Прессование цветов / Прессование тебя

– Во-первых, у меня ужасная клаустрофобия. Кокичи поднимает палец и по-детски покачивает ногами вперед и назад, сидя на стойке. Маловероятно. Шуичи уже видел его в небольших помещениях - например, в этой ванной - и он не проявлял никаких видимых признаков страха. Если бы он действительно страдал клаустрофобией, он бы проявил панику: учащённое дыхание, повышенную бдительность - нечто большее, чем его нынешняя детская внешность. Он поднимает ещё один. – Два: меня никогда в жизни не обыгрывали в шахматы, но обыгрывали в шашки. Ложь, тут же решает Шуичи. Маловероятно, что он так хорош в шахматах, но проиграл бы в гораздо более простой игре в шашки. К тому же, каковы шансы, что он ни разу не проиграл в шахматы? Ни разу, когда только учился? Вполне возможно, дело во времени - Кокичи научился играть в шашки раньше, чем в шахматы, а это подразумевало какое-то поражение, - но почему-то Шуичи сомневается. Может быть, он вообще никогда не играл в шашки, и это ложь. Кокичи поднимает третий, последний, палец, шевеля ими. – Три: один из моих глаз на самом деле желтый, но я ношу цветные линзы, чтобы это скрыть. Шуичи хмурится. – Весь смысл «Двух правд и одной лжи» в том, что два твоих утверждения - правда, Кокичи. Когда смех Кокичи сменяется надсадным кашлем, Шуичи обнаруживает, что не удивлён, но от этого не менее встревожен - последние несколько часов это сплошной цикл. Шуичи взял на себя задачу отвлечь Кокичи, пока Маки и Кайто не смогут осуществить свой план. Это оказалось сложнее, чем он ожидал. Кокичи говорит, затем кашляет в шарф; когда Шуичи спрашивает, всё ли с ним в порядке, тот отмахивается от него, отпуская то одну, то другую поддразнивающую фразу, что в конечном итоге заставляет Шуичи прекратить эту тему. Это невозможно - играть в слова с лжецом. – Ну? — Шуичи моргнул, приходя в сознание, и повернул голову, чтобы посмотреть на Кокичи, который продолжил: – Тебе придётся угадывать! Он испускает долгий, изнурённый вздох, бросая тоскливый взгляд в окно ванной. – Тебя уже обыгрывали в шахматы. – Нет! — Кокичи брыкается ногами, цепляясь обеими руками за края стойки. В его хриплом голосе слышится неподдельное наслаждение, которое почему-то раздражает Шуичи, хотя он не может точно определить тошнотворное чувство, которое бередит его желудок. – Твоя очередь. Шуичи хмурится. – Какой же был ответ? – Разве не в этом суть? Ты либо знаешь это, либо нет. – Одна рука поднимается, чтобы накрутить прядь волос у уха. Шуичи откладывает этот жест в сторону, чтобы проанализировать его позже, вздрагивая от странного хрипа, который Кокичи издаёт в шарф. – Вот почему это так весело. Ладно. Шуичи вытирает ладони о штаны, стараясь выглядеть как можно более безразличным, мысленно решив, что сказать правду, а что нет, хотя напряжение в плечах выдаёт его. Кокичи анализирует каждый момент, словно на классном суде. Шуичи не уверен, почему ему так нужно произвести на него впечатление - может быть, потому, что, несмотря на постоянные поддразнивания Кокичи, его интеллект неоспорим, а может быть, потому, что Кокичи не выглядит таким уж больным, когда сосредоточен на Шуичи - на его лице, пожалуй, есть немного румянца, в глазах искра интереса, когда он смотрит, переваривая каждое слово. Как бы то ни было, он заставляет себя успокоиться. – Раз: Ах, мои родители знамениты. – Он сглатывает. – Два: В первом официальном деле, которое я раскрыл, мне пришлось найти ручного аллигатора моего одноклассника. Три: Шляпу, которую я носил раньше, мне подарил дядя. Он обдумывает выбранные им утверждения. Первое верно: он давно привык к славе родителей, хотя часто чувствовал себя лишь сноской в ​​их жизни; как известные актёры и сценаристы, соответственно, их творчество было лучше всего признано за границей. Он не видел их лично уже несколько лет. Третье тоже верно: дядя взял его к себе, подбадривал, когда он сомневался в своих способностях, научил его всем вещам о улыбках Дюшенна и странных позах, а также тому, как определить неверность партнёра по эмодзи, которые тот отправлял своей партнёрше. Эта шляпа много значила для него - больше, чем он когда-либо мог себе представить. А вот второе - он живо помнит случай с аллигатором; он карабкался по горам и рекам, и ему пришлось всю дорогу домой тащить рептилию. Одноклассник в знак благодарности подарил ему шоколад на День святого Валентина. В общем, огромный успех, но это не было официальным делом. В лучшем случае, незначительное несоответствие, с достаточным количеством неловких деталей, чтобы выдать его за чистую правду на фоне смелого заявления о том, что его родители - знаменитости, или неутешительного факта о его шляпе. Это слишком узкоспециализированно. Кокичи долго смотрит на него, не двигая пальцем. Затем он цокает языком и продолжает. – Ну, один из них явно отвлекает, просто потому что он такой необычный, — заявляет он лёгким, но расчётливым тоном. – То есть, оба? Серьёзно? Это твой излюбленный способ завязать разговор, не так ли? Люди, наверное, узнают твою фамилию, так что ты побыстрее с этим разберёшься, чтобы потом не задавать вопросов. Он переминается с ноги на ногу, переключаясь на другую прядь. То, как он её тянет, заставляет Шуичи вспомнить пауков, ткущих шёлк восемью ногами. – Ты хотел, чтобы третье было очевидным, и я дважды подумал, потому что это выглядит слишком очевидным. – Когда взгляд Кокичи метнулся вверх, чтобы встретиться с ним, этот контакт парализовал - настолько интенсивный, что он слишком остро осознал своё прерывистое дыхание, заставив сердце замереть. Больше всего на свете Шуичи мечтал о том, чтобы всё ещё прикрывать лицо той самой шляпой, которую он оставил. – Твой дядя - детектив, да? И на твоей шляпе сбоку была серебряная звезда. Мне это понятно. К тому же, это единственное утверждение, о котором ты не заикнулся. Ты хотел, чтобы оно выглядело подозрительным. В горле невыносимо пересохло, но Кокичи стоит слишком близко к раковине, чтобы Шуичи мог спокойно пить из-под крана. Он точно никогда ему этого не говорил. Он инстинктивно тянется рукой, чтобы провести пальцем по холодному металлу несуществующей звезды. Волосы выскальзывают из-под пальца Кокичи. Он с притворной задумчивостью постукивает по подбородку, открывая новые чернильные пятна, размазанные по ладони. Шуичи мельком видит его ногти - обкусанные, рваные. Пальцы слегка дрожат. – Два - это действительно конкретно, – размышляет Кокичи, – и достаточно нелепо, чтобы быть правдоподобным, но когда вспоминаешь, как это выглядит на фоне твоих других утверждений, всё разваливается. Ты пытался поймать меня на формальности, да? Держу пари, это был не аллигатор. Держу пари, ты спас кошку с дерева или что-то в этом роде. Или… Он наклоняет голову в том самом нарочито жутком движении, к которому Шуичи уже слишком привык - оно как будто пробуждает нечто врождённое, словно хищник, оценивающий добычу. Воздух, дребезжащий в груди Кокичи, вызывает у Шуичи новую волну беспокойства, пробегающую по его спине. Кокичи ухмыляется, его губы слишком широко растянуты, слишком напряжены. Это бесчеловечно. Это неправильно. Взгляд Кубрика. Зловещая долина. Глаза-бусинки, как у ворона. Улыбка, достойная маньяка, даже зубы в крови. Это Дюшенн; это реально; так и должно быть. Он знает. – ... Это ведь было не первое ваше официальное дело, не так ли? У Шуичи перехватывает дыхание. Глаза расширяются. Он прячет руки в рукава Кайто. Он молодец. Это раздражает - с какой лёгкостью Кокичи лезет под кожу Шуичи, словно болезнь, словно паразит. Шуичи вспоминает допросы и долгие часы допросов, изводящие подозреваемых, пока они не скажут всю правду и ничего, кроме правды, но здесь… такое чувство, будто подозреваемый - он сам . Он прикован наручниками к столу, а Кокичи сидит на другом конце, ведя разговор с лёгкостью, словно в танце. Хуже того - он совершенно прав. Кокичи - отъявленный лжец, но при этом он ужасающе проницателен. Он всегда использует определённый подход, всегда использует какой-то трюк, и если Шуичи не будет осторожен, он проиграет ещё до того, как поймёт, что происходит. – Шуичи становится предсказуемым. – Кокичи вздыхает почти раздражённо, словно застряв где-то между разочарованием и скукой. Он откидывается назад, опираясь на ладони, и смотрит в потолок. – В следующий раз пусть даст мне что-нибудь посложнее - я хочу серьёзный вызов. Он стискивает челюсти и пошатывается. Сколько же времени Кокичи его изучал, чтобы дочитать до такой степени , да ещё и комментировать ? Не только его привычки, выражения, логические уклонения, но и все детали, о которых Шуичи никогда не говорил ему вслух. Профессия его дяди. Звезда на шляпе. Намеренное построение его высказываний, вплоть до одной -единственной детали в одном слове, вплоть до намеренных заиканий, лишь бы подвести его к неверному выводу. Не сработало. Шуичи держится за запястье, чтобы не ёрзать. Они одни, но им кажется, что весь мир наблюдает за ними. Конечно, это, должно быть, часть цели Кокичи. Он хочет, чтобы тот чувствовал себя неловко. Он не может позволить ему победить без борьбы. – Твоя очередь. В глазах Кокичи мелькает удивление, которое так же быстро исчезает, как и появляется, уступая место восторгу. Он поднимает один палец, два, три. – Раз: Моё имя в стриптизерши - Призрачный Вор. Два: Мои любимые цветы - гиацинты. Три: Моя фурсона - опоссум. Кокичи смотрит на него с ожиданием. Ему по-прежнему удаётся каждый раз сбивать Шуичи с толку. Шуичи смотрит с пустым, непонимающим выражением лица, ожидая, когда слова полностью усвоятся его перегруженным мозгом. Он открывает рот. Закрывает его. Открывает и закрывает снова. Он не удивлён , что Кокичи каким-то образом придумал нечто столь масштабное, но всё же. – … Тебе шестнадцать, — ровным голосом говорит Шуичи. Он прижимает висок, словно это действительно может предотвратить головную боль, которая, он уверен, вот-вот начнётся. – У тебя нет… имени стриптизёрши. Кокичи хрипит в свой шарф в розовую крапинку, смеётся, но тут же отмахивается от инстинктивного проявления беспокойства в лице Шуичи. – Знаешь, Шумай, чтобы иметь имя стриптизерши, не обязательно быть стриптизершей, — упрекает он. – А что, если я просто более подготовлен к будущей карьере? Я уже выбрал себе имя и всё такое. Есть ли здесь более глубокий смысл? Он же Верховный Лидер, у него наверняка есть другие планы, но… — но это же Кокичи. Как только Шуичи пытается применить хоть немного логики к своему мыслительному процессу, он уже теряется. – Ладно. – Если Кокичи хочет так играть, пусть так и будет. – Тогда… Тогда их два? У тебя нет любимого цветка. Ты не из тех, кто любит. Почему-то мысль о том, что фурсона Кокичи — опоссум, вполне правдоподобна. Шуичи не подвергает её сомнению. Кокичи преувеличенно драматично вздыхает, обиженно прижимая руку к сердцу. – Это сексизм, Шумай. Предполагать, что у меня нет любимого цветка только потому, что я мужчина? Как грубо. К тому же, ты уже догадался. Возврата нет. – Шуичи едва сдерживает желание вырвать страницу из книги Маки. – Теперь твоя очередь! Шуичи резко выдыхает, плечи поднимаются и опускаются. Ему нужно сосредоточиться. Кокичи постоянно наблюдает, постоянно анализирует, постоянно ждёт, когда он совершит ошибку. Он смотрит на свои руки, слегка сжимая пальцы при этой мысли. Ладно. Он будет играть. Он будет отвлекать. Это всё, что он сейчас может сделать. – Во-первых: я никогда не ошибался в делах о супружеской неверности. Он говорит медленно, следя за выражением лица Кокичи в надежде увидеть хоть малейший знак узнавания. Это правда: эти дела становятся досадно простыми и однообразными, когда понимаешь, насколько предсказуемы изменники. Одна и та же ложь, одни и те же душевные раны, снова и снова. – Во-вторых: у меня арахнофобия. И это правда: он боится приближаться к паукам ближе, чем на три метра — от одной мысли об этом у него пробегает лёгкая дрожь по спине. Он бесконечно благодарен, что на «Встрече насекомых» Гонты их почти не было. – Три: я веду дневник. Ложь; он уже пробовал вести дневник раньше — страницы, наполовину заполненные подробными записями, датированными точным временем написания, которые потом просто стирались. Предполагалось, что это поможет, но перевод мыслей в чернила всегда делал их слишком подавляющими, слишком реальными, и в конце концов он отказался от этой затеи, поняв, что ничего не получает от этого опыта. Впрочем, это была смелая попытка, и иногда он жалеет, что не продолжил; возможно, к настоящему моменту у него уже была бы целая книга. Кокичи почти не колеблется. Он переворачивает руку, скучающе проводя большим пальцем по остаткам своих неровных ногтей. – Три — это ложь. – Как ты... – Ты пишешь только ручкой, — самодовольно перебивает Кокичи. — И ты не носишь перчаток. Если бы ты действительно вёл дневник, у тебя на руках были бы чернила от всех этих паршивых ручек — я бы это знал — и я бы точно уже застал тебя за этим. Если только ты не оставил его в своей комнате, конечно, но это не сходится. Он делает паузу, чтобы зевнуть, но тут же подавляется, ударяя себя в грудь сжатым кулаком, испачканным чернилами, чтобы прочистить дыхательные пути; Кокичи приходится откашляться, прежде чем продолжить. – Ты сентиментален; любой, кто ведёт дневник, берёт его с собой, куда бы ни пошёл. У тебя в форме есть внутренние карманы, так что ты бы точно положил его туда, но там нет видимых контуров. Значит, ты вообще не ведёшь дневник, — заканчивает он. Шуичи лишь таращится на него, теребя нитки, украшающие внутреннюю сторону куртки Кайто. Он впечатлён — по-настоящему, искренне впечатлён. – Я не знал, что ты боишься пауков, Шумай! В глазах Кокичи дьявольский блеск, который выглядит странно… по-детски. Это не невинность как таковая, но он чем-то странным образом напоминает Шуичи о юных художниках, которых дядя иногда поручал ему не пускать разрисовывать граффити на стене офисного здания, где он работал. Даже пойманные с поличным, они сохраняли озорной, юный вид, которому Шуичи почти завидовал, и всегда находили ещё одну стену, чтобы разрисовать её. Кокичи наклоняет голову, всё ещё улыбаясь, но улыбка получилась чуть шире, чуть резче, в ней проступает то, чего раньше не было. Он накручивает прядь волос между двумя пальцами, фиолетовые пряди извиваются и переплетаются, резко выделяясь на фоне его бледной кожи. – Обязательно запомню это на будущее, — говорит он. В этом есть что-то угрожающее, но… это не похоже на угрозу. Сердце Шуичи замирает в горле. Но тут, так же внезапно, как и возникла тема, Кокичи резко меняет направление. Игра начинается заново: он поднимает один палец. – Первое: Кируми не убивала Рёму. Что-то холодное, холоднее, чем оранжевый резервуар у дальней стены комнаты, пробирается по желудку Шуичи. – Два: Гонта не убивал Миу. Его дыхание замирает. Тело напрягается. – Три: Каэдэ не убивала Рантаро. Легкие Шуичи сжимаются. – Кокичи... — его собственный голос звучит как-то отдалённо. — Что ты такое говоришь? Пальцы Кокичи дёргаются, сжимаясь вовнутрь, прежде чем снова разойтись веером — это движение напоминает Шуичи о трёх кинжалах, одинаково опасных. Он, кажется, радуется ужасу Шуичи. – Видишь, интересно то, что мы определяем как убийство. – Его тон мелодичный и игривый. Насмешливый. – Кируми действительно убила Рёму, если Рёма позволил ей? Гонта действительно убил Миу, если я заставил его это сделать? Каэдэ действительно убила Рантаро, если она даже не была в той же комнате, когда он умер? – Это не смешно, — тихо, почти шёпотом. Кокичи дуется. – Боже, Шумай, ты такой тупой. Ты же Абсолютный Детектив, а не можешь даже такую ​​простую вещь решить ? Я думал, ты должен быть мастером своего дела. – Он складывает пальцы в чехлы, закрывая лицо двумя раскрытыми ладонями. – Угадай! Он должен что-то сказать. Он должен обосноваться. Он должен догадаться. Шуичи вдыхает. Выдыхает. Обдумывает; это ничем не отличается от судебного разбирательства. На стене шестиугольники, а на полу — фантики. Три. Мотив Каэдэ: мечта Каэдэ остановить смертельную игру, устранив её вдохновителя раз и навсегда. Если дерево падает в лесу, и рядом никого нет, чтобы услышать это, действительно ли оно издаёт звук? Если девушка закатывает ядро ​​в вентиляционное отверстие, и рядом никого нет, чтобы увидеть, как оно пробивает череп парню, действительно ли она его убила? Второе. Мотив Гонты: роль Гонты как пешки Кокичи, солдата, отправленного на войну, мальчика, которого заставили убить девушку по поручению своего генерала под предлогом защиты всех от жестокой и невозможной, но в конечном счёте правды . Именно действия Гонты убили Миу, но за ниточки тянул Кокичи. Был ли он настолько виновен, если даже не помнил, как совершил убийство? Первое. Мотив Рёмы: отчаянное желание Рёмы найти смысл жизни. Мотив Кируми: обязанность Кируми как премьер-министра Японии служить своей стране. Это было взаимовыгодное соглашение. Это было взаимно гарантированное уничтожение. Он хотел, чтобы она убила его. Он позволил ей убить его. Но кровь ли на её руках, или это было просто содействие самоубийству? Шуичи закрывает глаза. Столешница под его ладонями гладкая. – Это... Это один, да? — он выдавливает слова, каждый слог даёт свинцовый отёк. – Если следовать твоим убеждениям, то один — ложь. Даже если Рёма… Даже если он хотел умереть, Кируми всё равно убила его. Медленный хлопок. Шуичи осмеливается взглянуть. – Ух ты, детектив, я впечатлён! — Кокичи размахивает ногами, как часы. Он же всего лишь ребёнок. Они все ещё дети. – Ты долго тянул! Видишь, ты действительно действовал медленно и в тот раз головой поработал. Шуичи почти не слышит его. Он всё правильно понял, но… а как же Гонта и Миу? А как же Каэдэ и Рантаро? – Что… – Он сглотнул, сердце громко забилось в ушах. – Что это значит для второго? И для третьего? Ты… Ты берёшь на себя вину за смерть Гонты, я понимаю, но… Каэдэ? Голова Кокичи дергается вбок. Что-то сдвигается — и метафорическая маска возвращается на место. – Твоя очередь, Шуичи. Кровь стынет в жилах. – Ты ведь мне не ответишь, да? – Нет! — небрежно и беззаботно выдыхает он, словно не он только что расколол что-то сырое и необузданное в груди Шуичи. – Твоя очередь. Вдох. Выдох. Шуичи уже привык к этой рутине. – Раз: я умею кататься на велосипеде. Два: я умею свистеть. Три: я умею плавать. Кокичи барабанит пальцами по щекам, размышляя. – Либо один, либо три, — решает он. – Твои родители - важные персоны, и, вероятно, они нечасто бы учили тебя кататься на велосипеде, да и братьев и сестёр у тебя нет. Сомневаюсь, что дядя тебя этому научил. Зачем? Сомневаюсь, что твои друзья тебя учили, потому что сомневаюсь, что у тебя они были. Сомневаюсь, что ты стал бы учиться сам, потому что не хотел бы случайно сделать какую-нибудь глупость и получить травму. Может, ты один раз попробовал. Упал. Разбил коленку и больше не пытался. – Это не... Он обрывает Шуичи взмахом руки. – То же самое и с третьим – сомневаюсь, что тебя кто-то учил плавать. Без обид, Шумай, но ты сложен как палка; у тебя нет таких мышц, как у тех, кто хоть раз брал уроки плавания. Впрочем, это, по сути, ничего не значит. – Кокичи оглядывает Шуичи с ног до головы, изучая его. – Общественные бассейны - это отвратительно, океан - страшно, и я на девяносто процентов уверен, что у тебя тревожное расстройство. Тебе не нравится плавать, потому что тебе не нравится утонуть. На кратчайший миг между рёбрами Шуичи загорается проблеск надежды. Может быть, на этот раз, только на этот раз, ему действительно, поистине, чудесным образом удалось сбросить Кокичи. И всё же. Он ненавидит, что уже готовится к этому. Кокичи смотрит в потолок, словно ищет ответ в облаках, которых даже не видно. – Да, — говорит он, — это должно быть что-то из этого. Либо ты не умеешь кататься на велосипеде, либо не умеешь плавать. Затем- – Шучу! Извини, я соврал. Два. – Конечно, он знал. И всё это время. – Свистеть нельзя. Но Кокичи больше ничего не говорит, оставляя Шуичи неуверенно хмуриться. – Ты... не собираешься объяснить? Разочарование охватывает его, хотя он и не совсем понимает, почему. – Нет, — отвечает он. – Не хочу. Гнев Шуичи давно угас, уступив место тихому смирению, жгучему любопытству, желанию — потребности — узнать больше. – Как ты так хорошо в этом разбираешься? Вопрос был предельно искренним. Кокичи закидывает одну ногу на столешницу, кладет подбородок на колено и обхватывает его руками. – Люди просты, — утверждает он. Люди. Не люди. Как будто он не один из них. Шуичи прячет свой выбор фразы подальше, аккуратно спрятав его рядом со всеми остальными вещами о Кокичи, которые просто не имеют смысла. Кокичи лениво постукивает ногой. – Люди хотят, чтобы их понимали, — продолжает он, — но также хотят быть загадочными. Они хотят, чтобы им доверяли, но при этом не хотят, чтобы их видели такими, какие они есть на самом деле. Они лгут, чтобы понравиться людям. Они лгут, чтобы люди думали, что они лучше, чем есть на самом деле. А иногда они лгут, потому что правда слишком скучна. – Он наклоняет голову, выражение его лица невозможно прочесть. – Но чаще всего они лгут, потому что это проще, чем сказать правду вслух. Шуичи внимательно его разглядывает. – А ты? Уголки губ Кокичи кривятся. – Я лгу, потому что это весело. Зачем же ещё? Я же главный, Шуичи. – Он кашляет в шарф; белый квадрат становится полностью розовым. – А теперь моя очередь. У Шуичи нет ни шанса отреагировать, ни шанса обдумать все, что ему сказали, ни единой секунды, чтобы вникнуть в скрытые послания, которые, как он уверен, Кокичи так искусно вплел в свой монолог. Он прочищает горло, опускает ногу и поднимает палец вверх. – Первое: мне нравится, когда Маки меня душит. Шуити давится собственной слюной. – Два: за нами сейчас следят. Кокичи сейчас доведёт его до учащённого сердцебиения. Он доведёт его до инсульта. Каким бы пугающим ни было это заявление, разрывающее тишину комнаты, что-то в глубине души Шуичи подсказывает ему, что это не ложь. – И три... – Кокичи позволяет словам повиснуть в воздухе, нагнетая напряжение, и это совершенно нарочно. Это настоящая пытка. Его взгляд метнулся к двери. – ...Сегодня к нам вламываются Маки и Кайто. Откуда он знает? Откуда он вообще может это знать? — сквозь стены раздается низкий металлический стон. Он глубокий. Он содрогается, он ужасает — это безошибочно узнаваемый звук открывающейся двери ангара. Ужас скапливается в желудке Шуичи, пульс учащается, влага скапливается на ладонях. Они здесь. Он едва успевает осознать, как Кокичи делает ход. Кокичи бросается со стойки с безрассудной энергией, граничащей с ужасом. — и падает лицом прямо на пол. Кожа громко шлепнулась о холодный кафель, и Шуичи вздрогнул от этого звука. Не может быть, чтобы это было не больно, но Кокичи почти не отреагировал. Он уже вскакивает, не обращая внимания на то, как окровавленный шарф обмотался вокруг шеи, и – из него выпала огромная горсть лепестков, лепестков – его колено ударяется о землю, когда он бросается вперёд. – Кокичи… — начинает Шуичи, протягивая руку, но уже слишком поздно. Кокичи поднимается. Он возится с дверной ручкой — черт возьми, дверь даже не была заперта — и затем исчезает, исчезая в бескрайних просторах ангара. Шуити не колеблется. Он не может себе этого позволить. Зная, кто его поджидает, он бросается в погоню.