Счастливая нация: Красный крест

Старший чейнджлинг, высокий и крепкий жеребец с пронзительным взглядом, стоял возле свежевырытой ямы, словно оценивая её пригодность. Его крылья, сложенные за спиной, подрагивали от волнения. Он тихо произнёс, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то ещё: "Достаточно глубоко?" На что Штайн, стоявший рядом и наблюдавший за ним с хищным блеском в глазах, рявкнул, словно дикий зверь: "Заткнись! Говорить будешь только тогда, когда тебя спросят! Ты здесь никто и звать тебя никак!" С прибытия инфильтратов Штайн заметно оживился. Его глаза, обычно тусклые и равнодушные, теперь горели нездоровым огнём. Особенно пристально он следил за кобылой-чейнджлингом. Молодая, крепкая с вызывающим взглядом. Что-то в ней манило и одновременно отталкивало Штайна. Двое оставшихся инфильтратов стояли в стороне, понурив головы, словно ожидая своей участи. Они были одеты в лохмотья и выглядели измученными и голодными. Поль, бросив взгляд на яму, покачал головой. "Надо поглубже. Райк был хоть и невысокий, но всё же… Пусть земля ему пухом будет." Поль вместе со Штайном и Заером охранял пленных, стараясь не смотреть им в глаза. Он чувствовал себя некомфортно, словно участвовал в каком-то грязном и постыдном деле. В этот момент один из инфильтратов, молодой и худой жеребец с испуганными глазами, тихо спросил, обращаясь ко всем сразу: "Это… для нас?" Штайн, услышав его слова, снова сорвался с цепи. Он быстро подскочил к нему и с размаху ударил копытом по морде, сбив того с ног. Чейнджлинг рухнул на землю, застонав от боли, но Штайн не остановился. Он принялся избивать его, выкрикивая в ярости: "Я же сказал, заткнуться! Тебя никто не спрашивал! Не смей открывать свой поганый рот, пока я тебе не позволю!" Старший чейнджлинг, наблюдавший за происходящим, лишь ухмыльнулся, словно происходящее его нисколько не трогало. В его взгляде не было ни злобы, ни страха, лишь какое-то странное спокойствие. Нанеся последний удар, Штайн остановился, тяжело дыша. Поль, наблюдавший за этим, спокойно произнёс: "Нет, эта могила не для вас." Чейнджлинг, которого избивал Штайн, с трудом поднялся на ноги, взявшись копытом за кирку, валявшуюся рядом. Казалось, он собирается броситься в атаку, отчаявшись прожить ещё хоть несколько минут. В этот момент на морде Штайна промелькнула долгожданная реакция – смесь злобы и предвкушения. Его копыто медленно легло на кобуру пистолета, готовое в любой момент выхватить оружие и покарать зарвавшегося врага. Попробует ли этот инфильтрат броситься в атаку, чтобы сразу погибнуть? – размышлял Поль, наблюдая за происходящим. – Или решит прожить ещё несколько минут, унижаясь и подчиняясь? Что бы он ни выбрал, его судьба предрешена. Но чейнджлинг, вопреки ожиданиям, спокойно продолжил рыть яму, словно ничего и не произошло. Это ещё больше озлобило Штайна, лишив его удовольствия прикончить врага. Штайн осклабился, обнажив жёлтые зубы, и приказал: "Ложись!" Чейнджлинг, не сказав ни слова, выпустил кирку и спокойно лёг в яму, словно его ждала тёплая постель. Снег падал на него, постепенно укрывая, но чейнджлинг лежал неподвижно, словно спал. Его глаза были закрыты, а морда выражала какое-то странное умиротворение. Вскоре Штайн перешагнул через могилу и, нагнувшись, спросил у Поля: "В длину достаточно? Или ещё подкопать?" На что Поль, оценив размеры ямы, ответил: "В самый раз будет." Взгляд Штайна вновь упал на чейнджлинга в яме. Презрительно фыркнув, он приказал: "Вылезай! Хватит тут валяться! Это не твоя могила!" Тот послушно выбрался из ямы, а на его форме теперь можно было заметить небольшие кусочки мокрой земли. Штайн осклабился, вновь обнажив жёлтые зубы. "Та-ак…" — протянул он, словно обдумывая что-то. "Теперь пойдём копать могилы для вас. Не такие глубокие. Зачем вам глубокие могилы? Всё равно, сожрут ли вас летом лисы или нет – уже не важно. Главное, чтобы было куда бросить ваши поганые тела." ***** Раннее утро забрезжило сквозь серую пелену облаков, начавшись с отдалённого грохота артиллерийской канонады. Звуки доносились откуда-то издалека, из-за линии горизонта, словно эхо давно забытой войны. Такое мероприятие вызвало лишь небольшой интерес у часовых. Ведь уже больше недели не было слышно грохота артиллерии. Не то чтобы они соскучились по звукам смерти, просто привыкли к ним, как к неизбежному злу. За ночь выпало ещё больше снега, укрыв землю толстым белым покрывалом, и температура вновь опустилась, сковав всё вокруг льдом. Даже воздух казался колючим и хрустящим, словно его можно было разбить на мелкие осколки. Могилы, вырытые накануне чейнджлингами, теперь напоминали скорее сугробы, чем последнее пристанище для мёртвых. В этот момент Заер, стоявший возле Поля и поёживавшийся от холода, произнёс, сплюнув на землю: "Дискорд! Чего только на нас не взваливают! С какой стати мы должны этим заниматься? Почему не СБ? Вот кто спецы по расстрелам, у них это профессиональное. С какой стати мы? Причём уже третий раз. Мы же порядочные солдаты, а не палачи!" Поль небрежно держал в копытах винтовку, его копыта слегка подрагивали от холода, а сталь была холодной до безумия. Он молча смотрел вдаль, словно не слыша ворчания Заера. "СБ занято дальше в тылу." — тихо сказал Поль, не отрывая взгляда от горизонта. "Ищут дезертиров и шпионов. А у нас тут фронт, какая им разница, кто расстреливает чейнджлингов?" Вскоре подошли остальные – Трэм, Бёрн и Штайн. Штайн был единственный, кто выглядел вполне бодрым и выспавшимся, словно предвкушал какое-то приятное событие. "Слушайте!" — сказал он, оглядывая всех собравшихся. "Тут ведь кобыла есть. Инфильтрат. Оставьте её мне." "Почему это тебе?" — спросил Заер, нахмурившись. "Обрюхатить её ты уже не успеешь. Времени-то нет. Раньше надо было пробовать, когда такая возможность была." На что Трэм, ухмыльнувшись, добавил: "Он и пробовал." Штайн сердито обернулся к Трэму, сверля его злобным взглядом. "Откуда ты знаешь?" "Всё просто, я это понял." — прошептал Трэм. На что Штайн, нервно стукнув копытом по мёрзлой земле, сказал: "Много ты понимаешь! Да если бы я захотел, эта шлюха была бы моя. Не стала бы выпендриваться." На что Трэм, усмехнувшись, ответил: "А может и нет." Поль, наблюдавший за их перепалкой, бросил быстрый взгляд на Штайна, в котором на долю секунды промелькнула ненависть, словно он сам был жертвой этого мерзкого пони. "Хватит молоть языком!" — ворчливо произнёс Заер, откусывая кусок табаку. "Если он про то, что ему охота самому её пристрелить, своими копытами, так, как по мне, так и пускай. Я лично не рвусь." В этот момент Поль, выпустив небольшое облако пара изо рта, сказал, словно поддерживая Заера: "Я тоже. Мне без разницы, кто их прикончит. Лишь бы это скорее закончилось." Постепенно светлело, небо на востоке окрасилось в нежные розовые тона. Штайн, нахмурившись, оглядел чейнджлингов, стоявших поодаль. "Пристрелить…" — презрительно протянул он. – Много чести для этой шайки. Патронов жаль! Повесить их надо! Вот это будет по-настоящему справедливо!" "Где повесить-то?" — Заер огляделся по сторонам. "Ты где-нибудь видишь дерево? Или нам сперва ещё и висельницу надо строить? А из чего строить, из снега, что ли?" Но в этот момент Поль, прервав его ворчание, тихо сказал, показывая в сторону разрушенной ратуши: "Вон они. Идут." ***** Сержант Мили, отдав распоряжения, повела пленных чейнджлингов к месту казни. Под конвоем – двое солдат впереди, двое сзади. Первым шёл старший чейнджлинг, гордо подняв голову, за ним кобыла-чейнджлинг, с чёрной как смоль гривой и пронзительным взглядом, дальше остальные. Не дожидаясь команды, пленные остановились возле свежевырытых могил и встали в ряд, словно выполняя приказ, который они не слышали. Кобыла-чейнджлинг на мгновение заглянула в яму за своей спиной, словно оценивая свою будущую обитель, и только потом отвернулась, вернув взгляд к горизонту. И лишь в этот момент Поль, стоявший в строю, заметил на её шее небольшой красный шарфик. Такой яркий, вызывающий, словно кровь, что сейчас же польётся из них. "Красный шарфик…" — пронеслось в его голове. "Такой же красный, как и моя кровь…" В этот момент из дома, где жил ротный, вышел лейтенант Мюллер из первого взвода. Именно ему поручили проводить экзекуцию. Рой не хотел марать копыта, а формальности нередко ещё соблюдались. Каждый знал, что шансов у них уцелеть нет. Но их по всей форме допросили и вынесли приговор. Нельзя просто так расстрелять кого-то, нет… Мюллеру был двадцать один год, в роту его прислали полтора месяца назад. Он был молод, нетерпелив и, казалось, не понимал всей тяжести происходящего. Он внимательно оглядел приговорённых, нервно поправил воротник своей формы и начал зачитывать приговор, скрипучим, неестественным голосом. Поль смотрел на кобылу-чейнджлинга, стоявшую возле своей могилы. Та спокойно стояла, не выражая никаких эмоций, словно это была для неё обыденная процедура. Крепкая, молодая, здоровая. Созданная рожать жеребят… Или новых личинок, подумал Поль, с трудом сдерживая тошноту. Она искренне не понимала, что там читает Мюллер, но знала, что это её смертный приговор. Знала, что через считанные минуты её жизнь оборвётся навсегда. И всё же она стояла спокойно, словно не происходило ничего особенного, лишь слегка знобило на холодном утреннем воздухе. "Она не боится." — подумал Поль, поражённый спокойствием чейнджлинга. "Или просто не понимает, что с ней происходит? Или… что-то ещё?" Взгляд Поля метнулся к Мили, которая с важным видом что-то шепнула на ухо Мюллеру, стоящему рядом. На что тот лишь поднял взгляд и вопросительно взглянул на неё. "А после никак?" — переспросил Мюллер, словно сомневаясь в правильности решения. "Лучше так, лейтенант. Проще. И быстрее. И для вас, и для них." — тихо ответила Мили, глядя прямо в глаза Мюллеру. "Ладно. Делайте, как хотите." — сказал Мюллер, махнув копытом. Сержант Мили, словно получив разрешение, шагнула вперёд и бросила взгляд на одного из чейнджлингов, стоявшего ближе всех к ней. "Ты, снимай сапоги." — приказала она, её голос был жёстким и бесчувственным. Чейнджлинг, безропотно подчинившись приказу, неуклюже снял с себя сапоги и поставил их рядом с могилой. После чего Мили кивнула в сторону кучи вещей, сваленных неподалёку, и он, поняв её без слов, подошёл и положил их туда. Следом сержант оглядела остальных пленных, словно прикидывая, что ещё можно с них снять. Обнаружив у кобылы-чейнджлинга какую-то наградную побрякушку, приколотую к её изношенной форме, приказала ей положить её к сапогам убитого. Потом целую секунду смотрела на красный шарфик, обвязанный вокруг шеи кобылы. Целый, из хорошего материала. В нём не было ничего особенного, но что-то в нём настораживало Мили, словно он был символом чего-то большего. Но она так и не приказала снять шарфик. Закончив “осмотр”, Мили шагнула назад, вернувшись к строю. В этот момент кобыла-чейнджлинг, до этого стоявшая молча, вдруг что-то быстро проговорила, глядя прямо в глаза Мюллеру. Мюллер, словно очнувшись, спросил, запинаясь: "Что… что ты хочешь? О чём ты просишь?" Он был почти бледен, это была его первая казнь. После чего кобыла-чейнджлинг, набрав в лёгкие воздуха, сказала громче, чтобы её услышали все присутствующие: "Пусть Дискорд проклянёт вас всех! Пусть ваша кровь засохнет в ваших жилах! Пусть ваши дети однажды вот так же стояли здесь, перед могилой, и ждали своей смерти! И пусть их расстреляют, как вы сейчас расстреливаете нас!" Всё стихло, словно мир замер в ожидании чего-то ужасного. Мысль о том, чтобы прикончить её самому, промелькнула в голове Поля. На что Мили прокричала: "Какая наглость! Как она смеет проклинать нас?! Да за это её надо живьём закопать!" На что Мюллер, сглотнув слюну, сказал: "Хватит, сержант. Мы не пасторы, чтобы слушать исповеди. И не палачи, чтобы издеваться над умирающими. Начинайте." Солдаты стояли не шевелясь, словно ожидая чего-то. Поль ощупал винтовку, чувствуя, как его копыто немеет от холода. Рядом стоял Хир, смотревший куда-то в землю, словно пытаясь найти там спасение. В конечном итоге, Поль решил стрелять в чейнджлинга, который стоял дальше всех слева. Не в кобылу, а в того, другого. Вначале, когда его назначили в расстрельную команду, он палил точно в голову, стараясь закончить всё как можно быстрее и безболезненнее. Но сейчас уже нет. Сейчас он просто стрелял, стараясь не думать о том, что убивает. Другие же часто палили в воздух, не решаясь убить. Расстрел поневоле повторяли, а в результате Полю приходилось заканчивать дело за них всех. Один раз, правда, когда пуля случайно прошла мимо, какой-то чейнджлинг упал на землю и в слезах благодарил за лишние две-три минуты жизни, что достались ему таким образом. Поль не любил вспоминать того чейнджлинга. Да и теперь такого не случалось. Мюллер, слегка дрожащим голосом, прокричал: "Целься!" В прицеле винтовки Поль увидел чейнджлинга, которого выбрал своей целью. Мёртвый металл прицела делил его морду пополам, словно разделяя его жизнь и смерть. Поль опустил винтовку пониже. Последний раз он отстрелил кому-то нижнюю челюсть, зрелище было отвратительное, да и смерть наступила не сразу. В шею надёжнее, меньше мучений. Он заметил краем глаза, как Хир, стоявший рядом, направил ствол выше и собирается стрелять поверх головы, имитируя выстрел. Поль тихо пробормотал, не отрывая взгляда от своей цели: "Сержант увидит. Держи пониже, вбок." Хир, словно очнувшись, опустил ствол, кивнув в знак согласия. Следом раздалась команда, словно щелчок спускового крючка, запускающий механизм смерти: "Огонь!" Грохот винтовок разорвал тишину утреннего воздуха, разрезав пространство вокруг, словно острым клинком. С десяток пуль, выпущенных в одно мгновение, нашли своих жертв в лице чейнджлингов. Пули прошивали их тела, ломали кости, окропляя снег вокруг багряной кровью. Кто-то упал сразу, словно подкошенный, кто-то ещё пытался удержаться на ногах, хватаясь за воздух, но тщетно. Лишь когда последняя винтовка издала сухой щелчок, означающий, что патроны кончились, грохот прекратился, оставив после себя лишь звенящую тишину. Мюллер, словно очнувшись, о чём-то начал общаться с сержантом Мили, стараясь придать своему голосу уверенность, но его выдавали дрожащие копыта. Взгляд Поля, словно помимо его воли, скользнул к телу кобылы-чейнджлинга. ***** Ночью гул на горизонте вновь вернулся, на этот раз усиленный, словно в преддверии бури. Небо над головой багровело, вспышки выстрелов, прорезающие тьму, стали видны отчётливее, чем когда-либо. Почти месяц назад полк отвели в тыл на отдых, измученный и обескровленный. Им обещали пополнение, снабжение, но главное – возможность забыть на время ужасы передовой. Но передышка оказалась недолгой. Чейнджлинги вновь приближались, словно неумолимая волна, сметая всё на своём пути. Фронт перемещался каждый день, словно живой организм, извивающийся в агонии. Чёткой линии обороны уже не существовало, остались лишь отдельные очаги сопротивления, разбросанные по измученной земле. ***** Поль проснулся. Прислушался к гулу, который проникал даже сквозь толстые стены землянки. Словно огромный зверь, он рычал где-то на горизонте, напоминая о неотвратимости надвигающейся беды. Попытался снова уснуть, перевернулся на другой бок, натянул одеяло повыше на уши. Без толку. Гул лишь усиливался, заставляя сердце биться быстрее. Немного погодя, сдавшись, Поль натянул на бок винтовку и вышел наружу. Ночь ясная, прохладная. Воздух морозный, обжигает легкие. Справа, из-за темной стены леса, доносились разрывы, глухие и зловещие. Парашюты осветительных ракет, словно огромные, полупрозрачные медузы, медленно опускались на землю, висели в воздухе, источая мертвенно-бледный свет. Их холодное сияние выхватывало из темноты обгоревшие остовы деревьев, разбитую технику и изрытую воронками землю. Ещё дальше, в небе, шарили прожектора, пытаясь нащупать самолеты чейнджлингов, которые могли появиться в любой момент. Немного побродив вокруг лагеря, Поль остановился и посмотрел наверх. Луны не было, но звёзд было видно особенно много, словно кто-то рассыпал по черному бархату мириады крошечных бриллиантов. Он, правда, их не замечал. В его голове пульсировала лишь одна мысль: ночь – самое время для авиации. Именно сейчас чейнджлинги чувствовали себя в своей стихии, пользуясь темнотой для внезапных атак. "Отличная погодка для отпускников." Сказал кто-то рядом. Поль вздрогнул, не заметив, как к нему подошел Трэм. Он стоял в карауле, прислонившись к покосившемуся дереву. Лицо его, как всегда, было невозмутимым, словно он не находился в самом пекле войны. "А ты рановато." "Не спится." "До смены ещё полчаса. Иди лучше вздремни. Я тебя разбужу. В твоём возрасте всегда можно поспать. Сколько тебе? Двадцать три?" "Да." "Ну вот…" "Я не устал." — Поль пожал плечами, стараясь скрыть беспокойство. "Отпускной мандраж, да?" — Трэм испытующе посмотрел на Поля. "Вот ведь везуха! Отпуск!" В его голосе звучала едва уловимая зависть. "В последнюю минуту могут всё отменить. Со мной бывало такое, целых три раза." "Н-да…осечка, но ты хотя бы на очереди. А я нет. Бывший социалист. Политически неблагонадёжен, шанс на героизм, и всё. Пушечное мясо и удобрение для очередного тысячелетия под управлением принцессы." — голос Трэма стал тихим, почти шепотом. От таких слов Поль огляделся по сторонам, опасаясь, что кто-то мог услышать этот крамольный разговор. В последнее время доносы стали обычным делом, и даже неосторожно брошенное слово могло стоить свободы, а то и жизни. Трэм, заметив его беспокойство, рассмеялся и сказал: "Эквестрийский взгляд! Не боись, все дрыхнут. В том числе и Штайн." Он кивнул в сторону палатки, где обитал Штайн. "Да я и не думал об этом." — спокойно ответил Поль, хотя именно об этом он и думал. "Тем хуже." — Трэм опять рассмеялся. "Так засело в печёнках, что уже и не замечаешь. Забавно, что в нашу героическую эпоху именно доносчики кишмя кишат, как грибы после дождя. Вообще-то наводит на некоторые мысли, а?" Поль помедлил, не зная, что ответить. Он понимал, что Трэм прав, но предпочитал не высказывать своего мнения вслух. "Раз ты так всё хорошо знаешь, не мешало бы тебе побольше остерегаться Штайна." — наконец, Поль решил нарушить молчание. "Да плевал на Штайна! Мне он может насолить меньше, чем вам. Именно потому, что я не осторожничаю. У таких, как я, это признак честности. Будешь не в меру вилять хвостом - слова только подозрительнее станут. Старое правило старых соци, чтобы остаться вне подозрений. Или как?" Поль подышал на копыта, пытаясь согреться. Холодно. Полю не хотелось ввязываться в политический разговор. Лучше вообще ни во что не ввязываться. Он хотел получить отпуск и хотя бы на пару дней вернуться домой. Трэм прав: недоверие – самое распространённое качество в Эквестрии после начала Великой Войны. Почти нигде не чувствуешь себя в полной безопасности. А если ты не в безопасности, держи рот на замке. Поль усвоил это, когда к нему прибыли оперативники СБ и допрашивали в течение нескольких часов, не гнушаясь применением силы. Но когда выяснили, что он простой пони, то выдали суточный сухпай и ушли, даже не извинившись. После этого случая Поль стал еще более замкнутым и осторожным. Война научила его главному: выживает тот, кто молчит. "Когда ты последний раз был дома?" — спросил Трэм, нарушив тишину. В его голосе звучало какое-то странное предчувствие. "Примерно три года назад." — ответил Поль, стараясь не показывать, как сильно его задели эти слова. Он прекрасно помнил тот день, когда покинул родной дом. Он тогда еще надеялся, что скоро вернется, но война разрушила все его планы. "Н-да, чертовски давно. Вот ты удивишься!" — Трэм ухмыльнулся. Поль не ответил. Он не хотел говорить о доме. Знал, что его родные мертвы. Официальное подтверждение он получил полгода назад, но сердцем чувствовал это с самого начала войны. Сообщение от сослуживца, прошедшего через его город, было коротким и безжалостным: "Твой дом – пепел. Семья… там же". "Удивишься." — повторил Трэм. "Сколько там всего изменилось!" Он словно дразнил Поля, играя на его чувствах. "Что уж там могло измениться?" — скептически пробурчал Поль, стараясь скрыть боль. "Что может измениться на пепелище?" — пронеслось в его голове мысль. "Да много чего. Увидишь." — в голосе Трэма прозвучала какая-то таинственность, которую Поль не мог понять. На мгновение Поля обуял страх, резкий, как удар под дых. Знакомая штука, так бывало временами, внезапно и без особой причины. Неудивительно в мире, где уже давно не безопасно. Он представил себе руины своего дома, безмолвные и холодные. Представил себе, как ветер гуляет по пепелищу, разнося остатки его прошлой жизни. "Откуда ты знаешь?" — спросил он, стараясь скрыть дрожь в голосе. "Ты же не ездил в отпуск." "Не ездил, но знаю." — ответил Трэм, уклончиво пожимая плечами. Он словно знал что-то, что было скрыто от Поля, какую-то правду, которую он боялся услышать. Поль встал. И зачем он только вышел? Говорить-то не хотел. Хотел побыть один. Прямо-таки навязчивая идея. Он хотел побыть один, один, хоть несколько часов, побыть в одиночестве и подумать, вот и всё. А подумать надо об очень многом. О бессмысленности войны, о смерти, о потерянных родных. "Пора сменяться." — сказал он, стараясь прервать этот разговор. "Схожу за своим барахлом и разбужу Заера." — Поль развернулся и направился к землянке, чувствуя на себе пристальный взгляд Трэма. Он не понимал, что тот хотел сказать, и это его беспокоило. "Что он скрывает? Что он знает?" — эти вопросы терзали его разум. Он хотел узнать правду, но одновременно боялся её. Он боялся, что эта правда окажется еще более ужасной, чем все его самые страшные кошмары. ***** Гул в ночи продолжался, нарастая с каждой минутой. Гул и вспышки на горизонте. Поль остановился и посмотрел туда. Чейнджлинги… Их присутствие ощущалось кожей, ледяным ветром проникая в самую душу. Осенью 1011-го принцессы объявили, что им конец, что враг сломлен, что свет Эквестрии навсегда рассеял тьму чейнджлингов. И тогда казалось, что так оно и есть. Подкрепления, новые технологии, вселяли надежду на скорую победу. Осенью 1012-го они твердили то же самое, с той же уверенностью и пафосом. И снова казалось, что так оно и есть. Но грянуло необъяснимое, нечто, что перевернуло все представления о войне. Гегемония, как их официально называли, выставила на фронт миллион солдат и сотни тысяч единиц техники. Неутолимая орда, сметающая все на своем пути. Чейнджлинги погнали дивизии в сторону Кантерлота с огромной скоростью, продавливая оборону, словно масло. Потом, внезапно, поползли слухи, что целые армейские корпуса отрезаны и сдались в плен, что героизм отдельных солдат не может остановить натиск врага. А вскоре каждый знал, что шансы на отпор обернулись полномасштабным отступлением, хаосом и паникой. Поль шагал по дороге, огибающей деревню, погруженную в темноту и тревогу. Безлунный свет сдвигал все перспективы, играя с восприятием реальности. Снег, гонимый ветром, словно преследовал его, откуда-то выхватывал и, рассеяв, отбрасывал, ледяной пылью обжигая лицо. Дома, казалось, стояли дальше, а леса – ближе, чем на самом деле, словно мир вокруг сговорился, желая его запутать. Пахло мертвечиной и опасностью, запахом тлена и скорой гибели. Этот запах въелся в его одежду, в кожу, в саму суть его. Летом 1010-го он вступил в Королевство Оления, в составе добровольческого корпуса для помощи Гегемонии. В его голове тогда царил идеализм и вера в светлое будущее. Прогулка до Хьортланда, как они тогда это называли. Дороги, запружённые беженцами и отступающей, дезорганизованной армией Оленей. Разгар июня, поля, леса, марш через неразрушенный ландшафт, потом город с серебряным светом, улицами, кафе, распахнувшийся без единого выстрела. Он помнил улыбки горожан, цветы, которые они бросали под копыта солдат. Разве он тогда думал, что помогает своему врагу? Разве тревожился? Нет. Всё казалось правильным, логичным, единственно верным. Эквестрия, которая приносит гармонию на земли Олении, помогая Гегемонии обезопасить себя и Гегемония, которая начинает улучшать отношения с Эквестрией, вот и всё. А что чейнджлинги всё так же осторожно относятся и почти не раскрывают планов, не казалось противоречивым, казалось лишь проявлением их осторожности. И позднее, когда он вернулся и узнал о приграничных конфликтах Гегемонии с племенами медведей, разве тогда он думал? Нет, даже не хотел думать. Это была чужая земля, за ней были горы и непреодолимые реки. И лишь только потом Эквестрия. Но потом Гегемония напала на Эквестрию и Кристальную Империю. Предательство, разрыв союзнических договоров, внезапный удар в спину. Поражение, бегство, поражение, бегство. Линия фронта рушилась, дивизии таяли в бесчисленных контратаках. Фельдмаршал Блюблад начинал постепенно кидать дивизии в самоубийственные атаки, а принцессы молчали, словно ослепленные собственным величием. И вот тогда он задумался. Он и многие другие. Тогда в его душе зародилось сомнение, которое с каждым днем становилось все сильнее и сильнее. Тогда он начал понимать, что мир не делится на черное и белое, что правда может быть многогранной и противоречивой. Тогда он понял, что его идеалы рухнули, погребенные под обломками войны. Он шагал обратно, через деревню, стараясь не думать о словах Трэма и о том, что его ждет дома, если он вообще до него доберется. Чтобы не вязнуть в снегу, на дорогу набросали досок, скрипучих и ненадежных. Доски двигались, когда на них наступали, того гляди и поскользнёшься, никакой опоры внизу. Шаг за шагом, он продвигался вперед, чувствуя, как холод проникает сквозь промерзшую обувь. Путь вёл мимо ратуши. Она была маленькая, разрушенная, и там лежал лейтенант Райк, убитый шальным осколком. Двери открыты, словно приглашая войти в царство смерти. Вечером нашли ещё двух мёртвых солдат и Рой распорядился утром похоронить всех троих как положенно военным. Одного из солдат опознать не удалось. Морда изъедена, личного знака при нём не обнаружили, словно сама смерть хотела скрыть его личность. Неожиданно для самого себя, Поль зашёл в ратушу, привлеченный мрачным любопытством. Внутри пахло селитрой, гнилью и мертвецами, тяжелый и удушающий запах, который пропитывал все вокруг. Он посветил фонариком в углы, разгоняя мрак. В одном стояли две разбитые фигуры принцесс, осколки фарфора валялись повсюду, словно остатки былого величия. Рядом валялись рваные мешки из-под зерна, пустые и бесполезные. Обок, в снежном наносе, стоял ржавый велосипед без цепи и шин, символ мирной жизни, которая казалась такой далекой. Посередине на плащ-палатках лежали мертвецы. Суровые, неприступные, одинокие - их ничто более не трогало, ни холод, ни голод, ни страх. Лица их были застывшими масками, навечно запечатлевшими ужасы войны. Поль посмотрел на них с грустью и сочувствием. Он знал, что их ждет, он знал, что скоро сам может оказаться на их месте. Поль закрыл дверь, отрезая себя от этого мрачного места, и пошёл дальше по деревне, в направлении кладбища. Он поднялся на бугор, где были могилы, старые и новые, свидетели многих поколений. Ту, что вырыли для Райка, расширили, чтобы похоронить вместе с ним и двух неопознанных мертвецов. Он подошел к краю ямы и посмотрел вниз. В темноте едва можно было разглядеть очертания дна. Слышалось тихое журчание воды, сбегавшей в яму, словно сама земля оплакивала своих погибших сыновей. Холмик земли тускло поблёскивал в свете далеких вспышек. К нему прислонен крест с именами, написанными наспех. Так что у желающих несколько дней узнать, кто там лежит. Не дальше – скоро деревня вновь станет районом боевых действий, и могилы будут забыты. С бугра Поль оглядел окрестности. Голая, безотрадная, обманчивая местность. Свет вводил в заблуждение, он увеличивал и скрадывал, и всё казалось незнакомым, чужим. Всё было чужое, пронизанное ледяным одиночеством незнакомого мира. Не за что зацепиться, нет ничего, что бы дарило тепло, нет ничего, что бы напоминало о доме. Всё бесконечно, как эта земля. Без границ, совершенно чуждо. Чуждо внешне и внутренне. Поль поёжился, почувствовав, как холод проникает в самую душу. Он понял, что что-то сломалось внутри него. Что-то важное, что связывало его с миром, исчезло навсегда. Вот оно. Вот что с ним стало. Комок земли оторвался от кучи и с глухим стуком упал в яму, эхом отражаясь в ночной тишине. Поль невольно задумался, уцелели ли черви в этой каменной земле, промерзшей до самых глубин. Возможно, если они успели заползти достаточно глубоко, туда, где еще сохранялось хоть немного тепла. Но способны ли они жить на метровой глубине? И чем там существуют? Вопросов больше, чем ответов. С завтрашнего дня пищи у них на время будет в достатке, если они ещё живы. Щедрость, вызванная отчаянием. В последние годы они не бедствовали, думал он. Повсюду, где были мы, жратвы им хватало с лихвой. Червям Олении, Кристальной Империи и Эквестрии мы обеспечили золотой век. Оставили им армии трупов, щедро унавозили землю кровью и костями. В своих преданиях многие поколения червей будут славить нас как добрых богов изобилия, принесших им процветание и неиссякаемый источник пищи. Ирония, горькая и циничная. Он отвернулся от могилы, не в силах больше смотреть на это мрачное зрелище. Мертвецы… Их было непомерно много. Сперва чужие, главным образом чужие, враги, которых он должен был убивать, чтобы выжить. Но потом смерть стала всё больше и больше вторгаться в собственные ряды, забирая его товарищей, друзей, близких. Полки приходилось вновь и вновь пополнять, новобранцы приходили и уходили, словно тени, оставляя после себя лишь пустые места и горькие воспоминания. Товарищей, которые воевали рядом с самого начала, тех, с кем он делил кусок хлеба и последнюю папиросу, оставалось всё меньше и меньше. Из давних друзей вовсе один-единственный – Фраз, командир четвёртой роты. Упрямый, немногословный, но надежный, как скала. Остальные либо погибли в бессмысленных атаках, либо находятся в лазарете с тяжелыми ранениями, либо, если повезло, признаны негодными к военной службе и отправлены в тыл, подальше от этой мясорубки. Когда-то всё обстояло совершенно иначе. И называлось тоже иначе. Когда-то они шли на войну, полные энтузиазма и веры в победу. Они мечтали о славе и подвигах, о мире и процветании. Они верили в идеалы, которые им проповедовали принцессы. Но война разрушила все их мечты, превратив их в циничных и озлобленных солдат, потерявших веру во всё.