Прессование цветов / Прессование тебя

Кокичи поднимает электробомбу, вытаскивает чеку и кидает ее в землю; мир взрывается ослепительными фракталами белого цвета.

***

Пронзительный вой раздаётся в черепе Шуичи, его чувства полностью подавлены статическими помехами. Он усиленно моргает, пытаясь вернуть себе фокусировку, но в мозгу словно короткое замыкание. Голова пульсирует. Конечности налиты свинцом, словно иголки, отстранённые и не реагируют ни на что, кроме чувствительной, ноющей точки в плече. Несколько мгновений он может лишь хрипло вдыхать воздух, который почти не помогает ему обрести равновесие. Звон начинает затихать. Звук возвращается фрагментами. Шаги - неистовые, неровные. Голос, резкий от паники. – Чёрт. Чёрт! – Ругань. Это монументальная задача, но Шуичи удаётся оглянуться, его взгляд закружился. Он различает сгорбленную фигуру Кокичи, зарывшегося пальцами в волосы, пока тот шагает взад-вперёд, взад-вперёд, успевая сделать всего пять шагов, прежде чем снова и снова идти в другую сторону, оставляя за собой лепестки. Выражение его лица беззащитно, в нём что-то, что почти можно было бы назвать - нет, оно и есть - искренней заботой. – Всё должно было пойти не так! — рычит Кокичи. Дыхание его прерывается, он начинает яростно кашлять. Кровавые цветы вырываются из горла. – Слишком рано! У меня был план. Он приседает рядом с Шуичи, его руки застыли, словно он не может решить, трогать его или нет. Наконец, он просто хватает его, наполовину волоча, наполовину направляя, так что тот прислоняется к перилам. От этого рывка болт шевелится у него в плече; Кокичи тихо бормочет извинения, когда Шуичи не может сдержать всхлип. У Шуичи саднит в горле, лицо искажено гримасой. – Кокичи… — голос еле слышен. Холодная сталь перил впивается в позвоночник сквозь одежду. – Что… – Нет, идиот, — перебивает его Кокичи, но в нём не слышно злобы - только отчаянная настойчивость. – Я умираю, и всё это нереально. У Шуичи нет сил спорить - думать становится всё труднее. Зачем лепестки? Зачем цветы? Он ударяется головой о перила - и тут же жалеет об этом; новая боль пронзает основание черепа - и Кокичи задевает что-то возле своей руки. – Не останавливай кровотечение, — приказывает он. – И оставайся здесь. У меня нет на это времени. Прежде чем Шуичи успевает возразить, Кокичи исчезает, мчась в ванную. Дверь осталась открытой; он наблюдает, как тень Кокичи размышляет, хватая два пакета из угла, поднимая их к раковине, очень осторожно наливая внутрь воду, закрывая пакеты и встряхивая их. Взгляд Шуичи рассеянно скользит вниз. Узнав, что Кокичи прижал к нему предмет, его желудок сжимается. Это... мусорное ведро. Внутри пластиковый вкладыш, облегающий форму контейнера, тёмный и провисающий под тяжестью содержимого. Кровь. Удивительно много, она скапливается на дне густыми, сиропообразными волнами. Над поверхностью плавают нежные лепестки с загнутыми внутрь краями, словно медленно тлеющие угли. Когда он наклоняется, капля его собственной крови падает из раны, присоединяясь к остальным. Она рябит, словно вода. Шуичи вдыхает, но тут же задыхается от металлического запаха железа, обжигающего ноздри. Он зажмуривает глаза, заставляя себя оставаться в сознании, не заснуть, он не может позволить себе снова погрузиться в пучину. Боль погружает его в сон, но она остро напоминает ему о его положении. Всё это нереально. Слова Кокичи эхом доносятся до него. Но кровь в мусорном ведре настоящая. Огонь в лёгких настоящий. Боль, пульсирующая в черепе, тошнота, подступающая к животу, - всё это реально, не так ли? И всё же что-то есть в этом моменте - в безумии Кокичи, в его панике, в его действиях, словно в ритуале, столь же отработанном, как у Корекиё… Шуичи не может точно понять, что именно, но что-то не так. Волосы на затылке у него встают дыбом, и он уверен, что если стянуть рукава Кайто с запястий, то кожа покроется мурашками. Прежде чем он успевает сосредоточиться, Кокичи, спотыкаясь, появляется снова, с полными руками, чья осанка искажается под тяжестью двух хлюпающих пакетов. Он едва обращает внимание на Шуичи, бросая их на пол. Затем, не колеблясь, он начинает стягивать рубашку через голову. Шуичи вскрикивает, его измученный мозг пытается осознать резкое изменение ситуации. – Что ты делаешь? Кокичи не отвечает. Он просто одним быстрым движением сдирает ткань и небрежно перекидывает её через плечо, обнажая… бинты. Его туловище стянуто слоями туго обмотанных бинтов, перекрещивающихся на слишком заметных рёбрах. Кокичи настолько худой, что один взгляд на него вызывает у Шуичи желание найти ближайший источник еды. Это как ремни безопасности. Они старые, потёртые, с лёгкими пятнами пота. Слишком туго затянуты – слишком туго. Шуичи знает это, потому что он уже бывал там. Только один раз; это было всё, что у него тогда было, и он был в отчаянии, хотел подать на него в суд, но дядя заметил, что он ходит скованно, и тут же потратил щедрую сумму денег, которую родители ежемесячно присылали, на покупку для Шуичи папки на каждый день недели. Кокичи не должен позволить себе такую ​​роскошь. – Невежливо так пялиться, — упрекает он, глядя на него сверху вниз таким взглядом, будто подталкивая Шуичи высказать свои мысли. – О, — Шуичи покраснел и отвернул голову. – Извини. Я просто… я не… э-э… я не знал. – Тебе не следовало этого делать. Он, не оставляя места для вопросов, проходит мимо Шуичи к гидравлическому прессу. Он запихивает листы в журнал, который затем закрывает и засовывает под мышку; сломанные ручки небрежно кладёт в карманы. Освободив место, он кладёт рубашку на середину стола пресса. Движения быстрые и методичные. Он бросает книгу на колени Шуити. – Начинай читать, — приказывает Кокичи. – Я устрою всё остальное. Первые несколько страниц короткие:

[это определенно не завещание]

[Если вы не я, прекратите читать]

[Я серьезно!!]

[Только для глаз Кокичи Омы !!!!!]

Затем, только более мелким шрифтом, с милыми сердечками вокруг:

[привет, космический мальчик Шумай ;)]

После этого они начинают содержать фактическую информацию — на самом верху одного из них нацарапано следующее:

[ПЛАН КОКИТИ ИЗ 5 6 7 8 9 ШАГОВ, ЧТОБЫ ЗАКОНЧИТЬ УБИЙСТВЕННУЮ ИГРУ]

Пальцы Шуичи дрожат, когда он листает. Они полны плотного, беспорядочного текста, демонстрирующего Шуичи беспорядочный, но, несомненно, острый ум Кокичи. На первый взгляд, это запутанная мешанина из перечёркнутых строк, переписанных шагов и едва различимых сносок, но наметанный глаз Шуичи способен разглядеть логику, скрывающуюся за этим хаосом. Первоначальный план вращается вокруг Кайто. Кокичи собирался похитить его, использовать его болезнь против него, чтобы у него не было выбора - на этот случай есть запасной план . Разные варианты развития событий зависят от того, что раскроет Шуичи, во что поверят остальные, но каждый сценарий заканчивается одинаково: с… с… Имеются диаграммы . Один из них, в частности, представляет собой рисунок гидравлического пресса. Тёмные чернила стекают по бокам, растекаясь на следующую страницу. Из рукава торчит стрелка, указывающая на него как на принадлежащего Кайто, а также нарисована видеокамера с подсвеченной кнопкой паузы и несколькими заметками под ней. Шуичи находит набросок лица Кокичи с крестиками вместо глаз, высунутым языком – несомненно, он мёртв. Невозможное убийство. Неизвестный виновник и неопознанная жертва. Кокичи не главный вдохновитель, но... Он хотел, чтобы они поверили в это. Чем больше Шуичи читает, тем яснее становится: Кокичи продумал каждый шаг этого плана так, чтобы выставить себя злодеем, дергающим за ниточки из тени. Он хотел, чтобы они поверили в его ложь настолько безоговорочно, что, когда рукав Кайто окажется под этим прессом, не возникнет никаких вопросов. Никто не станет копать глубже. Никто не усомнится в том, что они увидели: Кокичи Ома - убийца. Это бы сработало. Кокичи всё учел. Его исчезновение, видео, функция имитации голоса эксизалей - всё идеально продумано. Он даже написал зачатки сценариев, предсказав каждую возможную реакцию Шуичи, Маки, всех остальных - способы, которыми Кайто мог бы повернуть ход судебного процесса так, чтобы казалось, будто Кокичи жив. Остроты и оскорбления. Диалоги. А если Кайто даст слабину, у него были запасные планы - способы заставить его подыграть. Есть блок-схемы . В конце каждой версии Кокичи умирает. Для него это не игра . И никогда ею не было. Сказать так - значит откровенно оскорбить невероятный интеллект Кокичи. Он лгал - конечно же, лгал . Шуичи переворачивает страницу, дрожащими пальцами сглатывая ком в горле. Он уже прочитал, наверное, треть. Он задыхается, когда что-то выпадает и падает ему на колени. Лепесток. Не свежий, а отпрессованный - ирония не ускользает от Шуичи - и разглаженный, бережно хранимый между страницами. Насыщенно-фиолетовый цвет слегка выцвел по краям, но всё ещё поражает своей яркостью. На самой странице есть комментарий, но каждое имя Кайто зачеркнуто и заменено на имя Шуичи . На полях написано:

[Планы меняются. Один из нас умрет прежде, чем это сработает]

В процессе быстрого чтения дневника он находит множество лепестков, всегда сопровождаемых пятнами крови. Шуичи изо всех сил старается вернуть их на место, чувствуя себя плохо от едкого запаха флоры и железа, усиливающегося с каждой страницей. Есть специальный раздел, отмеченный закладкой в ​​виде цветка, посвящённый исследованию самих лепестков - Кокичи определяет их как фиолетовые гиацинты . Ядовиты при проглатывании. Символизируют сожаление. Ещё одна страница. Густая розовая клякса, обведённая пятью кругами.

[МНЕ ЭТО ПРИГОДИТСЯ. ]

Там его планы начинают рушиться - не сказать, что становятся хуже , потому что это не так . Они мастерски продуманы, до мелочей, просто… Его почерк становится почти неразборчивым. Только благодаря многолетнему расшифровыванию бумажных следов, оставленных мстительными бывшими, Шуичи удаётся его разобрать. Кровь. Лепестки. Слова. Он перестаёт пытаться быть замысловатым или красноречивым во всём, что пишет; он прямолинеен, и каждый квадратный дюйм бумаги используется с предельной эффективностью. Больше никаких каракулей. Не осталось пустого места, которое можно было бы заполнить. Его заглавные буквы теряют последовательность - он словно сошёл с ума, но связность его речи остаётся на небывало высоком уровне. Всё это - всё это - должно быть, было выгравировано на бумаге за последние три дня, пока они занимали этот ангар. Шанс, пусть и небольшой, на жизнь: Поддельное тело с использованием настоящей крови. Он воспользуется его болезнью, соберёт его кровь, пропитает ткань, раздавит её в гидравлическом прессе, сымитирует смерть, которой на самом деле не было. Ему придётся быть осторожным, сделать так, чтобы Монокума не заметил, что он делает, - отсюда и мусорные пакеты. Вот что в них. Это действительно была кровь. Он поддерживал в ванной комнате такую ​​низкую температуру, чтобы она не застыла - это было единственное место, где он мог понизить температуру настолько, чтобы его план сработал. Неделя. Именно столько времени, по оценкам Кокичи, потребуется, чтобы произвести достаточно. Одно это уже вызывает беспокойство, но… Прошло всего три дня. Шуичи хмурится и перелистывает страницу, внимательно читая, и тон заметок Кокичи становится мрачнее — ему становится хуже . Видимо, у него было предчувствие; видимо, он оказался прав.

[ ВИНА ШУИЧИ. ]

Шутчи сейчас заболеет. Каждая деталь записана. Каждая переменная. Кокичи проверил это, заставляя себя взаимодействовать с Шуичи после того, как тот наконец его похитил. Конфеты. Гонгги. Две правды и ложь. Есть две диаграммы данных: одна основана на попытках понравиться Шуичи ( она отмечена знаком плюс), а другая — на попытках заставить Шуичи его возненавидеть (она отмечена знаком минус). Последняя набрала гораздо больше очков. Кокичи хотел проверить, ускорит ли это его состояние. Так и случилось. Расчётное время сократилось до шести дней, пяти с половиной. Шуичи делает ему хуже. Шуичи ненавидит его, и это делает ему хуже. Теория, столь резко изложенная на одной из последних страниц, что она порвала бумагу и запачкала заднюю обложку:

[ОН РАССТРОИТЬСЯ, ЕСЛИ Я УМРУ ОТ ЭТОГО?]

Возле вопроса стоит обличительная галочка. Откуда он знает? Даже в плане, где Кокичи стремился выжить, он бы выжимал из своей жизни всё, что в ней было ценного. Смерть Шуичи ни разу не рассматривается - для Кокичи это не вариант. Но почему? Если Шуичи - причина смерти Кокичи, разве Кокичи не хотел бы его смерти? Со смертью Шуичи предполагаемый источник его болезни исчезнет, ​​не так ли? Кашель с цветами. Он не думал, что такое бывает - звучит как сказка, но вот лепестки - доказательство. Растут ли растения в его лёгких? Возможно ли это? Что-то щёлкает . Шуичи резко поднимает голову и смотрит, как Кокичи разбивает поднос, который Кайто передал ему через колено, и отбрасывает осколки в сторону. – Ты разыгрываешь драку. – Он сразу же это узнаёт, вспоминая все методы, которые Кокичи записал, чтобы создать видимость попытки побега, и попытка закончилась дракой. В ангаре было очень мало того, что он мог бы использовать в качестве доказательств, но, как оказалось, Кайто решил эту проблему за него. Шуичи закрывает книгу, откладывает её в сторону и садится, морщась от резкой боли в плече. – Чем я могу помочь? – Вырви этот болт и пукни ещё, — отвечает Кокичи, не теряя ни секунды. Он ногой поправляет половину положения подноса. – Кстати, я серьёзно. Нам нужно больше крови - этой мало. Пока Шуичи читал, Кокичи подготовил ещё кое-что. Помимо рубашки, на гидравлическом прессе лежат несколько рулонов туалетной бумаги и тряпка. Красный экзисал стоит на коленях рядом с открытым люком, готовый принять их. Шуичи... колеблется. Его пальцы тянутся к болту, застрявшему в плече, но в тот момент, когда пальцы касаются его конца, острая, тошнотворная боль пронзает нервы… Он не может этого сделать. От этого осознания у него сводит живот. Всё это время он просидел здесь, читая о том, как Кокичи покончил с собой ради своих планов, разрушив отношения со всеми и каждым, проклиная себя , - без каких-либо жалоб. Кокичи разорвал на части своё тело и разум, словно это было ничтожно, а теперь… теперь Шуичи колеблется из-за этого? У него сжимается горло. Это должно быть легко. Но мысль об этом - о том, чтобы вытащить болт — —его конечности не двигаются. Взгляд Кокичи мелькает на руке Шуичи, всё ещё парящей у болта, нижняя губа дрожащая, дыхание прерывистое. Он смотрит на секунду дольше, чем нужно, а затем выражение его лица меняется на нечитаемое. Он усмехается. Поднимает руку. Разматывает окровавленный шарф. В комнате повисает зловещая тишина, когда он подходит, сворачивает шарф и протягивает его ему. – Укуси, — приказывает он. Шуичи моргает сквозь влажные глаза. – Что? – Ты сам не справишься, — говорит Кокичи правду, которую они оба уже знают. – И у нас нет времени на то, чтобы ты ныл по этому поводу. Так что сядь, расслабься, укуси и позволь мне сделать это. Сердце колотится в груди. Спорить бесполезно: сказать, что Шуичи сам способен на такое, было бы ложью. Шуичи молча открывает рот и позволяет Кокичи зажать шарф между зубами. У него вкус железа и аромат цветов. Он обхватывает колени, кусает, зажмуривает глаза. – На счёт три, — говорит Кокичи. – Раз… — Шуичи кричит, когда болт вырывается. Горло рвётся из груди, плечо пронзает жгучая боль , и его толкают, чтобы он наклонился над мусорным баком. Он сжимает челюсти так сильно, что, клянётся, ткань рвётся, и почти ничего не слышит из-за шума крови в ушах, стекающей в пакет. Когда он задыхается, дыхание неровное и нервное. – Ты плохо считаешь, — хрипло говорит Шуичи, и шарф падает ему на колени. Кокичи смеётся, но без всякого чувства. – Видишь? Всё было не так уж плохо, правда? – Он вертит окровавленный болт между пальцами. – Моя очередь! — продолжает Кокичи, не обращая внимания на свои окровавленные руки. – Эй, Шумай, если мы отрежем мне сиськи и выжмём их, как лимоны, как думаешь, этого будет достаточно? Он морщит нос при этой мысли и качает головой. – Ты... Ты болен. – У Шуичи пересохло во рту; голос звучит так, будто он не говорил несколько дней. Голосовые связки трутся друг о друга, и это больно , но ему нужно говорить. – И... И ты уже потерял слишком много крови. Кокичи наклоняет голову, ожидая дальнейших объяснений. – Ну… — Шуичи сглатывает столько слюны, сколько может. — Ты амбидекстр. Я правша. И мне уже прострелили левое плечо. Так что… не лучше ли будет, если мы просто… сделаем мою рану больше? Или, э-э, снова порежем ту же руку, ниже? Он тихонько насвистывает, покачиваясь на каблуках. – Боже, я знал, что Шумай - чудак, но я не считал его мазохистом. Ответный взгляд Шуичи в лучшем случае слабый. Вздохнув, Кокичи выпрямляется. – …Не знаю, хватит ли этого, Шумай. Ты уверен, что не потеряешь сознание прямо на мне? Мне нужно, чтобы ты бодрствовал - и был в ясном сознании - чтобы этот план сработал. – Со мной всё будет хорошо. Он смотрит сурово и надевает самую суровую маску уверенности, какую только может. Даже со слёзными щёками это лучшая ложь в его жизни. Кокичи ему не верит, но у них всех нет выбора. Здесь нет выбора. – Ладно, — вздыхает он, скрещивая руки на забинтованной груди. – Раздевайся. Шуичи замирает. Несколько секунд проходят в тишине. Ещё несколько. А потом — – Что? — вопрос звучит едва слышно, едва громче шёпота. Кокичи закатывает глаза и неопределённо машет в сторону Шуичи. – Твоя форма мешает, гений. Сними её, чтобы я мог добраться до твоей руки. Он рефлекторно хватает куртку Кайто спереди, и его дыхание невольно учащается, в горле встаёт ком. Кокичи не знает; Шуичи ему ничего не говорил. Сейчас не время об этом думать. На кону вещи поважнее. Его жизнь, жизнь Кокичи , весь этот план - и вряд ли Кокичи это будет беспокоить. Он, в буквальном смысле, тоже трансгендер; он связывает самым опасным способом, какой только можно себе представить, но ему, пожалуй, меньше всего интересно, как родился Шуичи. Он расстегивает одну пуговицу. Две. Осторожно вытаскивает руку из правого рукава, затем шипит сквозь зубы, когда левая рука высвобождается. Куртка Кайто тянется за ним, затем внешний слой его формы, и… Шуичи тянется к воротнику. Пауза. Кокичи нетерпеливо проводит пальцем по окровавленному краю болта, постукивая ногой в бессмысленном ритме, глядя на него немигающим и равнодушным взглядом. Это сейчас самая неважная вещь в мире. Он снимает рубашку. Его бинт - последний оставшийся слой. Кокичи замирает при виде этого, затем хмыкает, видимо, закончив рассматривать одежду, и идёт дальше. Он почти удивлён, что Кокичи ещё не знал об этом, но облегчение от отсутствия вопросов в конце концов берёт верх. Шуичи снова засовывает шарф в рот. Остриё болта упирается в зияющую рану на плече. Кокичи поднимает руку выше пульса, затем прижимает её к коже. – Готов? — спрашивает он. Шуичи вдыхает… —Лезвие проходит от раны вниз по плоти его плеча, и он едва удерживается, чтобы не ударить Кокичи по голени. Зрение белеет по краям, желудок скручивает от накатывающей тошноты. Звук, вырывающийся из горла, жалок - сдавленный, прерывистый всхлип, который едва заглушает шарф. Все инстинкты требуют от него вырваться, остановить это , но Кокичи крепко держит его за руку, и кровь хлещет в мусорное ведро. – Перестань двигаться, — резко бросает Кокичи, но не может . Он не может контролировать дыхание - грудь вздымается в прерывистых, отчаянных хрипах, каждый вдох слишком короткий, слишком быстрый. У него кружится голова . Больно . Больнее, чем он думал, больнее, чем что-либо ещё когда-либо, и он не может перестать дрожать, как лист на ветру, не может сдержать уродливые выражения лица, которые он наверняка корчит - больно, и его сейчас вырвет . Всё, что он может сделать, - это зажмурить глаза, сильнее стиснуть зубы и цепляться за сознание с мучениями умирающего. Звенит ремень, шуршит ткань, что-то натягивается под мышкой и через плечо, впивается в самый дальний край его ключицы, и Шуичи слишком слаб, чтобы что-либо с этим поделать. Когда он больше не может держаться, кто-то опускает его на землю, подложив под голову сброшенную одежду. – Ты такой ребёнок, — съязвил Кокичи откуда-то сверху. Шуичи не мог разглядеть ничего, кроме своей размытой фигуры и тени. Он опустился на колени и принялся кромсать банку, пока Шуичи пытался вспомнить, как работают его лёгкие. Он чувствовал привкус желчи на языке, но сглатывал её. Насколько он жалок, что не может выдержать ни единого удара, в то время как Кокичи активно умирает? Проходит не меньше минуты, прежде чем Кокичи вытирает лицо краями пакета и встаёт. – Я порежу себе правую руку, — объявляет он, и глаза Шуичи вылезают из орбит. Он выплевывает шарф. – Нам всё ещё… нам всё ещё мало? – Нет! — Кокичи перекидывает болт из одной руки в другую, словно жонглирует, и ловит его левым кулаком. Он так сильно дрожит - Кокичи, дрожит; Шуичи и представить себе не мог, что доживёт до этого дня, - что чудо, что он его не выронил. – Поэтому я рублю правую. Так у меня останется левая, а у тебя останется правая; это уравновешивает. К тому же, левой я определённо владею лучше. С этими словами Кокичи поднимает правую руку, хватает болт, напрягается и быстро проводит горизонтальную линию по своей плоти. — Шуичи видит, как слои кожи расходятся: эпидермис, дерма, а если он пойдет еще дальше, кровь прильет так быстро, что он не успеет заметить. Его поражает запах. Сырое мясо. Горячее дыхание. Кокичи падает на мусорное ведро и тяжело дышит, как собака , а Шуичи прикрывает нос скользким от слюны шарфом и вдыхает запах металла и цветов. Костяшки его пальцев, сжимающие край мусорного бака, побелели и дрожат. Засов с грохотом падает на пол, забыв о нём, пока он напрягает правую руку, пытаясь выдавить ещё больше крови. Кровь капает густыми, вялыми каплями, смешиваясь с тем, что уже в мешке - слишком много розового, слишком много железа, слишком много того и другого, сливающихся вместе, кровоточащих по одной и той же причине. Шуичи заставляет себя пошевелиться, сесть, несмотря на тяжесть в конечностях, несмотря на невыносимую пульсацию в плече, в руке. Голова кружится. Тошнота неумолима. Но Кокичи… – Кокичи, — выдыхает он. Кокичи кашляет. Что-то густое падает в мусорное ведро. Когда он вытирает рот, по пластиковому пакету растекается влажный розовый след, лепестки прилипают к его потной коже. – Это моё имя. – Он прочищает горло, запрокидывает голову и смотрит на Шуичи через пол. – Не... Не перенашивай. Кокичи садится на корточки и освобождает второй ремень от ноги, пытаясь натянуть его на руку. Шуичи подтягивается и протягивает здоровую руку, словно предлагая. Когда Кокичи роняет ремешок на ладонь, в его глазах появляется оцепенение. Мир Шуичи - это не более чем боль. Он беспомощно натягивает полоску ткани на правое плечо Кокичи и затягивает её как можно туже, стараясь не обращать внимания на ужасную гримасу, которую тот корчит - Кокичи задыхается, пытаясь, но не может выровнять дыхание. Он завязывает ремень и завязывает его узлом для пущей убедительности. В этих движениях есть что-то отвратительно- домашнее ; он не хочет об этом думать. Его руки замирают на неповреждённой коже, окрашенной в розовый цвет. Передышка длится всего несколько секунд. Как только Кокичи набирает полную грудь воздуха, его рука с громким стуком ударяется о перила позади него, и он поднимается на ноги. – Я... я солью кровь, — невнятно говорит Кокичи. Шуичи лишь кивает, по одному укладывая мешки на платформу гидравлического пресса. Шуичи заставляет себя повернуться, чтобы посмотреть. Его кости словно свинцовые, каждое движение отдаёт острой, пронзительной болью в левой части тела, но он стискивает зубы и держит глаза открытыми. Им нечего терять. Им есть что терять. Руки Кокичи дрожат, когда он поднимает первый пакет над пресс-станцией. Тонкий пластик провисает, мокрый и скользкий, грозя выскользнуть из пальцев; дыхание становится частым и поверхностным, но он не колеблется - просто выливает кровь на кучу скомканной туалетной бумаги и выброшенную рубашку, отряхивая её. Розовая жидкость быстро растекается, пропитывая белую ткань. Он отбрасывает пустой пакет в сторону и хватает второй. Тот же процесс. Он разбрызгивается толстыми, неровными полосами, туалетная бумага начинает растворяться. Шуичи сглатывает подступающую к горлу желчь. Несколько случайных лепестков оседают сверху. Кокичи вытаскивает из мусорного бака третий пакет - последний, самый полный, тот, за который они пролили кровь . Пальцы едва держат его; он не может весить так много, но они оба так слабы. Шуичи видит, как силы покидают его - руки дергаются, пакет чуть не рассыпается по полу, но Кокичи затаил дыхание и не останавливается. Последняя волна крови обрушивается на месиво, в воздухе витает тошнотворно-тёплый запах. Кровь просачивается сквозь ткань, окрашивая всё в яркий, неестественно розовый цвет – истинный цвет его рубашки уже никогда не определить. Это кровь целого тела. Этого более чем достаточно, чтобы создать иллюзию; так и должно быть. Шуичи смотрит, как Кокичи опасно шатается, боясь, что тот вот-вот упадёт, но тот даже не останавливается, чтобы перевести дух. Неумолимый, Кокичи возвращается к лестнице, цепляясь за перила для опоры. Он обходит Шуичи и поднимается, каждый шаг шаткий, медленный, вялый - он не справится, думает Шуичи, но не двигается с места. Кокичи вцепился в металл так, что костяшки пальцев побелели; колени грозят подогнуться. Когда он наконец достигает платформы, дыхание вырывается сквозь зубы, и он падает на пульт управления. Шуичи дивится. Он справился. Он действительно справился. Затем, сделав последний глубокий вдох, Кокичи ударяет по кнопке запуска окровавленным кулаком. Гидравлический пресс со стоном оживает. Его механизмы жужжат, раздаётся рычание пробудившегося зверя, и массивная плита начинает беспощадное падение. Каждая секунда растягивается в вечность, пока она дюйм за дюймом опускается к мокрой куче внизу, а в голове Шуичи нет ни единой мысли. Его пасть захлопывается — Затем- Отвратительно мокрый хлюп . Последние остатки воздуха и жидкости выдавливаются из размокшей массы в один жестокий миг, кровь, запертая в ткани, вырывается наружу. Она хлещет из сомкнутых краев пресса, разбрызгивая по стальному полу… Это кровь Кокичи. Это его кровь. Кокичи хихикает . Это резкий, задыхающийся звук, потрескивающий от необузданного электричества и безумия. Его плечи дрожат, и он склоняется над панелью управления. Шуичи не знает, что тут смешного – ничего смешного тут быть не может, – но это заразительно, и прежде чем он успевает что-либо понять, его собственный смех вырывается наружу, дрожащий, недоверчивый. Это истерика . Безумный смех Кокичи переходит в ужасный хрип, слюни и лепестки разлетаются по панели управления, а Шуичи трясется от остаточной боли, но ни один из них не может остановиться. Смех медленно стихает, превращаясь в прерывистые выдохи, оставляя после себя лишь резкий металлический запах их преступления. Шуичи хочет остаться в этом моменте навсегда. Шуичи хочет уйти и никогда не возвращаться. Он скучает по родителям. Он скучает по дяде. Шуичи хочет домой. Пальцы Кокичи всё ещё сжимают край панели управления. Шуичи наблюдает, как дрожь во всём теле утихает, хотя дрожь не проходит. Истерика не покинула ни одного из них, просто перешла во что-то более тихое, более коварное. Возможно, это общий бред. Шуичи переворачивается на четвереньки, холодный пол впивается в ладони. Плечо яростно протестует, боль, словно молния, пронзает плечо и позвоночник, но он игнорирует её, потому что вынужден. Кокичи прочищает горло, голос хриплый от перенапряжения. – Вставай, — командует он. – Иди и перережь шнур питания. Шуичи моргает, глядя на него из-под полуприкрытых век, мозг всё ещё не до конца осознаёт. – Чтобы они не смогли поднять этоту штуку снова. Верно. Пресса. Тело. План. Ложь. Он кивает, опирается на пол и преодолевает боль. Ноги дрожат, когда он встаёт, но он находит равновесие. Время идёт. Электробомбы действуют всего два часа, и он понятия не имеет, сколько драгоценных минут они уже потеряли. Кокичи, пошатываясь, отходит от панели, цепляясь за перила и спускаясь по лестнице с неуклюжей грацией человека, едва пришедшего в сознание. Дыхание его прерывистое, плечи поднимаются и опускаются слишком быстро, слишком поверхностно. – Пойду постираю их и сделаю так, будто я тебя в ванной пытал водой. – Он жестикулирует тремя пустыми мусорными пакетами в руках. Шуичи даже не смутился. Он воспринял это так же, как любое другое совершенно нормальное, разумное заявление. Он кивнул. – О. Ладно. – Собери как можно больше лепестков и встреться со мной там. Захвати свою одежду. Шуичи бросает взгляд на окровавленные цветы на полу, разбросанные, утопленные, некоторые из которых попали в лужу, а другие разбросаны по разным частям ангара, ярко-фиолетовые на сланцево-сером фоне. Он сгибает здоровую руку. Она едва слушается. Он снова кивает. — Хорошо, Кокичи. Кокичи раздавливает шейку болта каблуком и отбрасывает её на пол, одновременно схватив форму Шуичи и его дневник, а затем, спотыкаясь, идёт в ванную. Раковина включается; он слышит, как льётся вода. Шуичи действует словно марионетка на ниточках. Он использует весь свой вес, чтобы разорвать шнур питания, подключенный к гидравлическому прессу, надвое. Он вырывает лепестки из крови и встает на четвереньки, чтобы подобрать остальные, запихивая их в карманы. Он хватает куртку и нижнюю рубашку Кайто. Он послушно обходит сломанный засов и сломанный поднос. Он входит в холодную ванную комнату ангара-экзила. В углу у двери лежат три мокрых мусорных пакета, на них нет ни следа крови, ни гиацинта. Кокичи моет руки в раковине с отсутствующим выражением лица. Дневник заткнут за пояс. Бинты размотаны и лежат на стойке, а куртка Шуичи накинута на плечи и застёгнута так, чтобы прикрыть грудь. Странно видеть Кокичи в чёрном. – Помоги мне перевязать руку, — просто говорит он, глядя, как их кровь стекает в слив. Кокичи кивает в сторону унитаза. – Смой лепестки, а потом иди сюда. Потом я займусь твоими. Приятно иметь приказы, которые нужно выполнять. Приятно не думать. Он не уверен, что смог бы, даже если бы захотел; не уверен, что смог бы, даже если бы попытался. Он подходит к унитазу, поднимает сиденье и пригоршнями вытряхивает содержимое карманов. Он краснеет и смотрит, как исчезают лепестки. Он поворачивается и внезапно оказывается рядом с Кокичи, нежно обматывающим бинты вокруг тошнотворно глубокой раны на его правой руке. Как только он заканчивает, Кокичи берёт нижнюю рубашку Шуичи и завязывает рукава на левом плече, а затем обвязывает раны оставшейся тканью. Они оба уже истекли кровью, но ничего не поделаешь. Шуичи накидывает куртку Кайто ему на плечи, застёгивая её так, чтобы скрыть грудь. Кокичи делает то же самое с полосатой рубашкой Шуичи. – У нас десять минут, — говорит Кокичи. – Нам нужно немедленно войти в экзисал. Шуичи кивает, прежде чем обдумать слова, и на автопилоте выходит за дверь. За ним раздаются шатающиеся шаги. Слышен звук удара о землю, и Кокичи с усилием рычит, топча что-то, уничтожая его окончательно, собирая ещё больше металлических осколков и складывая их в кучу. Шуичи не оглядывается. Он цепляется здоровой рукой за согнутое колено экзисаля и подтягивается, затем осторожно карабкается вверх, пока не добирается до люка. Вскоре к нему присоединяется запыхавшийся Кокичи, жестом приглашая Шуичи войти первым. Шуичи с огромным трудом протискивается через люк, чувствуя себя вялым и больным. Экзисаль не был создан для комфорта человека. Кабина тесная, тесная металлическая оболочка едва ли подходит для одного человека, не говоря уже о двух. Сиденье в лучшем случае терпимое. Панель управления представляет собой нагромождение кнопок и рычагов, которые Шуичи даже не пытается понять, лишь тихонько моргая в тусклом свете салона. Вытянуться некуда; у его ног лежит сумка с какими-то неопознанными припасами. Окно слишком маленькое, чтобы что-либо увидеть снаружи. Едва он успевает осмотреть все пространство, как туда забирается Кокичи. Без предисловий он устраивается на коленях у Шуичи. Тот застывает, но протестовать не приходится - в буквальном смысле. Кокичи закрывает люк над ними, запирая их внутри с металлическим лязгом, означающим окончательность. Экзизаль поглощает их целиком.