Разломы души: путь к свету

«День прошел

по примеру многих,

и опять на исходе дня,

я сижу,

подводя итоги,

а итоги подводят меня.»

***

Смерть Грюма тяжёлым грузом легла на весь дом. Гермиона замечала это в каждом взгляде, в каждом внезапно затихшем разговоре, в том, как миссис Уизли всё чаще вздыхала, глядя в окно. Но сильнее всего переменился Гарри. Он почти не говорил о Грозном Глазе, однако Гермиона видела: чувство вины не отпускало его ни на минуту. Иногда он резко оборачивался на звук шагов за дверью — будто всё ещё надеялся увидеть, как Грюм, грохоча деревянной ногой, входит в кухню и ворчит о чрезмерной беспечности Ордена. И чем сильнее Гарри мучился, тем отчётливее становилось другое — он рвался вперёд. Хотел начать поиски крестражей немедленно. — Ладно, но пока тебе не исполнится семнадцать, ты всё равно ничего не сможешь сделать, — тихо сказал Рон за завтраком, многозначительно шевельнув губами на слове «крестражи». Гермиона молча ковыряла ложкой кашу, делая вид, что полностью сосредоточена на еде. На самом деле она уже несколько дней пыталась собрать воедино всё, что знала о крестражах, о Дамблдоре и о возможных тайниках Волан-де-Морта. Но выводы пока были слишком зыбкими. — По-моему, Гермиона пытается кое-что выяснить, — добавил Рон. Гарри сразу посмотрел на неё. — Правда? — Я просто… думаю, — осторожно ответила она. — Нам нельзя бросаться наугад. Если Дамблдор что-то оставил, должна быть система. Подсказки. Она не договорила: по лестнице уже спускалась миссис Уизли. С каждым днём Гермиона всё яснее понимала — миссис Уизли боится. Не только за Гарри. За всех них. И потому она не давала им ни минуты покоя. Стоило Гермионе остаться с Гарри и Роном дольше чем на несколько минут, как тут же находилось новое дело: перебрать ленты, почистить серебро, разложить приглашения, избавить сад от гномов или помочь с бесконечными приготовлениями к свадьбе. Сначала Гермиона пыталась убедить себя, что миссис Уизли просто хочет отвлечь их после смерти Грюма. Но вскоре стало очевидно: она намеренно не позволяет им обсуждать планы. И Гермиона не могла её за это винить. Иногда, наблюдая, как миссис Уизли устало поправляет цветы на столе или украдкой смотрит на Гарри, Гермиона чувствовала болезненный укол совести. Потому что знала: они всё равно уйдут. Даже если это разобьёт ей сердце. Особенно тяжело было видеть Гарри рядом с Джинни. Гермиона замечала всё — как они избегают смотреть друг на друга слишком долго, как замолкают, оказавшись рядом, как напряжённо стараются держать дистанцию. И от этого становилось почти невыносимо. Потому что она понимала их обоих. Понимала Гарри, который боялся потерять ещё кого-то. И Джинни, которая уже почти потеряла его. Вечером кухня Норы снова оказалась переполнена. Гермионе казалось удивительным, как в этом маленьком помещении вообще умещается столько людей. Локти сталкивались, тарелки звенели, голоса накладывались друг на друга, а от жара печки и количества народа воздух стал почти тяжёлым. Она сидела напротив Гарри и сразу заметила, как напряжён он был рядом с Джинни. Он даже не смотрел в её сторону. Точнее — старательно не смотрел. Каждый раз, когда их руки случайно оказывались слишком близко, Гарри резко отодвигался, будто прикосновение могло причинить боль. Джинни держалась спокойнее, но Гермиона слишком хорошо её знала, чтобы не замечать напряжения в её плечах и того, как она иногда замолкала на полуслове. — Есть что-нибудь новое о Грозном Глазе? — спросил Гарри у Билла. За столом стало чуть тише. Гермиона замерла, опустив взгляд в тарелку. Каждый раз, когда кто-то произносил имя Грюма, внутри неприятно сжималось. — Ничего, — коротко ответил Билл. Гермиона знала: Люпин и Билл снова пытались найти тело. И снова вернулись ни с чем. Часть её всё ещё цеплялась за нелепую надежду, что Грюм выжил. Но разум упорно напоминал о зелёной вспышке в небе. О падении. О высоте. Она видела, как Гарри сжал нож так сильно, что побелели старые шрамы на его руке. И Гермиона сразу поняла, о чём он думает. «Я не должен лгать». Её охватило знакомое чувство бессилия и злости. Министерство по-прежнему скрывало правду, будто если молчать достаточно долго, Волан-де-Морт исчезнет сам собой. Но хуже всего было видеть, как страх постепенно проникает даже сюда, в Нору. Когда мистер Уизли заговорил об исчезнувшей преподавательнице магловедения, по кухне разлилась тяжёлая тишина. Никто не хотел произносить вслух то, о чём все уже догадались. Потом разговор неожиданно свернул к свадьбе. Флёр принялась обсуждать, как замаскировать Гарри на время торжества, миссис Уизли снова заговорила о бесконечных приготовлениях, и напряжение немного рассеялось. Немного — но не до конца. Гермиона слишком ясно видела: все цепляются за свадьбу как за последнюю попытку сохранить ощущение нормальной жизни. На следующее утро ей наконец удалось ненадолго укрыться в комнате Рона. Она сидела на полу среди двух растущих книжных стопок, перебирая том за томом и пытаясь решить, что действительно пригодится в пути. Живоглот лениво грелся у её ног. — А ты-то как выкрутилась? — спросил Гарри, входя в комнату. — Миссис Уизли забыла, что ещё вчера поручила нам с Джинни перестелить все постели, — ответила Гермиона. На самом деле она была почти уверена, что миссис Уизли ничего не забыла. Просто уследить сразу за всеми было невозможно. Она продолжила сортировать книги, хотя мысли её давно уже были не здесь. Крестражи. Дамблдор. Волан-де-Морт. Будущее, которое становилось всё страшнее. Когда разговор снова зашёл о Грюме, Гермиона сначала молчала. Она слушала, как Рон пытается убедить себя, будто тот всё ещё жив, и чувствовала, как внутри медленно растёт боль. — Даже если Убивающее заклятие в него не попало, Грозный Глаз всё равно упал с огромной высоты, — тихо сказала она. Рон тут же нахмурился. Он ненавидел, когда она говорила вещи, которые звучали слишком реалистично. Но Гермиона не могла иначе. Надежда без оснований казалась ей ещё страшнее. А потом Гарри начал говорить о теле Грюма. О том, что Пожиратели смерти могли сделать с ним. И это оказалось последней каплей. — Хватит! — сорвалось у неё прежде, чем она успела себя остановить. Слёзы подступили мгновенно — злые, стыдные, совершенно некстати. Гермиона отвернулась, пытаясь взять себя в руки, но только сильнее расплакалась. Потому что это действительно было ужасно. Сначала Дамблдор. Теперь Грюм. И конца этому не было видно. Она почувствовала, как рядом тут же оказался Рон. Неловкий, растрёпанный, с ужасным грязным платком в руках — и почему-то именно от этого стало чуть легче. — Постоянная бдительность, — всхлипнула Гермиона, когда Рон напомнил любимую фразу Грюма. — Вот именно, — серьёзно сказал он. Гермиона невольно улыбнулась сквозь слёзы. Иногда Рон умудрялся говорить именно то, что было нужно. Потом разговор снова вернулся к крестражам. Гермиона начала объяснять, какие книги собирается взять с собой, но на самом деле она уже давно приняла решение. Не о книгах. О родителях. Когда она наконец рассказала Гарри, что изменила память мамы и папы, слова дались неожиданно тяжело. Даже сейчас внутри всё сжималось от мысли, что её родители больше не помнят собственную дочь. Что где-то далеко живут Венделл и Моника Уилкинс — счастливые люди с новой жизнью и новыми воспоминаниями. А настоящая Гермиона Грейнджер словно перестала существовать для них. Она старалась говорить спокойно, рассудительно, почти деловито. Но голос всё равно дрогнул. Если они погибнут… Нет. Об этом нельзя было думать. Рон снова обнял её за плечи, и Гермиона, закрыв глаза на секунду, позволила себе опереться на него. Но был ещё один человек, о котором она запрещала себе думать. Даже мысленно она старалась не произносить его имени. Слишком опасно. Слишком больно. Иногда ей казалось, что всё произошедшее между ними осталось где-то в другой жизни — в тихих взглядах через библиотечные стеллажи, в случайных разговорах, затягивавшихся дольше положенного, в напряжённом молчании, которое почему-то говорило больше слов. В серых глазах, в которых однажды она увидела вовсе не привычное высокомерие. Гермиона резко прикрыла глаза, отгоняя воспоминание. Она поступила правильно. Так было нужно. Она повторяла это себе снова и снова с той самой ночи, когда направила палочку дрожащей рукой и заставила исчезнуть всё, что могло его погубить. Все разговоры. Все встречи. Все воспоминания о ней. Теперь для него она снова была лишь Гермионой Грейнджер. Девчонкой, которую когда-то ненавидел весь Слизерин. И, наверное, так действительно безопаснее. Для него. Для неё. Для всех. Но иногда — в особенно тихие моменты — внутри всё болезненно сжималось от мысли, что где-то существует человек, который больше никогда не вспомнит, как смотрел на неё совсем иначе. — Гермиона? — тихо позвал Рон. Она вздрогнула и быстро отвела взгляд. — Всё нормально, — слишком быстро ответила она. Рон нахмурился, но допрашивать не стал. И Гермиона была благодарна ему за это. Потому что сейчас ей нужно было думать не о прошлом. Не о серых глазах. Не о голосе, который когда-то звучал непривычно мягко. А о крестражах. О войне. О том, что впереди их ждёт путь, с которого они могут уже не вернуться. Она глубоко вдохнула и снова потянулась к книгам. Продолжать готовиться. Продолжать делать выбор. Продолжать идти вперёд, даже если страшно. Особенно если страшно.

***

Первая неделя в Малфой-мэноре прошла как в тумане. Драко почти не выходил из своей комнаты. Люциус был занят делами Тёмного Лорда, Нарцисса старалась лишний раз не тревожить сына, а сам Драко предпочитал проводить дни в одиночестве. Ночью было хуже. Он просыпался по несколько раз. Иногда от кошмаров. Иногда без причины. А иногда с ощущением, что только что потерял что-то важное. Каждый раз это чувство исчезало через несколько секунд, оставляя после себя лишь тревогу. На двенадцатую ночь ему приснилась Грейнджер. Он понял это ещё во сне. Она сидела на подоконнике в пустом классе и читала книгу. Ничего необычного. Ничего пугающего. Но когда она подняла глаза и посмотрела на него, Драко проснулся. Сердце бешено колотилось. Несколько секунд он просто сидел на кровати, пытаясь прийти в себя. — Какого чёрта… Следующей ночью сон повторился. Потом ещё раз. Каждый раз немного иначе. Иногда они разговаривали, а иногда просто находились в одной комнате. Однажды она что-то ему рассказывала, и он проснулся с ощущением, будто действительно слышал её голос. Это начинало пугать. Потому что сны становились всё более реальными. И потому что часть его ждала их наступления. К концу месяца Драко перестал считать совпадением. Он начал искать объяснение. И тогда вспомнил Блейза. Тот день перед самым отъездом из Хогвартса. Разгромленная комната. Собранные вещи. Письмо от матери. И вопрос Забини. «Она так и не вышла?» Тогда он ничего не понял. А потом Блейз спросил ещё кое-что. «Ты смог с ней поговорить?» Драко помнил, как нахмурился. Помнил растерянность на лице друга. И то, как быстро тот замял тему, словно сказал лишнее. В ту ночь Драко долго сидел за письменным столом. Наконец он схватил перо. «Блейз. Что ты имел в виду тогда? Перед отъездом. Когда спросил, смог ли я поговорить с ней. Если тебе что-то известно, перестань играть в загадки и ответь прямо». Он перечитал письмо дважды и отправил сову. Ответа не было. Через три дня он написал снова. Более жёстко. «Если это очередная идиотская шутка, то она затянулась. Ответь мне». Ничего. Ещё через несколько дней Драко отправил третье письмо. Потом четвёртое. Блейз молчал. Не возвращал письма. Не присылал отказов. Просто молчал. Словно намеренно избегал разговора. И именно это беспокоило сильнее всего. Если бы Блейз ничего не знал, он бы давно ответил. Послал бы его к чёрту. Высмеял. Сказал бы, что Драко сходит с ума. Но он не сделал ничего. Будто боялся писать об этом даже на бумаге. В ту ночь Драко снова увидел Гермиону. На этот раз она стояла посреди заснеженного двора Хогвартса. Ветер трепал её волосы. Она смотрела прямо на него. Словно ждала. Когда он проснулся, за окном только начинало светать. Драко долго лежал, глядя в потолок. А потом впервые за всё это время признался самому себе в мысли, от которой раньше отмахивался. Эти сны были слишком настоящими. И каким-то образом Блейз знал почему. Сначала Драко пытался убедить себя, что сны ничего не значат. После всего, что произошло за последний год, было неудивительно, что разум начал выдавать странные вещи. Но проблема была не в самих снах. Проблема была в том, что их могли увидеть. После возвращения в Малфой-мэнор Драко всё чаще ловил себя на этой мысли. Тёмный Лорд регулярно вызывал его отца, появлялся в поместье без предупреждения и проникал в чужие мысли с такой лёгкостью, будто перелистывал страницы книги. Беллатриса была ничуть не лучше. Иногда Драко казалось, что тётка получает искреннее удовольствие, копаясь в чужих воспоминаниях и выискивая то, что можно использовать против человека. Поэтому первый раз он потянулся к палочке почти инстинктивно. Той ночью ему приснилась Гермиона. Ничего особенного не произошло. Они сидели в библиотеке Хогвартса и спорили о какой-то книге. Проснувшись, Драко несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь стряхнуть остатки сна. А потом его словно окатило ледяной водой. Что будет, если это увидят? Что будет, если однажды Тёмный Лорд проникнет в его сознание и обнаружит там Грейнджер? Не пленницу. Не врага. Не грязнокровку, как его учили называть её с детства. Просто Гермиону. Он почти сразу вытащил воспоминание из головы и запечатал его во флаконе. Тогда это показалось разумным. Необходимым. Но на следующую ночь сон повторился. Потом ещё раз. И ещё. Гермиона появлялась снова и снова. Иногда они разговаривали. Иногда молчали. Иногда просто находились рядом. Сны были настолько реальными, что после пробуждения ему требовалось время, чтобы вспомнить, где он находится. С каждым разом тревога становилась сильнее. Драко начал стирать воспоминания регулярно. Каждое утро начиналось одинаково: пробуждение, вспышка паники, палочка у виска и серебристая нить очередного сна, покидающая сознание. Со временем он перестал считать флаконы. Всё происходящее стало напоминать болезненную одержимость. Он боялся собственных мыслей, боялся сна, боялся того, что может случайно выдать себя одним неосторожным воспоминанием. Однако очень скоро выяснилось, что стирание не решает проблему. После каждой такой процедуры голова кружилась всё сильнее. Мысли путались. Иногда он забывал, зачем вошёл в комнату. Иногда по несколько минут смотрел на страницу книги, не понимая ни слова. Порой ему казалось, что он вот-вот вспомнит нечто важное, но воспоминание ускользало прежде, чем он успевал за него ухватиться. И всё же он продолжал. Потому что страх был сильнее. А потом произошло нечто гораздо худшее. Однажды ночью Драко проснулся после очередного сна и вдруг понял, что боится уже не только за себя. Во сне Гермиона смеялась над чем-то совершенно обычным, а затем посмотрела на него так спокойно и доверчиво, словно между ними никогда не существовало войны. Сон был глупым. Безобидным. Но именно тогда его пронзила мысль, от которой стало по-настоящему страшно. Если Тёмный Лорд увидит это воспоминание, пострадает не только он. Пострадает она. Драко резко сел на кровати и долго смотрел в темноту. Нет. Об этом нельзя было даже думать. Грейнджер не должна была иметь для него никакого значения. Но чем отчаяннее он пытался убедить себя в этом, тем чаще ловил себя на новых мыслях. Жива ли она? Где сейчас находится? Удалось ли ей скрыться? Не поймали ли её егеря? Не оказалась ли она в руках Пожирателей? Каждый раз после подобных размышлений его охватывало почти физическое отвращение к самому себе. И всё же он не мог остановиться. Хуже того, постепенно он начал понимать, что беспокоит его вовсе не собственная безопасность. Если бы Тёмный Лорд заглянул в его голову и увидел Гермиону, Драко уже почти не думал о том, что сделают с ним. Он думал о том, что сделают с ней. Именно тогда страх превратился в настоящую паранойю. Он начал ещё тщательнее уничтожать воспоминания, записывать обрывки мыслей на пергаменте и тут же сжигать их, проверять собственный разум, пытаясь понять, что ещё мог упустить. Но чем больше он стирал, тем сильнее терял связь с самим собой. Однажды вечером, разбирая бумаги на столе, Драко обнаружил записку, написанную его собственным почерком. «Спроси Блейза, что он имел в виду». Он долго смотрел на эти слова. Потом вспомнил. Тот день перед отъездом из Хогвартса. Разгромленную комнату. Собранные вещи. И вопрос Блейза. «Ты смог с ней поговорить?» Тогда он не придал этому значения. Теперь же эта фраза не выходила у него из головы. Он написал Блейзу сразу же. Потом ещё раз. И ещё. Ответа так и не последовало. Он забыл что уже писал. Мысли путались. Молчание Забини тревожило сильнее любого ответа. Словно тот действительно что-то знал. Что-то настолько важное, что не решался доверить даже письму. В ту ночь Драко долго сидел у окна, глядя на тёмный парк за пределами поместья. В голове шумело от постоянных попыток восстановить стёртые воспоминания. Мысли сталкивались друг с другом, перемешивались, исчезали. Ему казалось, что он стоит перед какой-то огромной истиной и одновременно собственными руками разрушает все дороги, которые могли бы к ней привести. И впервые за долгое время Драко испугался не Тёмного Лорда. Не Беллатрисы. Не войны. Он испугался того, что однажды окончательно забудет, почему начал стирать эти воспоминания. И тогда уже не сможет защитить ни себя, ни родителей, ни Гермиону.