Прессование цветов / Прессование тебя

Да будет известно, что Кокичи Ома - нехороший человек. Он прекрасно осознаёт кровь на своих руках, пусть и косвенно, несмотря на клятву, которую он не помнит, когда давал группе, которая, как он уверен, нереальна. Миу и Гонта - чёрт возьми, Гонта из Виртуального Мира технически делает их тремя - мертвы, и это на его совести. Он - антагонистичный маньяк, и он так и задумал. Он - Остаток Отчаяния, или что бы это ни значило, - Кокичи по-прежнему убеждён, что эти вспышки воспоминаний - полная чушь, но здесь есть смысл. Даже сейчас. Кокичи хранит правду в своём несчастном сердце. Больше добавить нечего. Боль, возможно, сводит его с ума. Кто знает? – Эй, Шумай, помнишь, как мы играли в «Две правды и ложь», и ты подумал, что я соврал про шахматы? Будь здесь достаточно места, он бы сейчас дрыгал ногами, но, как назло, его колени больно защемило под панелью управления. Вот так. Шуичи мычит в знак согласия, хотя голос его звучит рассеянно и отстранённо. Кокичи всё равно продолжает: – Да, третье - это ложь. Первое - правда; у меня клаустрофобия. Какое-то мгновение они оба молчат. Кокичи клянётся, что его кости дрожат под слоями мышц и кожи. Это серьёзно раздражает его правую руку - он знал, что порезал слишком глубоко, но, чёрт возьми , как же больно. Сама рана жжёт, но ему ещё и холодно . Винить в этом некого, кроме себя самого; потеря крови сделает своё дело. Стены сжимаются, дюйм за ужасающим дюймом, и это ощущается точь-в-точь как все те разы, когда он проверял гидравлический пресс, просто чтобы убедиться. Его сердце предпринимает отчаянную попытку сломать все рёбра и выскочить из груди. – О, – Шуичи встряхнулся, выходя из странного оцепенения, в которое впал. Его руки подергивались, лежа на боках. Он поёрзал, явно неуверенно. – Ты… в порядке? Как мило. – Нет, — невозмутимо отвечает он. – У меня сейчас случится паническая атака. На этот раз он даже не лжёт. – О, — снова говорит Шуичи. – Ну. – Кокичи слышит, как дрожит его горло. – Могу ли я чем-нибудь помочь? Вместо ответа Кокичи устраивается у него на коленях - чёрт возьми, это движение причиняет боль - так, что они смотрят друг на друга, затем зарывается лицом в сгиб правой ключицы Шуичи. Он - жалкая подушка, одни кости и почти не согревает - может, это вина Кокичи, что запер его на три дня в самодельной морозилке, - но он справляется, наслаждаясь любым теплом тела. Куртка Кайто пахнет мускусом и одеколоном. Он морщит нос и отворачивается, уткнувшись в ткань полосатой кофты Шуичи. Она слишком велика в руках, но пахнет старыми книгами; он решает, что ей нравится. – Перескажи план. Боже, его голос звучит как дерьмо. И ощущения тоже как дерьмо. Говорить больно. Жаль, что Кокичи слишком любит это, чтобы остановиться. – Что? – Ты читал мои записи. Ты же согласен, да? Иначе тебя бы здесь не было. – Что-то щекочет в горле. Он игнорирует. – Так что перескажи план, чтобы я знал, что ты всё понял. Я слушаю. – О. Ладно. Ага. – Шуичи на мгновение берёт себя в руки, прежде чем начать. – Монокума уже сказал нам, куда идти, до начала суда, так что мы отправимся туда на экзиле, как только все закончат расследование, и спрячемся в лифте, пока он не скажет нам выйти. Он бросает взгляд на Кокичи, оценивая его реакцию - в ответ лишь растрёпанное лицо - и продолжает: – Во время суда ты будешь основным оратором, но я тоже могу вмешаться. Я буду вести себя более… неуравновешенно , а ты - более сдержанно. Так остальным будет сложнее понять, кто из нас здесь. – Снова пауза, пока Шуичи обдумывает всё своим огромным мозгом. – Согласно твоим планам, они в конце концов поверят, что я виновник. Монокума и настоящий организатор ничего не поймут. Как только они проголосуют и вынесут неправильный вердикт, мы сможем выйти. – Молодец! — хвалит он, весь в сарказме и фальшивом энтузиазме. Голос у Шуичи приятный. Успокаивает. Теперь он чувствует себя немного менее склонным к смерти, хотя всё ещё очень устал. Это хорошо; умирать, как оказалось, довольно неприятно. – Держу пари, я мог бы научить тебя притворяться мёртвым. Брови Шуичи нахмурились. – …Кокичи, я действительно… не понимаю. – А? Что может быть непонятного в моём плане суперзлого гения, чтобы навсегда положить конец этой игре с убийствами? – Кокичи приподнимает подбородок ровно настолько, чтобы ухмыльнуться. – Тебе нужно перечитать? – Нет, дело совсем не в этом, — Шуичи качает головой, жестикулируя. – Твой план совершенно логичен. Я просто не понимаю, откуда ты знаешь, что организатор положит конец этой смертельной игре, если мы добьёмся успеха. – Эй, Шумай? Он снова опускает подбородок на плечо Шуичи. – Да? – Ты идиот. Из всех людей, в которых он мог влюбиться, он выбрал именно этого. Шуичи хмурится, но Кокичи не дает ему времени спорить. – Знаешь, есть правила, — продолжает он. – На монопаде? – Места для манёвра едва хватает, но он вытаскивает монопад из заднего кармана и поворачивает экран к Шуичи, заставляя его посмотреть. – Правила третье, четвёртое и пятое: если почерневший будет разоблачён во время классного суда, он один будет казнён. Если почерневший не будет разоблачён, все оставшиеся ученики будут казнены. Если почерневший переживёт классный суд, он выпустится и вернётся во внешний мир . Шкити просматривает текст. – ... Хорошо? Когда Кокичи ухмыляется, сквозь его зубы не пробивается ни капли юмора. – Никаких почерневших . Никто не умер. И никаких правил. На мгновение на лице Шуичи промелькнуло что-то нечитаемое, но он быстро взял себя в руки. Он снова опустил взгляд на монопад и коснулся экрана, открывая новую страницу. – Правило номер четырнадцать: Кроме того, в школьные правила могут быть внесены изменения по усмотрению директора. Усмехнувшись, Кокичи убирает устройство в карман. Его охватывает несомненный укол разочарования. – Ты всё ещё не понимаешь, да? – Нет, Кокичи, не понимаю. Голос Шуичи не резкий, но и не мягкий . В нём чувствуется что-то напряжённое, шатающееся на краях. Напряжение, затаившееся в небольшом пространстве между ними, - хрупкое, трепетное, и ни один из них не может дать ему названия. Он вздыхает и прижимается к груди Шуичи, закидывая руки ему на плечи - плохая идея; его правая рука взмывает в воздух, когда он толкает ее, и он шипит, прежде чем снова устроиться, прижимаясь ближе, его губы почти касаются уха Шуичи. – Эй, Шумай, — говорит он тихим шепотом. – ... Кокичи, — в его тоне слышится нотка раздражения. – Почему в играх есть правила? Шуичи хмурится, застигнутый врасплох. – Без правил не было бы системы игры, — говорит он через мгновение. – Не было бы способа определить, кто выигрывает, а кто проигрывает, или как ты выигрываешь, а как проигрываешь. Кокичи цокает языком, не впечатлённый. – Нет! В некоторых играх учишься по ходу игры, и не во всех играх есть победители и проигравшие. Попробуй ещё раз. Когда Шуичи делает глубокий вдох, напряжённо размышляя, Кокичи чувствует это , и от его выдоха волосы на затылке шевелятся. – Правила существуют... – Шуичи делает паузу. – ...чтобы их нарушать? – Эээ, — Кокичи барабанит пальцами по здоровому плечу Шуичи. – Не совсем. Но он был ближе. Шуичи пытается снова. – ...Правила существуют для того, чтобы игра не была скучной. Кокичи резко огрызается, и в замкнутом пространстве это звучит резко. – Бинго! Попал с трёх очков. – Он ухмыльнулся, если бы Шуичи это видел. – А теперь расскажи мне, почему игры не должны быть скучными. – Чтобы игроки веселились? — предполагает он, хотя уже понимает, что Кокичи куда-то его ведёт. – Ну, ты не ошибаешься , но я не это имел в виду. Кокичи ждёт, зная, что ответ вот-вот сорвётся с языка Шуичи - вот он , этот тихий вдох, этот глоток воздуха, быстрый, но плавный. Он знает. – О. Это чтобы зрителям было весело, да? Он такой умный. Он такой глупый. Как кто-то может быть одновременно гениальным и идиотом? Это оксюморон - гениальный идиот. Кокичи предполагает, что некоторые могут счесть его за это лицемером. – Золотая звезда для тебя! У тебя это неплохо получается, Шуичи. – Когда ты сказал, что все это нереально... – О, да, — промурлыкал он. – Это была не ложь. Я был абсолютно, на сто процентов серьёзен; мы же вроде как на игровом шоу или что-то в этом роде. Монокума всё это время хотел от нас двух вещей: чтобы мы играли по правилам и чтобы мы развлекали публику. Не сомневаюсь, что эту игру кому-то показывают. Он смотрит на свои ногти. Обкусанные до беспамятства. Но чернила он всё же смыл. – Я всё ещё обдумываю детали, но это моя теория, — продолжает Кокичи. – Монокума - ведущий, а вдохновитель - режиссёр. Мы - персонажи. У нас, наверное, есть фанаты . Совсем запутались, да? Шуичи застывает. Он отвечает не сразу, обдумывая мысль, пытаясь найти способ её опровергнуть. Такого способа нет; Кокичи проверяет, проверяет и снова проверяет. – ... Если мы не нарушили никаких правил, то Монокума не сможет нас наказать, потому что зрители будут расстроены. Кокичи одобрительно хмыкает. – Нечестная игра запрещена! Всё должно быть честно. – А если зрители расстроены, рейтинги падают, и шоу не может продолжаться. В груди Кокичи разгорается что-то вроде гордости, лёгкое, трепетное и свободное. Шуичи понимает. Наконец-то он понимает. – Что это за режиссёр, который не знает, что происходит в его собственном шоу? Шуичи колеблется всего секунду, прежде чем его голос обретает уверенность. – Это докажет зрителям, что всё это… просто неправильно. – Все любят счастливый конец. Слова произносятся тише, чем он хотел бы. Он тут же решает, что его это не так уж и волнует. Он понял, что всё это нереально, как только Кайто заболел без каких-либо предвестников. Его собственная болезнь, без видимых признаков - ни нарастания, ни лихорадки, ни насморка перед началом кашля, ни лёгкой боли перед началом сильных болей - лишь подтвердила его подозрения. Кокичи не был отравлен; он, чёрт возьми, старался есть только заведомо безопасную пищу, даже если из-за этого приходилось пропускать довольно много приёмов пищи - и это не было чем-то необычным. Ближайшее, что он мог бы назвать - это насильно наложенное на него проклятие , но это звучит как какая-то глупая чушь, о которой могла бы врать Химико. Магия нереальна. Следовательно, и это нереально. Затем- – Ты гений. Короткое замыкание Кокичи. Он знает, что он гений. Проблема не в этом. Он знал это всю свою жизнь, и ему никогда не нужно было, чтобы кто-то говорил ему это - черт возьми, почти у всех здесь интеллект как у груды кирпичей. Нетрудно быть умным, когда тебя окружают идиоты. И всё же он не жаждет признания; он его не хочет. Особенно от Шуичи. Особенно не так , когда ни один из них не носит рубашки и оба обнажили друг другу свои души в виде крови и внутренностей - левое плечо Шуичи выглядит не очень хорошо. Но слышать это сейчас, после того испытания, после всего , от единственного человека, который, он уверен, ненавидит его больше всего… Это не имеет смысла. Шуичи не может говорить такие вещи. Не может. Он не может дать Кокичи надежду, когда всю игру разбивал его так тщательно созданную маску, всё это время веря его лжи и ненавидя его именно так сильно, как того хотел Кокичи. Он не может так говорить - как будто он действительно это имеет в виду . – Ага, — усмехается Кокичи. Грудь сдавливает, лёгкие зудят. Он прочищает горло и морщится, когда горстка лепестков пробирается по горлу и выскакивает изо рта, падая на пол кабины. – Разве не это я пытался тебе сказать всё это время? Шуичи следовало бы просто остановиться, но он не останавливается. – Нет, я серьёзно, Кокичи, — добавляет он. – После четвёртого суда я… я сказал тебе очень жестокие вещи. И… ты тоже, но теперь, зная твои мотивы… мне жаль. – Жалкий? – Выражение лица Шуичи было не чем иным, как отвращением - он смотрел на Кокичи, как на отброса общества. – Посмотри на себя, Кокичи. Кайто всегда держит нас рядом, понимаешь? Но никто не хочет быть рядом с тобой. Ты один, Кокичи. И всегда будешь один. Кокичи принял эти слова близко к сердцу. Правда-правда. И это было больно . Больно, потому что Шуичи был прав. Он лжец от начала и до конца. Он весь в масках; внутри Кокичи - пустота и куча пустоты. Почему Шуичи извиняется? Да как он смеет? Он должен его ненавидеть, так всё и устроено. Они вместе проходят испытание, выживают, а Кокичи в конце умирает, потому что лекарства от него нет. – Что бы тебе ни захотелось, — бормочет он, приглушённый тканью куртки Кайто. Он вздрагивает, сдерживая кашель, который начинает хрипеть в груди, сжимаясь и разворачиваясь, распутываясь вместе с ним, и это больно . Глаза жжёт. Рука горит. Всё вокруг - огонь и дым, и в конце концов останется только пепел. Призрачное нажатие пальцев на поясницу - Кокичи изо всех сил старается изобразить статую, но безуспешно; когда Кокичи не возражает, ладонь Шуичи ложится на место. Чёрт , Шуичи что, думает, что он плачет? Ни за что. – Я в порядке, — хрипло говорит он, и голос у него просто восхитительный . Спасибо. Из него вываливается толстый комок цветков вместе со смесью слюны и крови, от вкуса которой его тошнит, отчего лепестки вылетают наружу, и он уже не может остановиться. Если бы он верил, что существуют боги, которых можно проклясть, он бы сделал это не раздумывая. Неудивительно, что худшее не досталось Шуичи - просто у удачи Кокичи извращенное чувство юмора. Его тело предает его, чёрт возьми. Это несправедливо . Та же рука скользит вверх, прижимает его к туловищу Шуичи, позволяет ему вырезать лёгкие, пока припадок не утихнет, и он не застынет, как умирающая рыба. Кокичи умрёт. В прямом и духовном смысле. Кокичи не знает, что с ним. Он не уверен, что доживёт до того момента, когда наконец-то пнёт его, так или иначе. Он знает только, что кашляет лепестками. Задыхается ими. Практически тонет в них. Это ужасно. Ощущение не такое уж незнакомое - он ведь уже испытывал подобное, правда? Задыхаясь от смеха, задыхаясь от лжи, задыхаясь кровью после того, как Маки схватила его за горло и слишком сильно сжала. Но это… это другое. Это не смешно. Он умирает. Это не преувеличение. Это не ложь. Это не игра. Кокичи уже притворялся мёртвым - он задерживал дыхание, замирал, позволял пульсу угасать под цепкими пальцами, пока тьма не заплясала на краю поля зрения, и ему приходилось делать вдох, прежде чем она поглотит его целиком. Он лежал под гидравлическим прессом - спал под ним, устроил из него кровать - и представлял, каково было бы ему, если бы всё сложилось иначе. Но сейчас всё не так. Это не сравнится с этим, даже за миллион лет. Это его тело отвратительно. Горло горит, саднит и царапает от кашля, но есть что-то более глубокое, что-то, распускающееся в пустоте груди, словно болезнь, словно гниль. Лепестки липнут к языку, застревают между зубами, и когда он пытается дышать, это словно вдыхать странный цветочный дым. Ему знакомо это чувство. Не ощущение, не боль, а неизбежность . Медленно, подкрадывающаяся уверенность. Кокичи всегда знал, чем закончится его история. Он не выберется из этого; это ни за что на свете. Всё должно было быть на его условиях. Он должен был иметь возможность принять решение - он мог бы исчезнуть лужей внутренностей, раздавленных сталью, - тайна, не разгаданная до самого конца. Шуичи, несмотря на его откровенно пугающую нехватку мудрости, умен. Наверняка он бы догадался. Наверняка Шуичи, с его блестящим идиотским мозгом, сделал бы то, что делает всегда: он бы шагнул в ангар, увидел бы месиво крови, внутренностей и рукав Кайто, осмотрел место происшествия, понял бы план Кокичи и объявил его живым. Монокума бы ничего не заметил. Монокума бы проиграл. Это было бы здорово - самое близкое к тому, чтобы уйти в блеске славы, чего Кокичи Оума когда-либо мог достичь. Самое близкое к героизму , на которое только способен злодей. Кокичи думает, что никогда этого не узнает. Вместо этого его тело делает выбор за него - выплевывает его, как что-то отвратительное, нежелательное. Он полагает, что это так. И всё же. Эта его детская часть - настоящая детская часть, а не та фальшивая, с которой он так близко познакомился в последнее время, - настаивает, что это несправедливо. Кокичи стоит посмеяться. Над этим. Над собой. Мысль о справедливости никогда прежде не имела для него значения. Да и как, если справедливость - всего лишь добрая ложь, которой люди прикрывают себя, чтобы мир казался добрым? Настоящая справедливость исходит из правил, но сейчас она действительно важна. Сейчас он хочет верить в справедливость, хотя бы для того, чтобы было что проклинать, когда он наконец проиграет. Его пальцы слабо подергиваются, цепляясь за ткань. Куртка Кайто. Шуичи. Он всё ещё здесь. Это должно быть самым худшим, не так ли? Видеть его таким, слабым, жалким, задыхающимся. Но самое худшее, почему-то, заключается не в том, что Шуичи его видит. Хуже всего то, что Шуичи не отводит взгляда. Он не отпускает. Кокичи не знает, что с ним не так. Он не знает, что значит вместить сад в свои лёгкие. Он знает, почему у него болит сердце, когда он смотрит на Шуичи. Он знает, почему он немного потеет, почему жар разливается по всем не тем местам, и ему хочется вылезти из собственной шкуры - потому что он ненавидит его, ненавидит это, ненавидит себя за всё это. Он должен был быть неприкасаемым. Неприкасаемые не разваливаются вот так. Они не задыхаются от того, чего не должно быть. Они не тоскуют. Он должен был быть непогрешимым, нелюбимым - это, уверен Кокичи, не изменилось. Кокичи всегда умел лгать, но никакая ложь не сможет скрыть этого. Шуичи чертит круги между лопатками. Слышен лёгкий вдох, слышен звук размыкания губ… Затем - спасительная благодать Кокичи: далекий стон металла, когда шаттл ангара-экзила начинает с трудом открываться. С того места, где находится красный эксисал, мониторы не могут запечатлеть момент появления остальных, но Кокичи может представить себе выражения их лиц, когда они становятся свидетелями его идеального преступления. Вскоре после этого раздаётся объявление об обнаружении тела. – Пять монокоинов, что Химико стошнит. Шуичи фыркает, словно смеясь, и левая рука его тянется к бедру Кокичи, пока тот пытается устроиться поудобнее; успех, в лучшем случае, мизерный. – ... Я бы проиграл это пари, и ты это знаешь. Раздаётся объявление об обнаружении тела. Проходит много времени, прежде чем они наконец видят, что происходит. Красный эксисал стоит у дальней стены, глядя на пространство между гидравлическим прессом и входом в ванную. Если Кокичи прищурится, он увидит кусочек сломанного им пульта на самом краю кадра. Химико первой подбегает к ванной - Кокичи даже не пытается скрыть усмешку. Вскоре на экране появляются Маки и Кайто, которые прогуливаются. Шуичи резко вдыхает. Кокичи тихонько свистит. Выглядят они, мягко говоря, отвратительно. Кайто хромает на каждом шагу, его рука закинута на плечо Маки, а она держит его за туловище почти мертвой хваткой, чтобы удержать на ногах. Кокичи вспоминает, что произошло всего несколько часов назад - всего несколько часов, прошло всего несколько часов . На самом деле, он сам виноват в том, что пострадал. Ему следовало выбраться из экзизаля, когда Кокичи велел ему это сделать. Шуичи лежал на земле без сознания, и у них не было времени на мелкие ссоры. Кайто не двигался; у Кокичи были средства заставить его. Вот и всё. Логическое объяснение, однако, мало помогает унять чувство вины, закрадывающееся в глубины его сознания. На лице Маки играет отвратительная гримаса. От этого зрелища ему становится немного легче. – Что случилось?.. — в голосе Шуичи слышно, как он хмурится. Он теребит переднюю пуговицу своего пиджака, наполовину зажатую между ними. Большой палец другой руки рисует круги на лопатках Кокичи, и он чувствует их даже сквозь ткань его формы; он не знает, что и думать. – Он поскользнулся на банановой кожуре, — шутит Кокичи. – Там был комичный звуковой эффект и всё такое. – Кокичи. Он закатывает глаза со всей преувеличенностью, присущей человеку его возраста. – Он ужасно падает. Кайто и Маки исчезают в другом конце кадра, следуя по стопам Химико. Шуичи знает, что лучше не давить. Кокичи к этому времени почти полностью утратил кровообращение в правой руке. Между ремнём на плече и бинтами, обтягивающими руку, всё тело покалывает, ощущается статика и далёкая, жгучая боль. Он представляет себе, что Шуичи чувствует то же самое, но изо всех сил старается это скрыть. Кокичи берёт на себя смелость отвлечь внимание, передвигаясь и обхватывая коленями бёдра Шуичи. Здесь нет места ни для чего . – Эй, Шуичи, это твой упаковщик, или ты просто рад меня видеть? – Кокичи! — бормочет Шуичи, тут же напрягаясь — Ха ! — Не надо просто… Это… Что? – Мне скучно. – На экране уже целую вечность ничего не происходит - остальные, должно быть, наслаждаются отдыхом. – Они настолько плохи в расследованиях, что это даже не смешно; я даже не могу шутить на эту тему. Так что, как оказалось, у нас больше общего, чем я думал, и я пытаюсь убить здесь немного времени. Подайте на меня в суд. – Он пожимает плечами. – Пакер или носок? Единственное число - намеренно. Долгая тишина. Какое-то мгновение Кокичи не уверен, стоит ли отвечать, но после серьёзных раздумий всё же отвечает. – ... Это носки. Он сдерживает хриплый смех. – О, носки во множественном числе , понятно. Сколько? – Кокичи... Их два. Я... Почему ты используешь только один...? Ухмыляясь, Кокичи поднимает левую руку, которую он до этого положил на спинку сиденья. Его пальцы нащупывают прядь волос на затылке Шуичи. – Ты принимаешь тестостерон? Всё ещё говоришь как девчонка. Конечно, это ложь; голос Шуичи очень мужественный . Под руководством Кокичи Шуичи замирает, но не пытается высвободить руку Кокичи. Он воспринимает это как победу. – Как будто ты не знаешь. Кажется, Шуичи тут же жалеет о своих словах, но Кокичи лишь смеётся. Ему нравится, когда Шуичи так огрызается: дерзость и острота скрываются под слоем интроверсии. – Я задал тебе вопрос, Шумай! Его волосы оказались мягче, чем он ожидал. Среди всей этой крови и цветочных лепестков он не может определить, чем они пахнут, но Кокичи солгал бы, если бы сказал, что ему не любопытно. – ... Ага, — бормочет Шуичи, слегка перекладывая Кокичи на коленях. — А... Уже... Уже несколько лет. Кокичи хмыкает. – Уколы или гель? – О, на самом деле, это заплатки. – Это что такое? – Он приподнимает бровь; он знал, что таблетки тоже существуют, но пластыри как четвёртый вариант - это вообще неслыханно. Например, пластыри для диабетиков? – Да. Я, э-э, я положил свою на бедро. Правая рука Шуичи скользнула по бедру Кокичи и слегка надавила, словно точно указав, где находится его заплатка, а затем снова исчезла. – Странно. Он всё ещё чувствует прикосновение Шуичи, от которого по его спине пробегают мурашки. – Что… что с тобой? — спрашивает Шуичи, и его голос внезапно становится тише. Не то чтобы им обоим приходилось говорить громко в таком маленьком, переполненном пространстве, но Кокичи почти не слышит его. – Хм? – Он откидывается назад, позволяя пряди волос распуститься, чтобы он мог откинуться назад и увидеть выражение лица Шуичи. В тусклом мерцающем свете кабины его щеки пылают, спина вжата в сиденье до упора. Кокичи знает, что сказал; он просто хочет, чтобы Шуичи повторил это снова. – Я имею в виду… ну… – Шуичи моргает, отворачиваясь от взгляда Кокичи. Его левая рука давно уже обмякла, но правая неуверенно парит в воздухе. После некоторых раздумий он наклоняется, теребя одну из шлёвок ремня Кокичи - он чувствует ритмичное дерганье пальцев Шуичи, лёгкое, но ощутимое, учитывая, что шлёвка буквально пришита к его штанам. – Ты… собираешься? Или берёшь футболку? Или что-нибудь в этом роде? – Паковать вещи - это просто кошмар, — говорит он, прекрасно зная, что в его трусах сейчас застряла пара непарных носков. – Кому захочется ходить с искусственным членом в штанах? Похоже, Миу это понравится. А я не принимаю тестостерон. Согласно его предыстории, он не мог себе этого позволить. – О. Правда? Твой… А. Твой голос звучит очень хорошо… Кокичи удивлённо моргает. В груди нарастает странное давление, на этот раз не поддающееся влиянию цветов. Блин. Странный разговор. Он никогда не думал, что будет говорить о гендерных вопросах со своей пассией. Шуичи стоит перестать делать ему комплименты, пока он не сказал какую-нибудь глупость. – Это естественно, — протягивает он, отстранённо вспоминая долгие часы, потраченные на то, чтобы говорить пониже, день за днём, пока это не стало заедать. Не то чтобы его голос можно было назвать низким - он просто больше не пищит, как мышь на гелии, вот и всё. – Кстати, тебе стоит снять свою повязку. Держу пари, ты её ни разу не снимал с тех пор, как я тебя похитил. Шуичи выглядит смущённым, но это никак не связано с самим разговором. Его дыхание звучит прерывисто, словно ему не хватает кислорода. Грудь каждый раз резко поднимается и опускается, всё движение прерывистое, неровное, на грани гипервентиляции. – Неправда, — фыркает он, ощетинившись. – Я делал перерывы. Иногда. И однажды помыл его в раковине. Кокичи презрительно фыркает, совершенно не впечатлённый. – Мне всё равно. Ты умнее. Сними это. На самом деле, ему плевать на здоровье Шуичи, спасибо - ему просто нужно, чтобы его соучастник был в полной боевой готовности к предстоящему суду, а для этого ему нужно иметь возможность дышать. Вот и всё. Других причин нет. – ... Я не могу. Самый глупый мальчик на планете. – Шумай… – Нет… я имею в виду… в буквальном смысле. – Его голос становится напряжённым от разочарования, здоровая рука сжимается в кулак. – Там мало места, и… и я не могу пошевелить рукой. Они оба знают, о какой руке он говорит. Кокичи вздыхает: – Нет молнии? – Без молнии. Он цокает языком, уже тянется расстёгивать пуговицы на куртке Кайто. – Видишь, вот почему я использую бинты. Что, если я окажусь в ситуации, когда нужно будет снять их, но не смогу, потому что это невозможно? Шах и мат, Шуичи. Синяки на рёбрах говорят об обратном. – Это действительно опасно... – Шуичи выскользнул из правого рукава, а Кокичи помог ему избавиться от левого, перекинув ткань через спинку стула. – Не... Просто... Не смотри , ладно? Это... Это неловко , Кокичи. – Ты в порядке! Дай-ка я… – Кокичи наклоняется вперёд на коленях, пытаясь маневрировать в тесном пространстве кабины, но тут же сильно ударяется макушкой о изогнутый потолок. Ослепляющая, сотрясающая череп боль пронзает мозг, и на долю секунды мир закружился. – Чёрт! Бл… ой. – Он зажмуривает глаза, покачиваясь и прижимая руку к месту удара. Секунду спустя, когда он хрипит, что-то влажное и тёплое брызжет ему на ладонь. Кровь. И цветы. Неудивительно. Он не уверен, почему ожидал чего-то другого. – Ты- – Нет, — хрипло говорит он, прежде чем Шуичи успевает договорить. – Я умираю. Это даже не ложь. Он стонет и снова падает, машинально прижимаясь лицом к изгибу шеи Шуичи, настолько близко, что слышит, как дыхание Шуичи прерывается от прикосновения. Кокичи не двигается. Он не хочет. Усталость накатывает внезапно, неприятная, жгучая пульсация отдаёт в голове и руке, разлетаясь по спирали разрозненными фракталами. Неуверенная рука скользит по его затылку и замирает там, нежно проводя пальцами по волосам, отчего в груди Кокичи что-то странное сжимается. Боль это не особо успокаивает, но всё равно приятно. Он слегка наклоняет голову, настолько, что это движение можно принять за перенос веса, а не за попытку поддаться прикосновению. У него кружится голова. Кокичи не любит портить момент, но он уже делал это раньше. – ... Если я умру до окончания суда... – Нет. Он выдавливает из себя совершенно безрадостный смешок. Пусть Сюичи проигнорирует его план, прежде чем выслушает его. Лицемер. – Я разговаривал с Монокумой. Давным-давно. Когда всё только началось. Его голос тихий, отсутствующий , словно он констатирует факт, а не признаёт что-то глубоко-глубоко облажавшееся. – Согласно его дурацким правилам, — выплевывает Кокичи, — если я умру от этого, ты будешь почерневшим. Больной ублюдок. Не мог же робот-медведь, такой маленький, что бьёт как футбольный мяч, так угрожающе ухмыляться. Он даже не сказал, почему . Он даже не объяснил Кокичи, что это такое . Если бы они нашли его тело, как бы обозначили причину смерти? Удушье? Потеря крови? Монокума, вероятно, не сказал бы им. Шуичи застывает. Рука в волосах Кокичи дёргается, а затем, к сожалению, замирает. – Итак, — продолжает Кокичи, — мне нельзя умирать, потому что тебе нельзя умирать. Понятно? Шуичи резко вдыхает через нос и открывает рот, но Кокичи опережает его. – Это значит, что ты позволишь мне убить себя, если дела пойдут плохо. Это эгоистично - отказываться смотреть в глаза Шуичи, когда тот рассказывает ему о своём плане умереть, но это необходимо . Кокичи заставит его пообещать. – Ты даже не… — запинается Шуичи, и Кокичи физически ощущает лёгкую дрожь, которая начинает сотрясать его тело. – Тебе нечего… – В сумке бутылка того самого дерьма, которым меня подставила Миу. Он пинает этот мешок ногой. Тот занимает полэтажа под ними; он даже не такой уж большой. Внутри есть немного еды. Бутилированная вода. Хватит, чтобы продержаться неделю, если правильно распределить. Рука Шуичи сжимает затылок. Не настолько, чтобы причинить боль, не настолько, чтобы сдержать – просто чтобы удержать , словно он боится того, что может случиться, если отпустит. – Я... Кокичи, я не могу просто позволить тебе убить себя... – И я не могу позволить кому-то другому умереть без веской причины, так что… Похоже, мы зашли в тупик. – Он пожимает плечами, выплевывая лепестки, чтобы проглотить их. Язык начинает немного неметь. И голова кружится. – В моей комнате… записки . Планы. Найди конверт с надписью : "Это не завещание". Прочитай его, это важно. Моё видео с мотивом должно быть у меня на кровати. И - обязательно переверни мою доску и посмотри на обороте. Кокичи буквально целыми днями рассчитывал траекторию мяча, который Каэдэ толкает. Шуичи будет рад узнать, что его возлюбленная на самом деле не была хладнокровной убийцей, как он думал. – До этого не дойдет. – Но если это так... – Этого не произойдет. Кокичи закрывает рот. Он хочет верить ему. Так сильно Кокичи хочет верить, что Шуичи прав, что ему не придётся умирать из-за этого… Кокичи многого хочет. Он хочет, чтобы его слушали. Он хочет, чтобы ему доверяли. Он хочет, чтобы на него смотрели и видели не злобу и обман, за которыми он прячется. Он хочет, чтобы кто-то, кто угодно , понял его, чтобы ему не пришлось этого делать. Конечно, это маски, которые он носит до самого низа, но, возможно, только возможно , в своей глубине он нечто большее, чем просто пустота - он не может просто раздвинуть себе рёбра, чтобы проверить сам; он боится того, что, как он знает, обнаружит. Теперь больше всего он хочет верить в Шуичи. Но вера в лучшем случае хрупка. Она гнётся под давлением, трескается под пристальным вниманием - верить - значит доверять кому-то в ответ , а доверять - значит давать кому-то возможность полностью тебя разрушить. Он никому не доверяет. Не может. Даже если Шуичи того стоит. Поэтому он проглатывает надежду, свернувшуюся у него в желудке, хоронит ее под горстью лепестков, которые впиваются ему в горло, словно шипы, и не произносит вообще ничего. Шуичи издаёт болезненный звук и обхватывает левой рукой спину Кокичи, прижимая его к груди. Кайто и Маки движутся по экрану, таща за собой Химико. Кокичи погружается в объятия Шуичи и притворяется, что это имеет для него значение.