Разломы души: путь к свету

***

Весна мягко укутала Хогвартс теплом и ароматом цветущих садов, будто сам древний замок наконец очнулся после долгой зимней дремы. За высокими окнами солнечные лучи золотили каменные стены, в коридорах становилось шумнее, а воздух был наполнен смехом студентов. Но в душе Гермионы не было ни капли этой весны. Наконец ей удалось привести Джинни к себе. Смеясь и переговариваясь вполголоса, девушки вошли в комнату и, увлечённые разговором, даже забыли наложить заглушающее заклинание. Любой, кто оказался бы поблизости, без труда услышал бы каждое слово. — И как тебе живётся с ним? — с любопытством спросила Джинни, устраиваясь на кровати. Гермиона на мгновение задумалась. — Знаешь, Джин… он совсем не такой, каким его считают многие. Зимой, во время каникул… мы даже неплохо проводили время. Помнишь, я рассказывала? Джинни резко вскинула голову. Её глаза округлились так, словно она услышала нечто совершенно невозможное. — Неплохо? — недоверчиво переспросила она. — Мы точно говорим об одном и том же человеке? Гермиона лишь слабо улыбнулась. — Да. Джинни нахмурилась. — Гермиона… а ты не думала, что это может быть просто игрой? Что он потом выставит тебя на посмешище перед своими дружками? Это же Малфой. Каждое слово звучало всё тяжелее. — И разве ты не слышала? У него ведь Астория Гринграсс. Все говорят, что они уже помолвлены. Будто кто-то с размаху выбил воздух из её груди. Улыбка исчезла. На короткое мгновение Гермиона перестала слышать хоть что-нибудь. Мир словно отдалился, а слова Джинни продолжали эхом звучать в голове. Помолвлены. Это слово болезненно впилось в сердце. Перед глазами вспыхнуло воспоминание о том зимнем вечере. Его взгляд. Его осторожное прикосновение. Поцелуй, который казался таким настоящим… Неужели она оказалась настолько глупой? Стараясь не выдать себя, Гермиона поспешно отвела взгляд и, с трудом заставив голос звучать спокойно, произнесла: — Нет… что ты. Я ведь совсем не в этом смысле. Просто… мы соседи. Нам приходится жить вместе, вот и всё. Лучше поддерживать нормальные отношения. Даже для неё самой эти слова прозвучали жалко. Она врала. И Джинни это поняла. Несколько долгих секунд в комнате стояла тишина. Затем Джинни тихо вздохнула. — Во всяком случае… — она запнулась, подбирая слова. — Просто будь осторожна с ним, хорошо? Гермиона лишь кивнула. Когда Джинни отвернулась, она наконец позволила себе закрыть глаза. В груди всё сжималось так сильно, что становилось трудно дышать. Если у него действительно есть невеста… Тогда что значил тот поцелуй? Почему он смотрел на неё так, словно в целом мире существовала только она? И почему она, Гермиона Грейнджер, позволила себе поверить, что для него это могло значить хоть что-то? К горлу подступила тошнота. Ей вдруг стало невыносимо стыдно за собственные чувства. За надежду, которую она так старательно прятала даже от самой себя. За то, что всего один поцелуй заставил её поверить в невозможное. Хотелось исчезнуть. Или хотя бы перестать чувствовать. В этот самый момент в дверь тихо постучали. — Малфой? — сказала Гермиона, уже непривычно для самой себя, привыкшая называть его Драко. — Да. — Заходи. Драко вошёл и поприветствовал Джинни: — У тебя гости, очень мило. Здравствуй, Джиневра. — Ага, и тебе привет, крысеныш. Что тебе от неё нужно? Гермиона стояла в полном ужасе. Драко глянул на неё и промолвил: — У нас дежурство, если твоя подружка не забыла, что мы старосты. Гермиона опомнилась и, кивнув Драко, быстро попрощалась с Джинни.

***

— Так значит, я снова Малфой для тебя? — сказал Драко, спускаясь по лестнице и бросая взгляд на Гермиону. — Ты о чём? — удивлённо спросила она. — При Джинни. Ты сказала так, — его голос был тихим, но колким. Гермиона резко ответила, не желая оправдываться. Злость на себя и на него была сильнее её сдержанности. — Да просто так. Привычка. Драко приподнял одну бровь и на секунду замолчал, наблюдая за её реакцией. — Привычка? — повторил он с лёгкой усмешкой. — Ну да, конечно. Так удобно: слова без значения, а за ними скрывается всё что угодно. — Что угодно? — Гермиона почувствовала, как внутри сжимается комок, но не отступила. — Ты постоянно ищешь скрытый смысл там, где его нет. — Ага, — тихо усмехнулся Драко, делая шаг ближе, — а то, что я вижу, я игнорировать не умею. И то, что вижу, мне не нравится. Гермиона сжала кулаки, чувствуя, как напряжение растёт. — Тебе всё время что-то не нравится! — вырвалось у неё. — Не нравится, что я смеюсь с друзьями, не нравится, что я общаюсь с Джинни… Что ещё? Я разве тебе принадлежу, Драко? — Нет, — холодно отозвался Драко. — Тогда лучше бы ты так пёкся об Астории. — Что?! — злобно ответил он. Гермионе стоило бы отступить, но она только разошлась. — Ты. Прекрасно. Меня. Слышал. — Ты действительно помолвлен?! Драко не знал, что ответить. Он замялся, и это только сильнее злило его. — Нет… то есть да. Но только в будущем. И, возможно, я смогу всё изменить. Это желание родителей, не моё. Мы не в месте. Я не люблю её.  — Почему ты не сказал мне? — голос Гермионы дрогнул. — Я бы ни за что не позволила себе тебя поцеловать. Этого бы не произошло, знай я… если бы ты сказал мне… — Гермиона, — резко перебил он, — я бы ещё сотню раз промолчал, если бы мог ещё хоть раз ощутить твои губы на своих. Он замолчал. В комнате повисла тяжёлая тишина — та, что бывает только после слов, которые уже нельзя забрать назад. Она мучительно долго молчала, а слёзы катились по щекам. — Ты следишь за мной, критикуешь, а потом думаешь, что можешь заботиться обо мне?! Наши вечера, разговоры… между нами ничего не может быть! И не только потому, что ты помолвлен! — голос сорвался на крик. Драко замер. На мгновение тишина вновь заполнила комнату. Потом он сделал шаг ближе, тихо, почти неуверенно, но в его голосе была искренняя боль и упрямство одновременно. — Нет, это не так, — сказал он тихо, но решительно. — Я хочу быть ближе. Я не люблю Асторию. И я не позволю решать за меня, что мне делать… — он замялся, внутренне чувствуя, как его слова звучат для него ложью. Но желание быть с Гермионой, его эгоистичное, нарастающее желание, оказалось сильнее. Гермиона отшатнулась, глаза заблестели. — Нет… нет, это невозможно! — прошептала она. — Всё это… это ошибка. Он сделал ещё шаг. Близко. Слишком близко, чтобы она могла отстраниться. Гермиона замерла. Внутри всё боролось: разум кричал, что это неправильно, что нельзя, что он помолвлен, что между ними не может быть ничего. Но тело, эмоции, желание — всё это оказалось сильнее. Она не смогла оттолкнуть его. Ни сил, ни желания не хватало. И вместо того, чтобы бороться, она поддалась, почувствовав боль и сокрушение одновременно — и осознав, что ломается под этим моментом, под его теплом, под их общим напряжением, которое так долго копилось. Они стояли там, в тишине комнаты, в этом мгновении, где слова больше не имели значения, только дыхание и чувства, которые невозможно было остановить. Его губы коснулись её не нежно — осторожно, почти болезненно. В этом поцелуе не было обещаний и не было будущего. Только злость, страх, усталость и то самое чувство, которое они оба так долго отрицали. Гермиона вздрогнула, но не отстранилась. Этот поцелуй был тяжёлым. Горьким. Как признание, которое нельзя произнести вслух. Как шаг в сторону пропасти, когда ты знаешь, что назад дороги не будет. Она ответила — не сразу, неуверенно, словно в последний раз позволяя себе эту слабость. Сердце билось так сильно, что, казалось, он чувствует это сквозь их близость. Внутри всё сжималось от осознания: это неправильно, это опасно, это разрушит слишком многое. Но остановиться было невозможно. Драко держался так, будто если отпустит — всё рассыплется. Он целовал её так, словно знал: этот момент может стать началом конца. Его разум твердил о долге, войне, фамилии, решениях, принятых за него. Но эгоистичное желание — быть с ней хотя бы сейчас — было сильнее всех доводов. Руки блуждали по телу, еще немного и это перестанет быть просто поцелуем. Гермиона отстранилась первой. Резко. С усилием. С ощущением, будто вырывает из себя что‑то живое. Она не смотрела на него. — Этого не должно было быть, — тихо сказала она, почти шёпотом. — Мы только что… всё усложнили. Драко молчал. Он знал — она права. Этот поцелуй не сделал их ближе. Он сделал всё гораздо хуже. — Это изменит всё, — наконец произнёс он словно желая добить. — Да, — голос Гермионы дрогнул. — И не в лучшую сторону. Она развернулась и почти выбежала из комнаты, не оглядываясь. Потому что если бы она посмотрела на него ещё раз — могла бы остаться. А это было бы катастрофой. Драко остался один. С привкусом её губ — как напоминанием о том, что он только что сделал выбор, за который придётся платить. Возможно, не только ему. И где‑то глубоко внутри он понял: этот поцелуй станет началом войны — не только с миром, но и с самим собой.

***

Гермиона закрыла дверь комнаты и прислонилась к ней спиной. Несколько секунд она просто стояла, не двигаясь, будто если сделает шаг — что-то внутри окончательно развалится. Тишина была оглушающей. Она медленно опустилась на кровать, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки. Сердце билось неровно, слишком громко — словно напоминало о том, что она всё ещё здесь. Всё ещё чувствует. Как ты могла. Эта мысль возникла сама собой, без слов, без эмоций — как приговор. Она зажмурилась, но это не помогло. Воспоминание всплыло снова — не поцелуй даже, а миг до него. То самое мгновение, когда она не отступила. Когда позволила себе хотеть. Когда не остановила ни себя, ни его. Гермиона резко вдохнула. — Это не я, — прошептала она в пустоту. Но голос звучал неуверенно. Потому что это была она. Та самая Гермиона Грейнджер, которая всегда знала, где проходит грань. Которая гордилась тем, что сильнее эмоций, выше импульсов, умнее собственных слабостей. И вот она — сидит на кровати и чувствует себя чужой в собственной коже. Её мутило не от него. От себя. От того, что на одно короткое мгновение всё, во что она верила, перестало быть важным. От того, что она не боролась. От того, что не остановилась. Ты предала себя, — снова и снова звучало внутри. Она встала и подошла к столу. Подарок лежал там, как немое доказательство того, что это не сон. Гермиона не взяла его в руки — только посмотрела, словно боялась, что одно прикосновение снова выбьет почву из-под ног. — Ты сильная, — тихо сказала она себе. — Ты должна быть сильной. Но слова не работали. Сила больше не ощущалась как опора. Она казалась маской, за которой скрывалась усталость. А под усталостью — страх. Страх того, что если она позволит себе признать правду, то уже не сможет вернуться обратно. Ей хотелось исчезнуть. Не физически — просто перестать быть в этом моменте. Перестать помнить. Перестать чувствовать это тянущее, стыдное, неправильное тепло где-то глубоко внутри. Она села на пол, обхватив колени руками. Это была ошибка. Нет. Это была слабость. Нет. Это было желание. От этой мысли стало хуже всего. Потому что желание означало выбор. А выбор — ответственность. И Гермиона не знала, как жить с этим знанием дальше. Она не плакала. Слёзы не приходили. Было только это тупое, разъедающее чувство, будто она подвела саму себя сильнее, чем когда-либо. — Я справлюсь, — сказала она вслух, больше как обещание, чем уверенность. Гермиона выпрямилась, глубоко вдохнула и поднялась на ноги. Она знала, что завтра снова будет улыбаться, учиться, разговаривать с друзьями. Делать вид, что всё под контролем. Но где-то внутри осталась трещина. И она чувствовала её каждым вдохом.