позе не было и тени уныния. Напротив — расслабленная уверенность хищника, давшего отпор и теперь вычисляющего следующий ход. — Я не помешаю? — тихо спросила я. Эрвин обернулся, и его лицо смягчилось. Он протянул руку, приглашая меня подойти. — Нет. Ты как раз вовремя. Я подошла к столу, скользнув взглядом по Лилит. Она приоткрыла глаза и слабо улыбнулась мне. Эта улыбка была другой. Не дружеской, не тёплой. Она была... подтверждающей. Как будто она видела во мне не просто подругу, а часть этого нового, жёсткого уравнения, в котором мы все оказались. — Хистория поможет, — сказал Эрвин, его палец ткнул в точку на карте где-то к северу. — И мы переезжаем. Все. Он объяснил мне про старый лагерь Утгард, про домики в лесу. Его слова были спокойны, но за ними стояла стальная воля. Это был не просто тактический ход. Это было создание нового тыла, крепче и глубже прежнего. — Это... мудро, — тихо сказала я, глядя на Лилит. — Быть ближе друг к другу. Лилит встретила мой взгляд, и её улыбка стала чуть теплее, почти обычной. — И безопаснее для всех, — добавила она. Её голос был тихим, но в нём не было сомнений. В этот момент я поняла, что та хрупкая, почти невидимая нить, что связывала нас с ней с самого начала, не порвалась. Она закалилась, превратилась в трос. Мы были разными, наши миры и наши любви говорили на разных языках. Но мы стояли на одной земле. И мы защищали одно и то же. Эрвин положил руку мне на плечо, и его прикосновение было твёрдым и уверенным. — Мы начинаем всё сначала, Ангелина, с новыми силами. Я кивнула, глядя на карту, на его руку на моём плече, на усталое, но непобеждённое лицо Лилит. Страх никуда не ушёл. Но его затмило нечто большее — воля. Не просто выжить, а отстроить свой мир заново, сделав его ещё крепче. — Хорошо, — сказала я. — Значит, начинаем.

***

***

Я прислонилась к косяку двери, давясь смехом. Воздух звенел от только что отгремевшего безумия, а в груди распирало что-то тёплое и пузырящееся, как шампанское. Господи, давно я так не хохотала. Мой взгляд упал на Эрвина. Он наконец сдался в своей эпичной битве с пирогом и с видом мученика скинул запачканный мундир. Поймав моё внимание, он покачал головой, и в его единственном глазу плескалась та самая смесь — усталость, нежность и полнейшее, стопроцентное «какого чёрта?». Но в уголках губ пряталась улыбка. Настоящая. — Ну что, «интересный на вкус»? — подпрыгнула я к нему, всё ещё хихикая, и впилась в его спину, обняв так, что аж кости хрустнули. — Я тебе этот пирог ещё на завтрак подам! Каждый день! Он рассмеялся — глухо, от всего живота, и я почувствовала, как его спина вздрагивает под моей щекой. — Это был акт высшей дипломатии, дорогая! — парировал он, поворачиваясь и заковывая меня в свои объятия. — Я пытался спасти наше гастрономическое будущее! — Врёшь, — прошептала я, вставая на цыпочки и кусая его за подбородок. — Ты просто струсил, как последний мальчишка! Он не стал спорить, лишь прижал меня так, что у меня перехватило дух. Мы замерли, прислушиваясь. Из-за стены доносились приглушённые звуки — ещё один взрыв хохота Лилит, потом ворчливое бормотание Леви... а потом наступила тишина. Густая, говорящая. Я подняла на Эрвина брови, и мы одновременно расплылись в одинаковых, понимающих улыбках. После такой встряски страсти были неминуемы, как восход солнца. — Кажись, наши буйные соседи... перешли к фазе мирных переговоров, — сказала я, притворно-невинно подмигнув. Эрвин фыркнул. — Судя по тому, с каким выражением лица он тащил её в дом, переговоры будут жаркими. И очень шумными. Мы зашли в наш домик. Вечернее солнце заливало комнату тёплым медовым светом, а воздух пах деревом, заваренным чаем и им — его книгами, его кожей. Нашим миром. Я подошла к столу, где стояли наши кружки — его, с недопитым чаем, и моя, уже пустая. Простой бытовой хаос, который значил для меня больше всех королевских дворцов вместе взятых. — Знаешь, — обернулась я к нему, — когда ты тащил нас сюда, в эту глушь, я думала... ну, казарма. Суровый быт. А получилось... получилось вот это. — Получилось — жить, — перебил он меня, подходя вплотную. Он взял мою руку, и его пальцы, шершавые и тёплые, крепко переплелись с моими. — Не рисунок из газеты строить. А вот так. С дурацкими пирогами, водными побоищами и соседями, которые вот-вот разнесут свой дом. По-настоящему. Я смотрела на него — на этого железного командира, что мог ледяным голосом вершить судьбы, а сейчас стоял передо мной с размягчённым, уставшим взглядом, сжимая мою руку, и говорил, что наше сумасшедшее, неидеальное, шумное гнездо — это и есть та самая победа. Та самая жизнь. — Я люблю тебя, — вырвалось у меня само собой, тихо и ясно, как выдох. — Даже когда ты врешь про мои кулинарные таланты. Он рассмеялся, и в этот раз смех его был лёгким, как пух, и звонким. Он притянул меня и поцеловал — нежно, но с той самой глубиной, что говорила обо всём разом: о пережитом кошмаре, о хрупком затишье, о нашей прочной, как скала, любви и о простом, диком желании жить наперекор всему. — А я тебя, — прошептал он, прижимаясь лбом к моему. — Даже когда твои кулинарные эксперименты объявляют мне войну на уничтожение. Мы стояли посреди нашей комнаты, я не знала что меня ждёт завтра. Не знала что будет с Лилит. Но сейчас это не имело значения.