Family&Co

В ночном воздухе было что-то. Что-то, не являющееся пылью гор, запахом фруктов, зовом заврианов или отдаленной значимостью молитв Повелителей Ночного Ветра, которые она частенько ощущала, словно ласковый теплый бриз. Ситлали почувствовала это всем своим нутром, в ужасе распахивая глаза в своей постели. Сначала показалось, будто произошло особо сильное колебание Царства Ночи, но чтобы она ощутила это настолько — с физической дрожью, мурашками, холодом по спине, в момент потерянным чувством приземленности, полным, влетевшим со всей дури в нее осознанием того, что что-то черт возьми очень не так и другими тревожными признаками, — само Царство Ночи должно было уже валяться в руинах где-то под дном мироздания, пугая и приветствуя позабытых всеми драконов. Связавшись с Вайоб — чисто на всякий случай — и подтвердив, что ничего критичного в данное мгновение в преисподней не произошло, ей стало хуже. Ведь это значило, что весь спектр ужаса не являлся ее шаманским чутьем. Это было ее родительским чутьем. Ей стало действительно дурно, ведь то не давало о себе знать с пятнадцатилетия ее внука. По крайней мере, не настолько сильно — она ведь не была безответственным опекуном, но с тех пор, как она убедилась в физической силе Оророна и в том, что он сможет постоять за себя в случае чего, родительское чутье не орало такой предсмертной агонией. Она разрывается между желанием сорваться к непутевому подопечному посреди ночи и сорваться к своему шкафу с самым крепким алкоголем: ровно три неприлично дорогие бутылки, которые она хранила только на будущие, самые важные события, которые навскидку представляли собой свадьбу Оророна, рождение первенца и его похороны. И, судя по ее душевному раздраю, мгновение назад должна была произойти минимум одна из этих причин — соответственно повод появлялся. Насильно ударяя по лицу ладонями, она вырывает себя из (возможно) беспричинных переживаний, подрывается с места, еще секунду тратит на раздумья, стоит ли тревожить внука — вопреки непонятно откуда взявшемуся мнению она не контролировала каждый его шаг и уважала личное пространство, — но в итоге не отпустившее волнение победило, и она бросилась в сторону одинокого коттеджа. Бабушка она или кто?! Ситлали не нужно будет оправдываться, чего она забыла в его глуши посреди ночи, а ей просто бы убедиться, что внук в своей постели и не истекает кровью или не стоит ни с кем у алтаря. И все. Она уйдет домой, чтобы проклинать свои расшатанные нервы до утра.        …        Коттедж был пуст. Чёрт бы Оророна побрал — она переломает ему ноги, чтобы не заставлял так волноваться старую женщину. Она ведь не молодеет — такие выкрутасы не могут хорошо на неё влиять. И ведь даже следа не оставил, маленькая дрянь! Когда не надо — прячется, как хорёк-воришка. Только того можно отследить, а этого поймать не то что непросто — невозможно, пока он сам того не захочет. И от кого только нахватался скрывать свою гнильцу под амплуа глупышки? Хотя ей это льстило: действия внучка — прямое доказательство, что он её ещё побаивается — самый очевидный показатель уважения, по скромному мнению Ситлали. Она расхаживала кругами перед домом, специально заводя себя, накапливая гнев, чтобы, если Оророн соизволит появиться, выплеснуть на него все свое волнение и не задумываться о последствиях; а то сентиментальность разыграется и как доносить, что тревожить ее противопоказано, если она даже подзатыльника дать не сможет в порыве родственных чувств? Четверть часа спустя мальчишкой не пахло и энергетического следа не чувствовалось как и прежде. Ситлали нервно притоптывала одной ногой, сложив напряженные руки у груди: от ее головы мог бы идти дым, и она бы не удивилась. Но бегать по всему Натлану без единой зацепки было бы бессмысленно и проветрило бы ее голову, а этого ей уже из принципа не хотелось, сидеть посреди комнаты с недовольным лицом и, дождавшись возвращения внука, повернуться к нему, напоминая об уважении — как в том романе про крестного — сулило тем же успокоением и высоким шансом того, что она уснет. Обдумав ситуацию, она решает аккуратно расширить радиус своего чутья, авось Оророн где-то рядом и просто отошел от своих дражайших грядок; все-таки тот был бодрее ночами, она не может винить за внезапное желание прогуляться — посмотрите, где она сама сейчас, — ведь то чувство неправильности, что пробудило ее, не давало отступить полностью. — Вот только попадись мне… — С яростным выдохом ночной воздух прорезался шепотом зажмурившейся, крайне сосредоточенной шаманки. Оророна не чувствовалось, но, кажется, ее леденящая души аура взволновала караул в лагере Фатуи неподалеку. Она не могла забыть свое подозрение к этой шайке бандитов, которые ей не нравились не то, что за дела по всем регионам континента и на ее родных землях, сколько за — серьезно, чья это была идея (?) — организацию их лагеря буквально на заднем дворе ее внука. Кто придумал, что это стратегически важное место? Или надеялись действовать через одинокого бедного юнца, чтобы подобраться к остальному племени? Пусть в каком-то смысле все так и оказалось, и она ни за что не забудет, как под влиянием этой компании Оророн чуть не продал свою покалеченную душу, да и вообще, к черту то, что они помогли отразить атаку Бездны, она пойдет и выгонит их сейчас же! Новая волна гнева поднялась из глубин ее существа, и Ситлали уверенным шагом двинулась к палаткам. И плевать, что те сейчас вовсю должны были скорбеть по их падшему лидеру… Она задумалась.        …        Через еще минут десять она сидела в окружении людишек с непроизносимыми северными именами и хлестала их Огненную воду, присоединившись к общей трагедии с чуть более корыстными целями. Ее толерантность к спиртному была высока, хотя конкретно этого пойла требовалось в разы меньше, чем привычного Натлановского, чтобы она начала пьянеть. В любом случае из разговоров, что повернулись сначала на нее, а потом плавно перетекли к Оророну, она узнала несколько вещей: Во-первых, мальчишка не просто спелся с Фатуи ради благой цели, он сдружился с ними. Во-вторых, тот либо был гнилее, чем его бабуля предполагала, либо до слез и жалости самым наивным и невинным существом в мире, что все солдаты и даже сам Капитано были полностью очарованы, не могли отказать прижатым ушкам и, вообще, пахали на огороде Оророна за милую душу. В-третьих, лагерь действительно разворачивали в другом месте, но Оророну было так сложно таскать им ящики с овощами — что для ее внука стало каким-то делом принципа (или она забыла о его каком-то гибридном инстинкте), — что Фатуи благородно изменили свои планы и переехали, питаясь лучше, чем все их другие лагеря вместе взятые, на зависть последним, и, по скромному мнению пьяного разума Ситлали, по-началу преследуя такие же корыстные цели. Это было интересными фактами в копилку ее гнева, которые она обязательно Оророну еще припомнит — дожили, скрывает что-то от бабушки (!) — но которые разузнались случайно, наперебой из разных ртов и минут за семь; выцедить главное все же удалось — Оророн часто к ним ходил, часто, мать его, пил и так же часто, еп вашу, ревел. — Теперь мы сами не знаем, где он пропадает… — Грустно поведала одна из немногих девушек в лагере, апатично перебирая угли в кострище кочергой и отхлебывая из деревянной кружки, — никакой больше вкусной еды, никаких разговоров — он так искренне был нашими историями увлечен! Но мы не можем винить, если он решил нас больше не видеть и не напоминать себе о… Ну, вы же родственники, наверняка знаете, что его потерю он переживает сильнее нашего… Нихрена Ситлали не знала, аж до зубного скрежета и кровавых борозд от ногтей на ладонях, но зато теперь была уверена, где парня искать.

***

Оророн копался в своих грядках, подвязывая помидоры, когда над ним нависла огромная тень, будто какая-то скала обрела способность двигаться и почему-то выбрала своей целью Оророна. Он поднял свои глаза, и ему показалось, что все его естество обдало холодом. Не от страха или зла в чужой душе, а от страха за чужую душу. Человек стоял неподвижно, также изучая парня у земли, удивленный или любопытный — Оророн не знает, но благодарен и за минутку молчания, и за свое сидячее положение. Архонты, он был так чувствителен к чужим душам, в самом начале эта способность его даже раздражала, он словно пропускал сквозь свое тело переживания и колебания каждого встречного существа; ежедневно лил слезы за чужие страдания. Со временем он привык, чуть очерствел, не поддавался желанию бросится каждому несчастному в ноги с помощью, вопреки тому, что самому Оророну они не помогали, но конкретно эта душа…эти души. Его будто кинули в самую дикую и необузданную ледяную реку, прямо из солнечных дней и в пучину — неожиданно, страшно, без понимания: за что? Сотни голосов барахталось на поверхности, приветствуя, страдая, крича в агонии или крича веселые песни, чтоб до хрипа в горле. Тысячи рук, что разрывают, не дают выбраться, не дают уйти на дно, только тянут и тянут, и втягивают в водоворот бесконечного беспокойства. Оророн не может оторвать взгляда от чужой черной маски, болезненно пустой и невзрачной, будто под ней не разверзаются небеса и не сгорают целые континенты. У Оророна мороз по коже, холодный пот по спине, руки трясутся, будто он на Драконьем хребте и сейчас умрет, дыхание рвано и истерично, ему страшно и ему хочется рыдать, будто детство не закончилось, а нутро продолжает переживать за все окружающее, как будто то соблаговолит ответить взаимностью. Судорожные вздохи заканчиваются, и Оророн начинает задыхаться. Могло пройти часа два, а могло две секунды, но его сознание, наконец, привыкает к чужому присутствию, пытается скоординироваться, разобраться в потоке неупокоенных соратников — чужих, мелькает мысль где-то за пределами вакуума его страха, они не мои, но после всех чувств так сложно отделить себя от других, — часть души так же не пытается спастись, а старается успокоить и направить, но это невозможно в паникующей толпе, что ушла не своей смертью, поэтому единственное, на что хватает слабой, но такой чувствительной половинке сил — это уйти глубже. Темное, одинокое, ледяное дно. Пустошь, покрытая снегом, или глубины, до которых никогда не добирался свет, и в этом ничего Оророн теряет способность дышать; зрение туманится. Он не знает, кто этот человек, он видит его впервые, он иностранец, но ему холодно в жарком Натлане, Оророну не нужно видеть шубу, чтобы знать это, он подрывается с места, кажется, человек не ожидает, чуть отступает, но Оророн быстр, особенно когда кто-то из дорогих людей в опасности. Человек ему не дорог, возможно, он опасность и представляет, но у Оророна затуманено зрение, чувство самосохранения, а сил до потери сознания — только на немногое, и только на адреналине. Он вцепляется в чужую шею, сдавливая в самых крепких объятиях, на которые только был способен, чувствует шок в каждой напряженной мышце мужчины, но не отцепляется, даже когда мех пальто намокает под его лицом. — Мне так жаль. Шепот теряется во всхлипе, Оророн теряет сознание, надеясь, что странный человек поймет хоть что-то из его реакций и действий и, кажется ему, тот будет в курсе. Такой боли нельзя пережить за одну человеческую жизнь, а за нее нельзя не набраться опыта. Кажется, Оророн чувствовал чужие ладони на спине. … Он очнулся на следующее утро с таким чувством, будто накануне впал в сильнейшую истерику и никаких эмоций организм не генерировал во избежание перегрузки. Как непривычно; он давно не чувствовал подобного — он никогда не чувствовал подобного, даже полная опасений толпа, в которую маленький Оророн забрел когда-то на стадионе, срезонировав случайно с десятками душ, была намного менее шоковой. Оглядевшись со своего места, он апатично замечает, что он в доме на своей кровати, жилетка с капюшоном висит на спинке стула, никаких признаков странного мужчины. Потягиваясь и отмахиваясь от беспокойств, он встает, переодевается, завтракает, выходит к грядкам, подвязывает все то, что не успел за вчера. Чувствует чужой след. День проходит спокойно — у Оророна все дни обычно такие, немного сонные даже — мужчина был исключением во многом, и парень не забывал о нем ни на секунду, чувствуя энергию на расстоянии — он не мог потерять его среди других, это было незабываемо во всех плохих и хороших смыслах этого слова, — и иногда концентрируясь специально, проверяя. Ближе к сумеркам, когда его организм был бодрее всего, он двинулся от коттеджа. Ближе к источнику болезненного холода он скрывается всеми силами своих навыков. В каком-то смысле это жутко: если бы кто-то из Фатуицев — зато теперь Оророн знал, откуда точно тот мужчина — оказался хоть немного лучше натренирован в чтении флогистона, он бы почувствовал неладное, поднял бы голову и заметил бы темную тень на дереве, неотрывно следящую за ними. Тогда, а Оророн за всю жизнь повидал всего две возможные реакции, солдат закричал бы от ужаса, либо безмолвно схватился за сердце. Но Фатуи ничего не замечают. А Оророн, почти уютно устроившись на одной из крепких веток на корточках ради лучшего обзора, без звуков наблюдал, как солдаты организованно обустраивают лагерь. Хотя уже было поздно и организованность периодически прерывалась на подход к костру, чтобы пообщаться или выпить чего-нибудь. Знакомый мужчина вышел из самой большой палатки, что-то оглядел по лагерю, спросил у ребят про возможные проблемы, получил отрицательный ответ — уши Оророна действительно иногда были полезны, но тут до него, кажется, дошло, какое на самом деле первое впечатление должно было быть при встрече с явно важной шишкой Фатуи. Мужчина вышел чуть за пределы лагеря и уставился прямо на Оророна. Даже не видя глаз, натлановец знал, нутром чувствовал, что его заметили. Когда он старался, его даже бабушка найти не могла. Он старался. Он был в благоговении и ужасе, пусть теперь на земле был сам Фатуец, а Оророн возвышался. Он сбежал, совершенно точно осознавая, что если мужчина задастся целью — тот знал, где Оророн живет. … Никому о своем случайном, возможно, гипотетически опасном знакомстве Оророн не говорил. Жил, как обычно, собирая урожай, подкармливая пациентов Ифы, выслушивая причитания бабушки, но внутри все дрожало. Чесалось даже. Хотел бы он спросить у Ифы, но тот всегда требовал подробных фактов до появления каких-либо симптомов, а Оророн действительно не хотел рассказывать, как много он прожил за последнее время. Пусть не физически, пусть чужими чувствами без воспоминаний, но половинка души всегда трепетала, стоило только сконцентрироваться на определенном лагере Фатуи. Кажется, та тянулась к избытку душ, чтобы что-то восполнить, но Оророн мог только предполагать, ведь обращаться к бабушке… Что ж, она вытянет из него все силой, а учитывая, какие слухи начали долетать до его ушей ото всюду про эту организацию из Снежной — Оророн не хотел лишать Пиро Архонта возможной помощи со стороны Фатуи (не просто же так те приехали, когда волнения со стороны Бездны участились) только из-за чрезмерной заботы Ситлали. Еще несколько раз он возвращался к лагерю, скрываясь среди крон, наблюдая, не понимая, зачем это делает, но чувствуя, что ответ где-то рядом. Мужчина не приходил к коттеджу, так что Оророн решил, что все в порядке. Пока не заметил, чем Фатуи питались. Архонты, это было случайностью, кажется, солдаты заметили, что их главный постоянно смотрит куда-то в деревья и решили, что тому любопытен какой-то зверь, поэтому в следующую ночь Оророн обнаружил стандартный сухпаек Фатуи, распакованный в надежде, что живности что-то да приглянется. Архонты, это было любопытством, но прессованное печенье. Этим все сказано. Если бы душа того мужчины имела вкус, то это был бы он — качество хорошее, но такое жесткое что ли. Нихрена эти люди не были в порядке, Оророн бы сам полез драться с Богами или какие там еще слухи о группировке ходили, если бы годами ел вот это вот. Едой язык не повернулся назвать. Но больше угнетало, что вот этим вот питается их командир, который и так настрадался за целую нацию. Пусть даже такая, но тому что? Жизнь совсем не мила? Оророн не знал, хочет ли ответ на последний вопрос, но во чтобы то ни стало конкретно этот лагерь Фатуи решил снабдить. Тем более, проблема с тем, куда все свои овощи экспортировать, была всегда. Ближе к следующему вечеру Оророн стоял не на дереве, а возле главного входа в лагерь. Солдаты переглядывались с разной степенью настороженности, кто-то даже потянулся за ружьями, но Оророн лишь выставил руки перед собой, выпуская ручку тележки с овощами, безмолвно говоря, что не нападать пришел. Эти ребята были даже милыми в своей слаженности. — Ваш главный — мы встречались, он мне помог. — Оророн давно усвоил, что с причиной люди более открыты к тебе, поэтому подготовил речь заранее, пусть она не содержала ни капли его истинных мотивов. Он сам их не знал. — В благодарность. — И Оророн отошел чуть в сторону, открывая вид на полную тележку. Он был рад, что через пару минут ее схватили какие-то более крупные мужчины — его руки довольно устали всю эту тяжесть так долго везти, а он не был скупым. — Спаситель, как тебя звать-то? — К удивлению Оророна его тоже подхватили под обе руки — девушка с одной стороны и молодой парень с другой — и поволокли к костру. Он слышал, как кто-то позвал какого-то Олега — странные имена у них, конечно, — который закричал с таким восторгом, что девушке по его правую сторону пришлось того останавливать, чтобы он не задушил Оророна в объятиях. Олег был поваром и этим все сказано. — Нам ведь на ваших рынках совсем ничего не продают, выращивать не практично, а до воровства мы еще не опустились, какой же капитан молодец, знал, кому помогать! — Олег ловил общий смех на свою сбивчивую речь, нарезая и нахваливая продукцию Оророна, пока гибридные уши того вставали торчком от восторга, на радость и любопытство Любы и Андрея — тех самых, которые подхватили его. Оророну было странно весело сидеть в незнакомой компании, чувствуя, как его в одобрении зажимают, хлопают по плечам и норовят пожать руки, видимо, в Снежной это не только приветствие. Его размышления об интересе к другим культурам прервались вместе со слишком уж бурным весельем в лагере, когда он отчетливо почувствовал холодок чужой души. Надо же, был так ошеломлен внезапным вниманием, что совершенно пропустил его возвращение. Обернувшись, он вновь всеми инстинктами почувствовал чужой взгляд на себе; Оророну было интересно, о чем мужчина думает. — Чем мы можем вам отплатить? — Глубокий голос разнесся по лагерю, оседая на ушах Оророна, вплетаясь в его мозг чуть хрипловатым баритоном. Было приятно его слушать. Оророну нравились такие спокойные голоса, которые, казалось, не могли бессмысленно кричать. К бабушке он уже привык, но Ахав был ужасен, да и от говора Паймон тянуло прижать уши к голове сильнее. Голос этого человека Оророну, наоборот, хотелось записать на один из странных девайсов Шилонен, хотя сейчас тот был до странного напряжен. — Что вы, это моя благодарность вам. Спасибо, что спасли. — Ему бы хотелось думать, что легкой улыбкой он подбодрит мужчину, но от того напряжением зафонило сильнее. Оророн не убрал улыбки, но внутренне напрягся; никто не должен был заметить изменений ни в нем, ни в главе отряда, но Оророн, вновь оказавшись вблизи, чувствовал все, что переживает глубина чужой души. Не тот бурный поток, через который каждый раз приходилось прорываться — хотя со временем стало легче, — а именно его душа. — Я думаю, нам стоит обсудить это наедине, — и капитан отряда двинулся, оставляя притихших подчиненных за собой. — Ты его не бойся, он лучший! — Заверил его еще не знакомый ему солдат, — пусть выглядит сурово, но он надежен и справедлив. Да и тебя не бросил с чем-то там, так что беги. — Напутствие сопровождалось согласием остального лагеря, Оророн поблагодарил, пусть, кажется, знал об их начальнике даже больше, чем они. За его спиной вновь оживились — явно мужчину уважали, не смели перебивать и ребячиться перед ним, — а Оророн скользнул в палатку. Внутри — складной стол, усыпанный картами и отчетами, несколько ящиков с книгами и, о ужас, сухими пайками, походная койка с ровно сложенным плащом. Никаких знамен, никаких излишеств — лишь холодная аккуратность. Оророн возвращается взглядом к мужчине, он ровно сидит за столом — ну точно генерал, — и даже без ворота шубы очень внушителен. Они молчат, Оророн надеется, что, пусть сквозь маску, но он смотрит мужчине в глаза. — Хэй? — Кхм… Тот коротко откашливается в кулак одновременно с тем, как Оророн поднимает ладонь в неловком приветствии. Они снова смотрят друг на друга в молчании. — Позвольте представиться, — голос спокоен, но Оророн чует чужую неуверенность почти по запаху, — зовите меня Капитано. Извиняюсь за позднее представление, мы столько раз виделись, но, кажется, так ни разу нормально не поговорили. — Приятно познакомится, я — Оророн, — он подходит ближе к столу, протягивая руку. Капитано удивляется; вряд ли ожидал такой жест приветствия от Натлановца, но встает с места, встречая его ладонь на полпути. От руки Фатуица веет прохладой даже сквозь перчатки, и Оророн надеется, что теплый климат его страны отогреет чужое тело. — И не стоит извинений, это я устроил вам…эм, — уши поджимаются с долей стыда, — запоминающийся прием? — Он заканчивает неуверенно, пытаясь уйти с темы. — И можно на ты. — Хорошо, — Капитано легко принимает это — Оророн не был одним из его подчиненных; выпускает загрубевшую для такого молодого человека ладонь — причина наверняка сейчас тушится под руками Олега, — и предлагает присесть на стул напротив. Оророн послушно усаживается, теперь их разделяло только пол метра заваленной по краям столешницы. — На самом деле, за нашу первую встречу я тоже хотел принести извинения. Я знал, что шаманы из Повелителей Ночного Ветра чувствительны к душам, но не учел, как моя на кого-то из вас повлияет. Оророн, даже не дожидаясь конца чужой речи, вновь машет перед собой ладонями — неужели у него новая привычка? — Нет, нет, это не все шаманы, это только я, — в Капитано мелькает искра любопытства, но быстро затихает. Как Оророн не удивился, когда Капитано намекнул, что знает о нем больше — все-таки репутация Фатуи не могла образоваться просто так, — так и Капитано теперь ожидал, что Оророн и без вопросов все добровольно выдаст. — Родился с половинкой души, немного чувствительнее остальных, поэтому предпочитаю жить вдали от племени. Капитано кивает, кажется, ему требуется много невербальных жестов, чтобы люди могли его понимать, даже не видя лица. Оророн чуть приподнимает уголки губ, он будто влезает в какую-то тайну и никому не говорит. Забавно, весело, Капитано наверняка уже обо всем знает. Интересно, а родителей Оророна найти сможет? Не то чтобы ему было это нужно, просто никто о них ничего никогда, кажется, не знал — это могло бы быть хорошим упражнением. — Мне все равно хочется тебе отплатить, — Капитано говорит с интонацией, не требующей возражения. Оророн не знает, как ему намекнуть, что это уже превращается в круговорот обмена услугами. — Не думаю, что такая реакция хорошо на тебе отразилась. — Капитано говорил с еле уловимыми паузами, будто старался очень аккуратно подбирать слова, и пусть Оророн считал, что вины Капитано в его срыве не было, тому было — Архонты — действительно неловко за то, что он сделал с Оророном. Он думает, насколько же испугал такого человека, как Капитано, если тому не хотелось подходить к нему ближе, чем на десять метров, пока сам Оророн не пришел в лагерь. Оророн обещает себе, что после того, как Капитано отплатит ему и успокоит собственную совесть, он больше не позволит тому что-то ему давать. Это все просто небольшое недоразумение. — Хорошо, придумайте что-нибудь. Капитано кивает ему, словно это Оророн здесь власть, а он обязуется сделать все в лучшем виде. И Оророн бы забыл об этом слишком официальном обещании, если бы через еще несколько походов в лагерь с провизией, несколько обычных походов в лагерь, несколько шумных ужинов, где он, возможно, пару раз упомянул о болях в руках из-за тяжести телеги или ящиков, он не обнаружил, что тот сворачивают. Он подымает брови и уши в волнении; только-только ведь дружба началась, неужели уже уходят? Как Люба его замечает: — А ты чего тут? Подождал бы дома. Оророн ничего не понимает, пока не видит уверенно ступающего в его сторону Капитано. Спустя два дня лагерь был повторно возведен, но гораздо ближе к одинокому коттеджу.

***

Ужас, кошмар, как же так? Она сама пережила так много своих знакомых — всех своих близких — и была готова пережить Оророна, но она никогда, даже с чертовой войной, что так удачно обошла их маленькую семью и конкретно этот лагерь Фатуи стороной, — не считая пятисотлетнего героического ублюдка, — не предполагала, что тому придется пережить то же самое. Она готова покаяться — не задумывалась об этом, ведь ситуация с душой мальчишки уникальна и нельзя отрицать возможность его укороченного жизненного пути; Ситлали действительно готовилась к тому, что мальчик умрет в сорок, что никто его знакомый раньше не уйдет и что тот не узнает груз потери. Половинка души — половинка жизни. Нельзя отрицать горькую логику. В который раз за жалкую жизнь Ситлали ей напоминают, что судьба — сучка каких поискать. И даже еще через пару веков, не дай боже, закрадывается мысль: она вряд ли будет мыслить по-другому. Будет продолжать надеяться, будет продолжать сталкиваться с действительностью и эти мысли вновь потянут в свой водоворот. Как же безмерно ей его жаль. Она не святая, она бы приравняла себя к безвозвратно падшей — прожигающей свою долгую жизнь — благословение по чьему-то наивному мнению, но она не зря мудра в каком-то смысле. Очень часто впереди ее любви бежит именно жалость. Отвратительная, кислая, никому не нужная, обесценивающая. Она подымается, немного шатаясь, жизнь и разговоры солдат продолжаются, они только раз ее окликают, но, не получая ответа, возвращаются к своему делу. Тем тоже — максимум по тридцать, а уже прошли войну. Она усмехается своим надеждам, думает, что, возможно, это просто людская природа, и плетется к коттеджу внука. Он в безопасности в безжизненных разломах, по крайней мере, если будет смотреть под ноги, утром вернется, и она даже не собиралась его ругать — горе потери не выбить, наоборот, ей стоит приготовить что-то, вернуться за вязание, Оророну не повредит новый плед, и просто всеми силами показать, что она рядом — пусть и с опозданием, уже как третья неделя после смерти Капитано пошла, но в скорби нет срока — кому как ни ей понимать.

***

Кому-то огород и овощи могли показаться слабым оправданием для более частых встреч, но Оророн с румянцем на щеках объяснит, что нашел причину того самого внутреннего зуда. Той чесотки и того непреодолимого желания быть к лагерю ближе — даже к Ифе ходить не пришлось. То же чувство возникало, когда ему было слишком жарко и его крылья непроизвольно начинали трепыхаться, подражая вееру. Или когда рука молниеносно, без сигнала в мозг, хватала мимо пролетающую тлю. Малышек он выпускал, но потом очень смущался, особенно если кто-то это увидел. Или внезапному желанию следить ночами не с ветки дерева, а повисая на ней вниз головой. А потом засыпать так. В конце концов, заметив, что люди плохо едят — нужно было поделиться своим. Инстинкты. Отголоски его животной части, которые раздражали, если им не следовать. И он физически чувствовал, как отряд нуждался в еде от него, поэтому потакал и не останавливался, чуть ли не преследуя Капитано, если тот в очередной раз хотел удалиться с общей трапезы без объяснения причин. Теперь он думал, что лучше бы сжимал челюсти и держал свои всплески заботы при себе — стоило спасти Капитано со стадиона, как тот стал появляться в его поле зрения чаще, хотя, казалось бы, куда больше? То интересной северной еды приготовит, то в огороде покопается, то на рынок за Оророном попрется, донося за него сумки, — это сбивало с толку. И раздражало. И смущало. Если сам Оророн заставлял того чувствовать похожее… Он даже извинялся за это, но в ответ получал только уверенное, спокойное «все в порядке» и очередную помощь. Ему казалось, что чего-то он не понимает в людях, снова, хотя пытался изучать их поведение каждый день; кажется, он никогда их не поймет. — Давайте вы поможете мне с более крупным делом и перестанете делать все, — Оророн указывает ладонью на новый сарайчик для разведения тли, а он ведь только раз обмолвился о состоянии старого, — это. Хотя эта забота действительно облегчала ему дни, было непривычно, что кто-то ему помогает. Он с самого детства один, все всегда сам, даже бабушка редко что делала, она была больше воспитательницей и наставницей по шаманским делам. Оророн до сих пор помнит шок, который испытал от стопки вязаных пледов, что Ситлали преподнесла спустя несколько месяцев, как Оророн переехал от нее. Она тогда ругалась, что Оророн совсем лентяй, раз не может все щели в доме заделать от ночных сквозняков, но ее щеки горели. После этого он и начал раздавать овощи всем хоть сколько-нибудь знакомым — это было правильно, раз даже бабушка делала так. Ответы присылали не часто — Оророн все еще удивлялся, — поэтому действия Капитано казались излишними. Подумаешь, от Архонта увел, не надо ему теперь во всем прислуживать. Капитано отряхнул руки, стоя перед Оророном прямо и уверенно, так и показывая всем видом, что внимательно слушает. Для помогающих ему с сараем Фатуи, что сейчас за что-то спорили в отдалении, Капитано не изменился, но Оророн был склонен верить, что знает того лучше. Он был замечательным начальником, строгим, но справедливым, надежным, точным и немногословным, в тоже время для Оророна он был очень благодарным, даже чересчур — за любое добро в свою сторону отдавал трехкратно (его это, как и Оророна, заставало врасплох), он переживал за настрой и состояние сослуживцев, не пугал их своим видом и присутствием, когда те расслаблялись, много тосковал, мало на что злился, несмотря на долгую жизнь — удивлялся или усмехался чему-то в окружении, усердно работал и мало спал. И постоянно мерз. Оророн не знал, от чего, но всегда, стоя на расстоянии метра, ощущал кожей холодок; он задумывался, а чувствует ли этот холод сам Капитано, было ли ему горячо, когда Архонт его подпалила? — Я должен был умереть. Он рассказывает свою историю, говорит, как его гложет то, что он не стал тем спасением, которого люди так жаждали, говорит, что знает, как решить их общую проблему, как избавить себя от этой вины, и как Капитано может ему помочь. Он должен был насторожиться, насколько спокойно Капитано принял его решение, попытку самоубийства, как на него позже кричала бабушка, но все размышления, планы и сверкающее в ладони «Бидий» полностью поглотили мысли — не дали сосредоточиться. … Бои шли долго, хлопотно, больно. Не было времени даже на скорбь за бывших товарищей, что уж говорить о странностях чужого поведения до. Но вечерами, хлопотными, холодными вечерами зализывания ран контраст было невозможно игнорировать. Невыносимо. Спокойных дней не хватало, чужой нежелательной заботы не хватало и даже редкие пересечения с Капитано не останавливали дурацкие, отвлеченные от важного дела мысли. Спокойные дни в коттедже казались сном. Капитано полностью ушел на передовую и телом, и мыслями; Оророн почему-то больше так не мог, почему-то третий побег от смерти что-то в нем перевернул, что-то, из-за чего хотелось сбежать обратно в сонные дни. Было страшно, было неприятно видеть увядших знакомых, серьезную, необычно тихую бабушку, даже их Архонт, стараясь сиять для всех на поле боя, вечерами тускнела как никогда. Было больно. Особенно зная, что где-то в чужом теле многочисленные души войнов бунтовали все сильнее, желая отчаянного участия, не замечая, что разрывают свое пристанище. Было кроваво. Было противно, особенно в осознании, что поле боя пробуждало тщательно отрекаемый голод. Очень хотелось назад. Но даже победа, в которую все изображали радость, не вернула все по местам. Стало страшно, что это попросту невозможно. А Капитано заледенел. Оророн не мог подобрать других слов: стало больно за того оттаявшего Капитано, которого Оророну удалось узнать, но которого пришлось жестко вырезать, чтобы сентиментальность не повлияла на решения, в которых требовалась рациональность. Оророн надеялся, что столько же лет, сколько прошло после последней войны Капитано, не понадобится, чтобы тот вновь стал себя открывать. Странно, ведь казалось, что война должна была вытравить из него надежду. Лучше бы она это сделала. Все старались жить дальше, у всех были планы, для кого-то бои стали лишь началом, лагерь Фатуи вновь с удовольствием принимал Оророна, который находил здесь хоть каплю нормальности. Но Капитано продолжал лишь сухо ему кивать, будто они пересеклись только минуты на три у штаба. Работая на своих грядках более механически, чем с удовольствием, ведь именно теперь овощи стали причиной, которую Оророн неловко высказывал Капитано при появлении в лагере, он то и дело подымал взгляд на счастливо жужжащую тлю у их нового дома. Когда Фатуи трудились на его участке, было намного приятнее, чем видеть их стальные лица после войны. С полной уверенностью в том, что сегодня вечером он вернется в лагерь, перекроет Капитано пути отступления и докопается до сути чужих изменений, Оророн подымается, разворачивается к дому, оттряхивая руки от земли, чтобы тут же врезаться в мех чужого пальто. Капитано помогает ему поймать равновесие, придерживая за предплечья. Оророн моргает, в удивлении подымая на маску глаза. Оророн снова потерял счет времени, но теперь не от шока и боли, а от безумного круговорота мыслей, из которых было сложно придумать, что сказать; они не говорили с самого поля боя, если разговором можно назвать четкие, безличные команды и хоровые ответы строя. — Я принес еду от Олега. — Спокойно продолжает Капитано, кивая куда-то за собственную спину. — Пойдем? И Оророн молча ведет его в дом. За стол. … Бывает, что мечты сбываются, но что-то на задворках вам все равно шепчет: это ложь. Это неправда, быть такого не может, но вот Оророн, утром в дверях коттеджа, после сытного ужина и неловкого разговора, который плавно перешел в что-то более спокойное и уютное, наблюдает, как Капитано подкармливает тлю. Та ему чем-то очень понравилась, возможно, своей непосредственностью и легкой жизнью. Оророн тоже счастлив за них, и за свой уцелевший дом, и даже грядки никто не затоптал, но ему тревожно. Ему хочется что-то делать или куда-то бежать, и картина спокойного Капитано не наполняет внутренним удовлетворением. Нет, что-то очень не так, так быть не должно. Но он только сжимает свои плечи, впиваясь отросшими когтями почти до крови. Это становится рутиной. Капитано не уходит, лагерь они навещают вместе, кушают, просто ведут быт, говорят по пустякам, Оророн уверен, даже пару раз слышал чужой, глубокий, приглушенный смех. Тревожность становится рутиной. Он ловит себя на том, что разглядывает Капитано слишком пристально, будто запоминая каждый изгиб и движение, иногда застывает посреди комнаты, не понимая, что делает и куда ему нужно, не спит глубокими ночами, когда на гибридность нельзя уже списать, он живет свою самую желанную жизнь, но не может объяснить себе ни это желание, ни желание все это наконец уже прекратить. — Проводи меня, Оророн. — Это звучит одним днем, более серьезно и более нежно, чем обычно. Оророн навостряет уши, но покорно кивает, пусть место кажется странным и прибудут они лишь к сумеркам, поздно. Осознание приходит слишком поздно. Вокруг так много людей, внутри смешался шок и обида, благоговение перед обманом чего-то божественного, облегчение от чужой ноши, боль, боль, боль, и он уходит со всеми, сбегает, чтобы через день вернуться в одиночестве. Он садится перед дышащим, но таким мертвым Капитано, осознавая, что в их первую встречу тот тоже возвышался над ним и убивал так же, но не своей безжизненностью, а страданиями множества таких. — Я злюсь. Искренность звучит чуждо в тишине, которая осталась после слоев недосказанности. — Зачем это было? — Он прикусывает губу, легкий смешок вырывается. На самом деле он не уходил далеко, он апатично нарезал круги, пытаясь собраться с мыслями, но пришел только к тому, что бабуля мудрее него — не тратит никогда силы на лишние мысли, просто сразу же впадает в ярость. Оророну хочется тоже, но ему обидно, что даже после всего он не может себе позволить выплеснуть всю злость на человека, которого он уважал, которому был благодарен и который позволил ему вкусить часть этого желанного будущего, прежде чем уйти. Теперь ему интересно, кому же было это потакание — Оророну или себе? Но ответов больше нет. А росточек остался. Такой хрупкий, такой маленький, такой, которому теперь не позволят вырасти. Который будет легко вырвать. — Так ведь ты думал, да? Но ведь его имя Бидий — верность. — Дурак, — слабый удар по каменной плите, на которой сидит, — идиот, — еще один, — кретин! — И еще. Слезы почему-то появляются только сейчас. Оророн подымается, идет чуть неровно из-за мутной пленки в разноцветных глазах, останавливается прямо перед чужим телом, не смея коснуться. — Спи спокойно. — Слова, которым не суждено стать привычкой, которые удалось сказать всего несколько раз, пока Капитано, казалось, чтобы поддразнить Оророна, занимал неудобный диван и ни в какую ни хотел поддаваться уговорам на удобную кровать. Теперь Оророн знает, почему, и почему тот был так непривычно близок. Интересно, насколько раньше он узнал о том, что чувствовал Оророн? Насколько раньше он решил эгоистично насладиться спокойствием и уютом? Насколько раньше он решил побыть любимым? Оророн уходил с обещанием себе, что не вернется, что выпьет последний раз в лагере Фатуи, и жизнь пойдет как раньше. Только вот самообманом заниматься гораздо сложнее, чем лукавить перед другими. Он напивается, роняет слезы за похороненные в младенчестве чувства, а вечером возвращается к чужой открытой могиле. Садится и смотрит. Напивается. Садится и смотрит. И снова. И через пару дней. И пьет. Смотрит. Плачет. Две недели проходят в тумане воспоминаний, обеспокоенных лиц солдат, заметания следов, чтобы ни бабушка, ни другие друзья из Натлана не нашли его, не отследили маршруты, не узнали о состоянии и не волновались — когда что-то меняется. Оророну так плохо; он мало ест и почти не спит, так что не удивляется, когда засыпает, в очередной раз сидя напротив Капитано — на грани он напоминает себе, что, когда его чувства притупятся, ему следует остановить бабушку от ее алкоголизма — это действительно ужасно в своей сути, пусть и приносит кратковременное успокоение. Если честно, он не понимает, когда погружается в глубокую медитацию и резонирует с Царством Ночи. Уставшие глаза медленно раскрываются, когда он осознает, что, пусть и лежит на земле — голова на чужих коленях, а по его волосам и за ушами перебирают чьи-то пальцы. Приятно. Оророн выгибается, потягиваясь, и что-то довольно щебечет. А после подрывается с места. Оборачиваться страшно, он чувствует дрожь в руках и под ребрами, он запрещает себе дышать, чтобы не насыщать мозг кислородом, иначе он начнет надеяться… — Оророн…? Но он слаб, так слаб и даже без своих хваленых ушей он не смог бы спутать этот голос, пусть теперь тот звучал менее приглушенно. С подозрительно блестящими глазами он оборачивается. Капитано сидит без плаща и без шлема, вид его души не изуродовался холодом бессмертия, поэтому ему предстает бледная кожа. Ему не нравится эта незнакомая черта, это не тот Капитано, который принадлежал ему, но длинные черные волосы и невозможно глубокие синие глаза, цвет которых своим ночным зрением он улавливал даже сквозь темную вуаль его маски, — знакомы, и это быстро его заземляет. Возможно, воспитание бабушки повлияло на него чуть больше, чем он предполагал. Ему невообразимо хочется ударить по этому лицу, что смотрит на него выражением побитой собаки. Возможно, душа Капитано каким-то образом улавливает это намерение. — Я не знаю, что говорить в такой ситуации. — Он отводит взгляд, сжимая кулаки на брюках. В нем все еще покоится уверенность в правильности выбора, черт с этим, ведь Оророн будет лицемером во всех отношениях, если скажет, что можно было по-другому — нельзя, и все это знают, но в нем так же, помимо вековой стойкости, проскакивает самая малая, самая крохотная частица стыда. — Я приношу извинения…что воспользовался нами. — Нами? — Спрашивает Оророн с прищуром, поворачиваясь сильнее, — получается, все было взаимным? Капитано смотрит на него, будто вопрос прилетел в него камнем. С чувством начала успокоения Оророн отмечает для себя весь спектр мимики на чужом лице, кажется, с годами под маской тот перестал ее контролировать, а если представить более волнующий диалог и все движения, которые Капитано научился использовать, чтобы окружающие чуть лучше воспринимали его и с маской, то чтение чужой души Оророну больше не понадобится — капитан Фатуи оказался на редкость открытым, даже с потертыми гранями от долгой жизни. — Конечно, Оророн, неужели ты думал… — Оророн перебивает Капитано; возможно, он был мелочен, но дайте ему это на мгновение. Тем более он никогда всерьез не думал, что справедливый во всем капитан был способен на подобную подлость. А еще он ему сарай починил, все было достаточно очевидным. — Как отпуск? Капитано моргает. — Ты…не злишься? — Он явно хочет спросить, все ли у Оророна в порядке с головой, но благоразумно не делает этого. — Злюсь. — Оророн двигается совсем близко, усаживается плечом к плечу. Руки скрещены на груди, глаза закрыты, потому что если он вновь посмотрит на мужчину — не сможет сдержать бесстрастного лица и либо рассмеется, либо расплачется. — Так как отпуск? Судя по звуку, Капитано проводит ладонью по волосам, возможно, сейчас наблюдает за подобием неба, пытаясь собраться с мыслями. Оророна пугает собственная уверенность в поведении другого человека, неужели они стали настолько близки? Архонты, ему еще столько открытий предстоит совершить. — Это спокойно, — наконец выдает Капитано с легкой улыбкой, — даже слишком, непривычно, но, наверно, в хорошем смысле… — Еще несколько молчаливых секунд, — я смог в полной мере поскорбеть по ним, теперь, когда от них не осталось даже голосов. Оророн облокачивается на чужое плечо, все еще делает вид, что дуется, хотя руки явно расслабленее, как и выражение лица — ему бы легкую улыбку и было бы похоже, что он уснул самым безмятежным сном, но за свою мелочность он пока держится крепко. Капитано смотрит на него, прекрасно все понимая, и сначала на пробу, а потом, когда его не отвергают, более уверенно кладет свою крупную руку на плечо Оророна, прижимая того еще ближе. — Но это было не единственной причиной для скорби, — ухо Оророна непроизвольно дернулось, щекоча подбородок Капитано, показывая всем своим видом, что он внимательно слушает. Тот хмыкнул. — Смысл был в том, что я уйду без сожалений, наконец выполнив все планы. Но тут появился ты… — Я не извинюсь, — Оророн отрывает свою голову от чужого плеча и смотрит прямо в глаза со звездами в них. — Конечно, нет, — с прищуром улыбается Капитано, водит взглядом по чужому лицу, задерживается на губах. Прежде, чем тот успел дотянуться, пальцы Оророна возникают между ними. Капитано недоуменно смотрит, ловя трепет ресниц. — Скажи свое имя. Заветное «Трейн» растворяется в общем дыхании. … Когда Оророн просыпается, он дезориентирован, а пытаясь подняться, осознает еще две вещи: первое — у него все болит из-за неудобной позы, ведь он отрубился, сидя прямо перед троном Капитано. Второе — Капитано нет на месте. Что? Он встает слишком резко, в распахнутых глазах все и плывет, и подозрительно темнеет, солнечные лучи падают на все пространство из серых плит, где-то уже щебечут ранние птицы, но у Оророна не хватает воздуха. — Что? — Он повторяет вслух — больше похоже на хрип, ведь во рту сухо, после пытается двинуться, но ноги не держат. Тут его ловят крепкие руки, не дают упасть. У Оророна глубокое чувство дежавю, но на этот раз он совершенно нетерпелив и оборачивается. Трейн без пальто и шлема, волосы привычно чернее ночи, глаза чуть темнее от земного существования, но все такие же завораживающие, лицо намного старше в выражении из-за всего пережитого, а еще не осталось и следа от аристократичной бледности. Кожа слегка нездорового, более серого цвета и испещрёна синими прожилками гниения бездны. Очень идет его радужкам, но Оророн скажет это, когда будет уверен, что не разрыдается после первого слова и что это точно не табуированная тема (но он уже ему показался, значит, все должно быть в порядке? Он не обидит его сильнее? Архонты, люди сложные, даже если им чуть-чуть за пятьсот). — Повелительница смерти не очень любит отходить от своих правил, так что стоило мне намекнуть, что я вполне могу забыть о ее промахе и пожить еще немного — сразу согласилась отпустить. — Трейн помолчал мгновение (или он все же еще Капитано?), а после сказал с нехарактерным самодовольством в глубоком, чертовски живом голосе, — мы с ней неплохо болтали на той стороне, не скажу, что друзья, но ей было приятно избавиться от меня. Только от моей души. — Горько-сладкое объяснение, его товарищи все же покинули их. — Мгм, — Оророн только жалко что-то промычал и кивнул. Капитано нежно посмотрел на юношу в своих полуобъятиях. — Я все думал о том, что всегда благодарил тебя как человека, — на слегка поднятую бровь он поспешил пояснить, — искал причину, почему ты так маниакально пытался скормить нам все свои грядки, почитал про повадки таких, как ты. Поспрашивал. Но не узнал, как летучие мыши извиняются. — Оророн чувствовал, как с каждым словом краснеет все сильнее. Архонты, это очень ответственная сторона Капитано или очень глупая? — Я думаю, что должен успокоить все твои инстинкты. — Ну, мышки они…типа груминг? Вылизывают обиженную или там… Эй! Он не успевает вырваться, когда Капитано сгребает его в охапку и присасывается к шее, игриво кусая с улыбкой. Остается только запутать пальцы в длинных волосах и тщетно дергаться. Оророн никогда в жизни не смеялся так громко и заливисто. Солнце встало полностью, освещая все развалины и отвесы, от которых впервые за десятилетия эхом отражалось счастье.

***

На утро происходит еще больше неправильных вещей. Ситлали вновь тянется к Царству Ночи — то по обыкновению тихо, но, если бы имело тело, Ситлали уверена — подняло бы бровь, ведь настолько часто то не вызывали даже во время войны. А Ситлали сама не понимает, что делает и что происходит, будто просто уже сходит с ума или перестала осознавать причинно-следственные связи окружающей реальности. «Надо меньше пить», — апатично, но с ужасом думает она, когда просыпается на диване от запаха еды, под пледом, которым ее любезно накрыли, от стойки слышится легкий напев и, с сомнением поднимаясь и оборачиваясь, Ситлали видит Оророна. Тот не выглядит, как хоть сколько-нибудь горюющий человек, даже подтанцовывает мотиву в своей голове, пока нарезает фрукты. Ухом он улавливает ее движения — то шевелится в сторону; сам оборачивается с улыбкой, способной затмить Солнце, что-то ей говорит, но Ситлали не слышит, слишком пристально вглядываясь в чужое лицо и следя за действиями. Послушно и все еще молчаливо принимает стакан с водой; Оророн обеспокоен, не слишком ли сильно сегодня похмелье, неуверенно предлагает ей завязывать, но Ситлали пропускает мимо ушей и продолжает наблюдать, и действительно не видит никакой напускной бравады, никакого проблеска эмоций под показушной радостью, нет, Оророн действительно выглядит самым счастливым человеком на свете. До безумия невозможно дойти за две с небольшим недели, правда ведь? — У тебя, — она прокашливается, смачивает горло еще — пойло у Фатуи — дьявольское, про алкоголизм Оророна она с ним еще поговорит, но сейчас проблемы по-серьезнее. С головой, — все хорошо? Оророн моргает, немного нервничает — больше из-за странного поведения самой Ситлали; редко они с ним спокойно разговаривают — забота обычно действиями, а крики и угрозы есть крики и угрозы. — Конечно, бабуля, — он аккуратно от нее отходит, не сводя взгляда, и она вдруг хочет посмеяться — они словно два завриана, не понимающих, враг напротив, друг, все ли в порядке или время сбегать? Как два человека, не знающих, что от безумца напротив ожидать. Явно что-то происходит, о чем ни Ситлали, ни дружественные Фатуи не знали. — Ага. — Она подымается, начинает пятиться спиной к выходу. — Отлично. Оророн склоняет к плечу голову — милый жест непонимания, но Ситлали вдруг очень нервно. Она бегло — в последний раз, обещает себе, — осматривает все тело внука глазами, пытаясь найти ответ — руки-ноги на месте, ушки тоже, татуировки, шея, красное пятно, глаза, красное пятно? Ее чутье бесконтрольно вырывается, радиус действия враз покрывает весь Натлан, пугая жителей и доводя до сердечного приступа других шаманов этим взрывом энергии; она нутром, до прямого подтверждения, чует одну душу. Глаза распахиваются, все беспокойство прахом разлетается по ветру и лавина гнева прорывается, наконец находя свою цель: — СУКИН ТЫ…!