Wasurenaide

Остаток командировки капитана прошел очень быстро, но эти дни были наполнены приятным общением с Химавари. Для Ван Ибо это было в новинку: тратить деньги на разговор с другим мужчиной. Он мог точно так же пообщаться со своими товарищами забесплатно, и всё же выбрал себе дорогое хобби, однако ничуточки об этом не сожалел. Наоборот, его жизнь, которая раньше всегда следовала определенному порядку, теперь была наполнена нечто живым и интересным, каким-то новым смыслом. Ибо рассказывал Химавари о Китае, что изменилось за последние годы, а что осталось прежним, про вкусные баоцзы, которые он всегда берет у местной тетушки, про самолеты и опасность своей работы. Химавари всегда слушал с чутким интересом, а в его глазах можно было уловить тоску и ностальгию. Он как будто воочию видел места, которые остались у него в закромах памяти бледными тенями, а благодаря рассказам Ван Ибо они словно снова оживали и окрашивались в более яркие краски. За эти несколько дней между Ибо и Химавари образовалась невидимая связь, которую, возможно, можно было назвать привязанностью, вот только в случае с гейшами никогда не нельзя быть ни в чем уверенным. Ведь это их работа – сделать клиенту приятно, чтобы он почувствовал, что был одним-единственным, особым человеком в их сердце, а сколько еще таких же клиентов было у Химавари? Ван Ибо иногда об этом задумывался, но старался прогонять навязчивые мысли прочь. Ведь, в конечном счете, гейша не может никому принадлежать, только если ее не выкупят. С того момента Ибо начал жить на две страны, вырываясь в Японию при первой же возможности. Иногда они могли видеться раз в месяц, временами могли не видеться месяцами, но от того новая встреча была более желанной. Исключительной особенностью было то, что формат их встреч никогда не переходил какие-либо рамки. Ван Ибо знал, что это можно изменить, что гейши могут не только увлекать беседой или куда-то сопровождать, но и при желании… пойти на более близкий контакт. Эти мысли не сразу начали беспокоить Ибо. Лишь постепенно, чем больше он видел Химавари и общался с ним, скучал в разлуке и был счастлив увидеть снова, узнавал его чуть более глубже, начинал обращать внимание на какие-то мелочи, постепенно понимать выражение его глаз и улыбок… тем больше просыпался интерес совсем другого плана. Раньше Ван Ибо об этом не задумывался, был уверен, что его связывает с Химавари лишь платоническое увлечение… но он просчитался. Чем больше он проводил время с ним за их короткие встречи, тем больше начинал испытывать непреодолимую тягу и… желание. Поначалу это немного испугало, но потом лишь заставило желать большего. Может потому, что Ван Ибо считал Химавари чем-то недосягаемым, неким произведением искусства, на которое можно было лишь смотреть и любоваться со стороны, но нельзя было дотронуться и пальцем – лишь бы случайно не нанести изъян. Однако, когда начинаешь общаться более тесно, и понимаешь, что это такой же человек, как и ты… и что он может принадлежать тебе… истома охватывала всё тело Ибо. С одной стороны, ему хотелось лелеять Химавари как драгоценность, а с другой стороны, Ван Ибо всё чаще начали захватывать непрошенные мысли, и вот он уже просыпался посреди ночи на мокрых простынях. Это становилось невыносимо. А еще то, что их разделяло море, и что Ибо не мог видеть Химавари постоянно, когда в своих фантазиях он каждый день просыпался вместе с ним. Для товарищей не было секретом, кто занимал все мысли их капитана. Им даже было жалко его: все понимали, что это связь, которая не имела будущего. Все в возрасте Ван Ибо уже давно обзавелись семьями, и только он один как одержимый постоянно мотался в чужую страну ради коротких встреч с человеком, с которым никогда не сможет быть вместе. По крайней мере, в том понимании слова, в котором им бы хотелось быть вместе. - Сумасшедший, просто продай свой самолет и выкупи его, наконец! – шептались товарищи между собой. Ибо хотелось и одновременно не хотелось пересекать черту с Химавари. Он даже не знал, как вообще попробовать ее пересечь, и стоит ли… Или тот формат, что они выстроили между собой, был наиболее предпочтителен? Закадычные друзья, родственные души… Стоило ли пересекать эту грань, и изменится ли после этого что-то между ними?.. Многочисленные сомнения снедали Ван Ибо, когда он наконец снова вырвался на пару дней в Японию, и это не укрылось от Химавари. - Тебя что-то гложет, капитан? – поинтересовался юноша. Чаще всего он обращался к нему именно так, хотя Ибо говорил, что тот может называть его по имени. – Только не говори мне, что это твоя последняя командировка сюда, и ты больше не вернешься. - Обстановка в мире сейчас неспокойна, говорят, что лучше с поездками пока повременить, но, на самом деле, дело не в этом, – уклончиво ответил Ибо. - Тогда в чем? Я тебе надоел? Химавари очень редко дарил свои прикосновения, обычно это могли быть случайные касания, от которых Ван Ибо бросало в дрожь, но он всегда держал себя в руках. На этот раз Химавари сам проявил инициативу и положил ладонь поверху руки Ибо, отчего молодой человек почувствовал, что его словно обожгли. Казалось, он действительно изголодался по чужим прикосновениям, и теперь всё тело отчаянно ныло и тянулось к Химавари… Но как ему сказать об этом? Ван Ибо действительно не знал, как тактично рассказать о своих чувствах, поэтому решил начать издалека: - Помнишь, в первую нашу встречу, когда я спросил тебя о мелодии, ты сказал, что это не только о семье… было ли что-то еще важное, что ты оставил дома? Даже если Химавари и был слегка озадачен этим вопросом, то виду не подал. - Не то, чтобы это было что-то материальное… – заговорил он. – Скорее, воспоминание. Мое последнее воспоминание перед приездом сюда. Я помню тот день очень четко, хотя черты лица того человека уже стерлись из памяти. - Того человека?.. – слегка нахмурился Ван Ибо. Химавари молча, почти незаметно, усмехнулся себе под нос, скрыв губы подолом длинного рукава. - Лишь случайный прохожий, – поспешил успокоить он. – Я упал, а он помог мне подняться, подарил платок и утешил. Может быть, я не помню его лица, но я помню слова, которые врезались мне тогда в память. Даже если я буду на чужбине, не так уж важно, где мой дом, ведь он будет там, где мое сердце. - Как забавно, моя мама когда-то тоже любила говорить похожие слова, – сказал Ибо, ощутив дежавю. - Ты напомнил мне о нем во время выступления. Не знаю, чем… Может быть, военной формой? Мужественным лицом? Я давно не вспоминал о том дне, но пока играл и вдруг случайно увидел тебя среди гостей… то воспоминание внезапно вернулось ко мне. - И ты до сих пор хранишь тот платок? - Конечно. Как напоминание. Химавари достал из внутреннего кармашка старенький платочек, который сумел сохранить в настолько идеальном состоянии, насколько это было возможно. - Я постарался не навредить вышивке, она очень красивая. Поначалу Ван Ибо, сам стыдясь себе в этом признаться, почувствовал ревность. У Химавари был человек, о котором он не забывал долгие годы. Он даже не помнит его лица, но хранит его вещь! Конечно, он не должен быть таким мелочным и всё же… сложно было бороться с чувством собственничества. Ибо не хотел рассматривать вышивку на платке, но краем глаза заметил, что она показалась ему до боли знакомой. Он нахмурился и потянулся взглянуть поближе. - Это же… вышивка моей мамы, – с удивлением сорвалось с его губ. – Она вышивала точно такие же подсолнухи на платках, это ее фирменный стиль, ни с чем не спутаешь. На какие-то мгновения оба уставились на несчастный платок, а потом растерянно друг на друга. - Только не говори мне… что это ты был тем самым юношей, который мне его подарил? – не скрывая своего ошеломления, вырвалось у Химавари. - Я почти не помню тот день, но теперь, когда ты об этом рассказал, я начинаю что-то смутно припоминать… Как упал ребенок, как я помог ему подняться… Так это был ты? – с точно таким же изумлением к Ибо пришло озарение. Лицо Химавари в тот момент было труднообъяснимым, оно исказилось грустным выражением, как будто он вот-вот заплачет, но то было что-то более глубокое, радость сквозь горечь. Юноша потянулся, чтобы обвить талию Ван Ибо руками и уткнуться лицом в его плечо. - Наконец-то… я встретил тебя. Наверное, наиболее поразительным было то, что они нашли друг друга гораздо раньше, чем сами это поняли. Среди множества других людей, несмотря на расстояние и разные страны… им удалось встретиться вновь. В тот миг казалось, что теперь Химавари больше не отпустит своего благодетеля никогда. Сердце Ван Ибо тоже переполняли неожиданная радость и трепетное волнение. Кто бы мог подумать, сколько лет с тех пор прошло? Около десяти? И что ниточка судьбы переплетет его дорогу с тем случайным ребенком снова. Это казалось таким удивительным, словно настоящее чудо. Действительно, означало ли это, что их свели вместе сами небеса? Свеча в комнате догорела почти до основания, тени на стенах дрожали, будто колебались вместе с сердцами Ван Ибо и Химавари. Юноша впервые проявил столько тактильности, плотно прижавшись к телу Ибо в крепком объятии, отчего тот слышал каждый его вдох и отсчитывал удары собственного сердцебиения. Капитан боялся пошевелиться и даже дышать громко, будто испугавшись, что от одного резкого движения Химавари растворится в воздухе, и магия этого момента исчезнет. Несколько мгновений Ван Ибо сомневался. Ему самому не верилось в подобные случайности, но, наверное, больше в то, что Химавари проявил инициативу первым. Хотелось, чтобы это не заканчивалось… Тогда Ибо протянул руку, чтобы с легкой нерешительностью коснуться пальцев Химавари на своей талии, и тот ответил легким сжатием, как будто дал разрешение продолжить. Сердце капитана вздрогнуло, и он осмелился на следующий шаг: осторожно взял ладонь Химавари и поднес к губам. Прикосновение было таким естественным, будто он делал это всю жизнь. Затем Ван Ибо провел ладонью по его щеке, скользнул в волосы, позволяя себе впервые за долгое время просто ощутить тепло другого человека. Химавари не отстранился, наоборот, медленно с плеча опустился лбом к его груди, будто хотел услышать биение сердца. У обоих оно участилось, никогда прежде не чувствуя такую тягу к кому-либо. Ибо мягко отстранил Химавари от своей груди, чтобы взять его лицо за подбородок и заглянуть в глаза, те самые, которые когда-то его пленили, а сейчас блестели от подступающих слез. Такой красивый, такой неземной… он всегда был его! Всегда принадлежал ему, еще тогда, с самой первой их встречи в порту. Всё было решено еще в тот момент. Химавари смотрел в ответ, и в его зрачках было видно лишь одно отражение. Ван Ибо потянулся к лицу Химавари, и тот прикрыл глаза, полностью отдаваясь во власть своего господина. Сначала Ибо помедлил, а потом постепенно наклонился, и их губы встретились. Поцелуй вышел долгим, будто обещание: не забывать, не отпускать, хранить. Губы Химавари оказались очень мягкими, их хотелось одновременно и смаковать, и съесть без остатка. Поцелуй, который начался осторожно и робко, лишь для того, чтобы познакомиться друг с другом, а потом понять, насколько сильно они оба желали, перерос в жадный и страстный. За белилами показалась смуглая кожа, но для Ван Ибо это была самая лучшая кожа на свете. Химавари был прекрасен во всех отношениях, а когда снял с себя всю эту красивую обертку, которая делала его похожим на небесное создание, и предстал более земным, Ибо осознал более глубокие чувства к нему. Он ему нравился таким еще больше. Слова были лишними. Всё сказали дыхание, осторожные прикосновения, дрожь плеч и то, как один из них позволил себе наконец расслабиться, а другой впервые не быть сдержанным. У Ван Ибо не было опыта с мужчинами, и Химавари очень тактично его направлял. После предварительных ласк Химавари раздвинул ноги, посмотрел на своего покровителя томным взглядом с поволокой и потянул его на себя, приглашая войти. Член вошел без особых препятствий. В тот момент Ибо не хотелось думать, насколько Химавари был искусен не только как человек искусства, но и как мастер плотских утех. Это всё отошло на второй план, и на первом остались только они: Химавари закинул ноги на плечи Ван Ибо, а капитан входил в него, по нарастающей толкаясь и заставляя тяжелое дыхание перейти в изможденные стоны. Ибо двигался, то ускоряя, то уменьшая темп, и Химавари что-то шептал ему на ухо. В какой-то момент капитан просто слетел с катушек, опьянев от самого осознания, что он владел тем единственным человеком, который не покидал его мыслей в последнее время. Ван Ибо покрывал поцелуями тело Химавари, а юноша обвился плющом, сжав бедра на его талии и оставляя алые полосы на напряженной спине. Они занимались любовью до утра, пока не вымотались в край. Ибо прижимал к своей груди Химавари как самую бесценную драгоценность в своей жизни. Он поцеловал его в макушку, думая о том, что еще никогда не чувствовал себя таким счастливым. Вдруг его осенило задать вопрос: - За время нашего знакомства я ни разу не спросил тебя… Какое твое китайское имя? - Сяо Чжань, – ответил юноша. – Меня зовут Сяо Чжань. - Я могу называть тебя так, когда мы наедине? - Тебе можно всё. Сердце Ван Ибо защемило от переизбытка чувств, и он выпалил: - Я выкуплю тебя, Сяо Чжань. По правде говоря, я уже задумывался над этим… Но сейчас решил твердо. Я выкуплю тебя, и мы вместе вернемся в Китай. Ты поедешь со мной? За те короткие встречи, что они провели, Сяо Чжань дарил Ван Ибо много улыбок, все они были прекрасные, но та улыбка, которую он подарил ему сейчас, была ослепительнее всех, даже пресловутых подсолнухов, с которыми так любили сравнивать Сяо Чжаня. Эта улыбка, подаренная только для Ибо, отпечаталась в его памяти навсегда. - Это звучит как сон… – заговорил Сяо Чжань мечтательным голосом, прямо не отвечая на вопрос капитана. Затем выражение его лица померкло, и интонация дрогнула: – Но… ты ведь уезжаешь завтра. - Поступил приказ… я не могу остаться, – по-дурацки попытался оправдаться Ван Ибо, облизав пересохшие губы. Ему самому это не нравилось, но он ничего не мог с этим поделать. – Но я вернусь. Обещаю. Сяо Чжань тяжело вздохнул и тихо вымолвил: - Мои названные братья часто слышали подобные обещания. В большинстве случаев за ними так никто и не вернулся… - Я не они, – запальчиво возразил Ибо и заставил Сяо Чжаня посмотреть ему в глаза. – Я всегда держу свое слово. Только подготовлю всё необходимое для твоего выкупа и разберусь с делами. Его ладонь крепче сжала тонкие пальцы возлюбленного. Тот попытался улыбнуться, но улыбка вышла печальной. Сяо Чжань слышал, что обстановка в мире сильно накалилась… То, что капитана немедленно призывали вернуться, означало, что он может больше не приехать в эту страну. - Если не сможешь… я всё равно буду ждать, – прошептал Сяо Чжань. – Даже всю жизнь. Глаза Ван Ибо защипало, он резко притянул его к себе и крепче сжал в объятиях. Сяо Чжань уткнулся лицом в его грудь, и впервые за долгие годы позволил себе заплакать. Горячие слезы оставляли мокрые дорожки на коже, и Ибо гладил любимого по волосам, повторяя как заклинание, чтобы утешить и вселить уверенность: - Я вернусь. Я вернусь за тобой. Слышишь? - Обещай… что не забудешь мою музыку, – слетело с губ Сяо Чжаня. – Даже если… нам не уготовано быть вместе. - Не говори так! – Ибо прижал его сильнее к себе. – Твоя музыка всегда со мной. Она часть меня. Я помню. Сяо Чжань находился в его объятиях, в его руках, их тела, сердца и души принадлежали друг другу! Они любят друг друга и обязательно будут вместе. Неважно, потом разберутся, как именно, главное, что больше не будет расстояния, и Ван Ибо вернется домой с Сяо Чжанем! В этом предрассветном мареве их последний поцелуй вышел отчаянным, полным горечи и обреченности, словно прощание и клятва в одном. Когда Ибо покидал чайный дом, то не обернулся: он знал, что если посмотрит еще раз, то не сможет уйти вовсе. Сяо Чжань стоял у окна, сжимая в руках платок, и губы его беззвучно повторяли: wasurenaide… не забывай. Та ночь осталась в памяти тревожно тихой. За окнами чайного дома завывал ветер, и в его порывах слышалось предвестие надвигающейся бури. Фонари в квартале еще горели, но смех и музыка стихли раньше обычного: город жил ожиданием беды. День, когда Ван Ибо должен был вернуться за Сяо Чжанем, так и не наступил. Началась война, и их дороги неумолимо разделились.