Ошибка и Случай

      Урна оказывается с трещиной. Но Вандеру сообщают об этом только в день похорон. Гости собираются. Он стоит в дверях старой молельни и пожимает им руки. Приветствует, выслушивает соболезнования.       — Вот ты и остался один, мой милый, — говорит миссис Эберноу, похлопывая его по руке. — Совсем один, как перст! Ох, мой милый…       От нее пахнет прокисшим молоком, помада на губах сухая, как старая краска. Ему приходится согнуться в три погибели, чтобы она смогла его поцеловать. С ней ее муж, выцветший старичок с жидкими прядями волос на затылке и дрожащем подбородке. Его водянистые глаза подслеповато щурятся, пока он рассматривает лицо Вандера. Одним небожителям известно, что он пытается там обнаружить. «Наверно, сравнивает меня с отцом». Или даже, возможно, с дедом.       — Прошу вас, входите, — говорит Вандер. — Скоро начнется.       — Быстрее бы, — кивает мистер Эберноу. — Уже поздно. Ах, отчего так поздно?..       «Оттого, любезный, что рабочий день церковников расписан по минутам». Накрапывает дождь. Молельня — старое, добротно выстроенное здание, которое не пощадило время. Козырьки давно отвалились, и Вандер вынужден накинуть куртку с высоким воротником поверх костюма. Это один из двух, что хранила их семья со времен деда. Во второй одели отца перед сожжением — это его желание в завещании было прописано отдельным пунктом: «Истинный джентльмен всегда одет пристойно».       Фелиция с Коннолом приходят одними из последних. Одеты как под копирку — черные рабочие штаны, черные рабочие рубашки. Единственное — в косе Филь белым горит цветок-заколка. Подруга порывисто целует его в щеку и обнимает. Коннол крепко жмет руку.       — Я! Я! — вопит тоненький голосок где-то у их ног.       — И ты, и ты, — говорит Фелиция.       Подхватив Вайолет на руки, она передает ее Вандеру. Крохотные пальчики тут же хватают его за волосы. Коннол бросается их освободить, но Вандер отмахивается. Вай теплая, от нее пахнет топленым молоком и медом. Нос красноватый, и она шмыгает. Вандер целует ее в лоб и выдыхает — прохладный.       — Она болеет? — спрашивает он.       — Ничего серьезного, — говорит Коннол.       — Ничего, из-за чего ты мог бы от нас избавиться, — говорит Фелиция.       Это вызывает улыбку. Помимо воли. Вай мычит и сует его волосы в рот.       — Прости, обезьянка, — говорит Вандер. — Дядя не взял с собой бананов.       — Мы только поели, — ворчит Филь, забирает занывшую дочку и отдает мужу. — Все пришли?       — Мистер Лоу болен, Ферберы отказались, — говорит Вандер. — Заходите.       — Эл, заходи, — говорит Фелиция.       — Да, мэм, — серьезно кивает Коннол.       И проскальзывает мимо жены внутрь здания. Вай похныкивает у него на руках.       — Тебе бы тоже стоило, — говорит Вандер, и его глаза невольно опускаются вниз, к животу подруги. — Ну, знаешь…       — Бензо здесь? — спрашивает Филь, глядя на него в упор.       — Давно уже, — отвечает Вандер.       — А Силко?       Вандер смотрит ей за спину, на улицу. Короткая, она пролегает между рядами торговых лавок и упирается в общежитие рабочих консервного завода в Доках. От нее отходит всего один проулок, над поворотом в который горит один-единственный газовый фонарь. На горизонте ни души. Дождь усиливается. Филь натягивает капюшон и встает рядом с Вандером плечом к плечу. Достает зажигалку и протягивает ему.       — Нет, спасибо, — качает головой Вандер.       — Уверен? — помолчав секунду, спрашивает Филь.       — Ему не нравились сигареты, — говорит Вандер.       Отец «употреблял», по его же собственному выражению, только нюхательную смесь, сигары и трубку. Как-то он подарил им с Силко портсигар с длинными сигарами из тонкой бумаги с заграничным табаком. Попробовав одну, они еще долго растягивали оставшиеся девять.       — Сударь, — обращается к нему вышедший из молельни церковник, сутуловатый малый с громадной волосатой родинкой на горбатом носу. — Служба вот-вот начнется.       — Еще минуту, — просит Вандер, украдкой поглядывая на поворот в переулок.       — Сударь, — говорит церковник невозмутимо, — гости прибыли. Пора начинать.       — Не все, — говорит Вандер, указывая на злосчастный поворот. — Не все пришли.       — Сударь, — церковник берет его за руку и мягко, но твердо заставляет обернуться к себе; его темные глаза мутные и холодные, как стекла в молельне, — время не ждет.       — К чему спешка? — вмешивается Фелиция, хмуря брови. — После нас еще кто-то есть?       — Служители богов не могут позволить себе лишние траты, — спокойно отвечает церковник. — Ни в часах, ни в монетах.       Вандер горячо краснеет. Ну конечно. Кто бы сомневался. «Время — деньги».       — Сколько? — негромко, низко спрашивает он. — Сколько вам еще надо?       — Ничего, — резко шипит Филь ему на ухо. — Не давай им ничего!       — Три, два мешка? — продолжает Вандер, точно не услышав ее. — Может, все пять?       — Вы должны понимать, — сухо говорит церковник, — что все это не только для нас, но и для прихожан. Для людей, подобных вам, жаждущих покоя и духовного исцеления. Все это для нужд храма, сего дивного пристанища…       — …прошу тебя, Бо. Пристать сюда не стыдно бродяге, упитому до такого состояния, что он присосется даже к сосцу старой чушки. И то, если закрыт ближайший паб — там можно отыскать сосцы поприметней. Родные, не бегите так!..       Вандер оборачивается и видит несколько темных фигур, которые спешат к молельне. Все, кроме одной — эта идет вразвалку, словно в любимый бар ясным днем. Церковный нос с волосатой родинкой наливается кровью.       — Твой рот следует промыть святой водой, Спар, — резко говорит его обладатель. — Побойся богов и постыдись несчастных родственников. Как ты мог опоздать!       — У меня пятеро девок, Бо, — было ему ответом. — Я не мог не опоздать.       На просевшие деревянные ступени поднимаются семь фигур. Первыми идут две девушки в плащах, из-под которых видны потертые, но изысканные платья: корсаж сплошь расшит кружевом и цветной нитью. Темные волосы аккуратно убраны под черные косынки. Одна смотрит в пол, другая — прямо на священника. За ними следует Силко рука об руку с девчушкой в алой шапочке. Светлые волосы круто вьются до плеч, худое личико очень бледное, глаза красные и влажные. За ними появляются трое: мужчина, женщина и девушка. Последние похожи, как два дерева, с единственным отличием — кора одного чуть грубее и бледнее. Их держит под руки худощавый стройный мужчина. Волнистые волосы висят маслянистыми паклями, мясистый нос пунцовый и поблескивает, на дубленых щеках видны порезы от бритвы, в кармане плаща торчит наполовину пустая бутылка. Сине-зеленые воспаленные глаза поглядывают с сонным, самоуверенным лукавством.       Силко смотрит прямо перед собой. Волосы мокрые, лицо белое. Щеки розовые. При его появлении в груди вдруг просыпается истома. Вандер все бы отдал, чтобы его обнять. Но вместо этого его обнимает Старик Спар. Он в два прыжка оказывается рядом и сжимает Вандера за плечи. Руки жилистые, пальцы шершавые, с каймой под ногтями. От него несет застарелым потом и вином, а еще специями и дымом.       — Как ты, сынок? — говорит Спар, обхватывает его щеки и заглядывает в глаза. — Плохо? Ничего, стерпится. Он был не дурак, ушел как надо. Нет ничего хуже, чем висеть на шее, как камень у утопленника. Мне б так помереть…       — Спар, прошу тебя, — выпаливает женщина, хватая его за руку. — Не говори так.       — Боится, — улыбается Спар, обнимает ее за талию и целует в висок. — Не бойся. Я вас не расстрою — всех переживу.       Подзабытый церковник громко откашливается.       — Отец, — сурово говорит Силко, подойдя ближе, — нас ждут.       — Прошу вас, — говорит Вандер, освобождая проход. — Скоро ливень.       — Дамы вперед, — кивает Спар.              Женщины забегают под крышу. Силко прихватывает Вандера за рукав и шепчет: «Сядь рядом». Старик Спар протягивает руку Фелиции со словами:       — Миссис Коннол, вы прекрасны. Вам идет черный.       — И я рада видеть вас, сэр, — говорит Филь с кривой улыбкой.       Она хочет пожать ему руку, но Спар вместо этого целует костяшки ее пальцев. «Хороша, — твердит он. — Джанна великая, чудо как хороша». Одной рукой он берет ее под локоть, второй хватает Вандера и утягивает их в молельню. Церковнику приходится плестись следом.       — Вот дрянь, — говорит Спар, откашливаясь. — Грязь развели. А духота какая!       Неудивительно. Молельня крохотная, скамейки стоят здесь плотно, едва остается место для прохода. Плохо оштукатуренные стены, пыльный потолок, ковры вычищены, но без толку — грязь с улицы заносится быстро. Когда-то в Подземье был большой храм со стенами из белого кирпича и высоким куполом, покрытым золотом и ляпис-лазурью. Сейчас он заброшен и забыт. Обряды в нынешние времена — пустая формальность.       Чадят лампы, пахнет погребальными специями. Урна с двумя золотистыми линиями стоит на небольшой тумбе рядом с алтарем-триптихом. Вандер внимательно рассматривает ее. Со стороны не видно никакой трещины, но он знает, что она там есть, и от этого тяжело на сердце.       — Прошу вас присесть, — шипит церковник за их спинами.       — Мадам, — шепчет Спар, пожимая руку Фелиции.       Та улыбается ему, прежде чем уйти к Коннолу, но Старик этого не замечает. Его внимание переходит на женщину, сидящую рядом с его женой на первом ряду скамеек. Спар что-то ей шепчет и протягивает руку к подолу платья, за что получает кружевной перчаткой по щеке. С улыбкой он садится между старушкой и женой. Вандер проходит мимо них, трех сестер и кое-как втискивается на край скамейки рядом с Силко. У того на плече виснет девочка в красной шапочке.       Ее заплаканные глаза украдкой смотрят на Вандера.       — Рыдала всю ночь, — сухо сообщает Силко.       — Неправда! — громко выпаливает девочка, вовсю гундося.       — Не кричи, — хмурится Силко.       — Все хорошо? — спрашивает Вандер.       — Замечательно, — хмыкает Силко, не глядя на него.       — Вас долго не было, — замечает Вандер.       Церковники заканчивают приготовления к службе. Все должно пройти быстро: речь проповедника, слова прощающихся, короткая молитва. После прах будет развеян там, где пожелает семья покойного. В их случае — над водами залива с видом на высокие башни Пилтовера. Отец все-таки не терял надежды до самого конца…       — Отец напился, — еле слышно шепчет Силко, и его щеки слегка краснеют. — Где-то бродил до самого вечера. А еще эта…       — Что такое? — спрашивает Вандер, покосившись на девочку.       — Поднялась температура, — говорит Силко. — Чудом сбили.       Девочка прячет глаза, дрожит. Всхлипывает.       — Ну вот опять, — ворчит Силко. — Успокойся!       — Отстань от нее, — вдруг шипит одна из девушек — та, что смотрела на церковника. — У нее горе!       — У меня тоже, — рычит Силко, бросив на девушку ледяной взгляд.       — Как же, как же, — склабится та, поглаживая девочку по голове. — За весь день — ни одной слезинки. Представляешь, Вандер? Ни одной! Свинья!       — Повтори это еще раз, — темнеет Силко, — и я…       — Чего они там бубнят? — громко спрашивает Старик Спар.       Вандер смотрит на церковников. И правда, служба уже началась, но это мало кто заметил: стоит гул — люди негромко переговариваются. Ровесников Вандера немного: с Бензо кое-кто из закоулков, Филь привела подругу, двое подозрительных типов жмутся к дальней стене (приятели Силко). Семейство Спар самое многочисленное, и это забавно. «У деда было трое братьев и две сестры, — думает Вандер. — У отца — две сестры и брат». И все давно уже в могиле. Он один, «один как перст». Вандер слепо ищет руку Силко и не находит. Бросает на него короткий взгляд, но Силко не смотрит на него — его глаза обращены на урну. Простая вещь, аккуратная — и бракованная. Кровь заливает щеки.       — …да будет его восхождение к вершине столпа легким и покой в краю небесном вечным, — заканчивает церковник стандартную проповедь, где начало — история зарождения смертных и греха, а конец — исход смертного грешника в юдоль забвения. — Пусть же прозвучат последние слова тех, что знали его и любили. Да успокоят они дух его, вселят в него крепость и умерят скорбь тех, кого он оставил позади.       Вандер глубоко вздыхает, чувствуя внезапный ком в горле. К урне выходит высокий крепкого вида мужчина с моржовыми седыми усами, едва прикрывающими старческие брылы. Один из бывших партнеров, одет как на работу в контору — в костюм и туфли.       — Желтый весь Нед, — говорит Спар. — Видно, печень шалит.       — Завидуй молча, — ворчит старушка.       — Дамы и господа, — прочистив горло, начинает мистер Эдвин, — мои дорогие, мы собрались здесь по очень скорбному поводу, и каждое слово дается мне с великим трудом. Так как, должен признаться, Вейнс был для меня больше, чем просто другом. Он был воплощением духа старого предпринимательства, истово щедрого и неподкупного. Человека, чье трудолюбие, эрудиция и социальная компетенция могли поднять его на вершины славы и богатства. Он был живым воплощением мечты объединенных Зауна и Пилтовера, сыном Золотого города, который мы вместе с нашими отцами и дедами столь долго и кропотливо старались возвести на Пилте…       На этом моменте Вандер понимает, что теряет нить. Слова, вдохновенные и даже по-своему красивые, скользят мимо него, как ветер. Кроме того, не все, что говорит старик правда. Отец был предпринимателем, но скорее нового образца — в обороте у него был не продукт, а деньги. «Боги, даже сейчас, — с ухмылкой думает Вандер. — Даже здесь все об этом. Только об этом». Не потому ли, что это привело их сюда? Не потому ли, что это причина того, что старый фабрикант забыт, сожжен и скоро будет развеян по ветру?.. У Силко желваки играют на щеках. Вандер снова пытается взять его за руку — и снова Сил не дается. Мистер Эдвин заканчивает свою речь воспоминанием, бородатым анекдотом, вызывающим у собравшихся кислую улыбку.       После него к урне выходит мистер Эберноу.       — Я знал малыша Ви с самого его нежного возраста, — говорит он дрожащим голосом, то и дело утирая лицо сереньким замызганным платком. — Он тогда еще служил посыльным у…       Эта речь еще более пространная. Мистер Эберноу перебирает множество воспоминаний, как старый скряга монеты, и описывает их с дотошной наивностью глубокого старика. Вандер распускает галстук, ему жарко. Многие из собравшихся клюют носом. Один из церковников откровенно спит на стуле, привалившись к стене. Вандер внезапно замечает краем глаза, как Старик Спар поглаживает спину старушки. Она косится на него, но он не реагирует. Он слегка покачивает головой, как болванчик. Его вторая рука на колене у жены.       — Браво, — говорит Спар, когда старик Эберноу заканчивает свою речь и плетется обратно к сопящей супруге. — Невероятно, Эйб. Я в восторге.       — Кто еще желает сказать последнее слово покойному? — сухо спрашивает священник с волосатой родинкой.       Его глаза обращаются на Вандера. Вандер тяжело сглатывает. Сонливость проходит, ком снова встает в горле, и в коленях ощущается странная слабость. Он собирается подняться, как вдруг подскакивает Старик Спар.       — Следующими должны идти дамы, — говорит он, развязно оглядывая молельню. — Какой ничтожной была жизнь мужчины, если на его гроб не пролила слезы ни одна женщина. Дорогие мои? Элли? Нина? Дейзи, солнышко…       — Иди уже! — резко говорит старушка, хлопнув его по колену. — Чтоб тебя взяли все твари океана. Вьется, как угорь.       — Кто я такой, чтобы спорить, — ухмыляется Старик Спар.       И становится рядом с урной. Опирается на тумбу бедром, кладет на нее мосластую ладонь, оглядывает зал долгим полупьяным взглядом. На гладких боках бутылки, торчащей из его кармана, танцуют блики от свеч.       Спар прокашливается. Силко сутулится.       — Я, уж простите, говорить буду плохо, — говорит Спар, прикладывая руку к худой груди. — Всяко хуже Эдвина и, конечно, гораздо хуже Эйба. Принял, как можно заметить, на душу, уж простите еще раз. Но как иначе, когда помирает такой человек!       Вандер слышит, как собравшиеся шевелятся. Кое-кто из стариков просыпается и сдавленно зевает.       — Он был замечательный, — продолжает Спар. — Сами знаете, а если не знаете, расспросите у близсидящих. Я-то что хотел сказать. Немного. Во-первых, я ему по гроб жизни должен. Вейнс был хороший мужик. Слышишь? — он кивает урне, как если бы это был его собутыльник. — Ты был хороший мужик! Не потому ли, что привечал твоих малышей, скажешь ты? Да, поэтому. Не потому ли, что дал работенку сынишке, когда он совсем опустился? Да, и поэтому тоже…       Вандер видит краем глаза, как у Силко краснеют уши.       — …Но не только, — говорит Спар, меланхолично разглядывая урну. — Мы знаемся давно, я неплохо с тобой знаком. Я помню, как ты гулял с товарищами по нашим улицам, врывался на наши ярмарки. За чей счет мы гуляли? Чьи харчи уплетали? Помнишь, как выкатывали бочонки, как выставляли ящики, как разливали, как угощали? Как играли, как плясали? Помнишь, как пели? Помните, — Спар смотрит в зал, — как он пел?       Покрасневшие глаза весело оглядывают собравшихся. Вандер тоже оглядывается — и с удивлением видит, что Старика слушают. Слушают пристально, внимательно. Силко играет желваками.       — И свои, городские, и наши, народные, — говорит Старик Спар, поглаживает бока урны и пытается напеть: — На дальний восток, зовет горизонт, глаз вышняя синь, ма-а-а-анит… Ну, помните? Помните этот бас? Пробирал до костей. Я помню. Помню, как ходил он в своем золотом простроченном сюртуке, как шел по улице, лихо заломив крутобокую шляпу. Как озорно зенки блестели у наших девчонок… Помню, ты, Нин, стреляла глазками в него прямиком, на повал. А ты, Элли, слала воздушные поцелуи чаще голубей с поля брани. А как вы рыдали, когда он пошел стреляться с тем дохлым пилтошкой, как хватали его за подол, за шею, как кричали, когда ему прострелили плечо. Ох, какой вой стоял, пока он лежал без сознания на сбрызнутой кровью земле. Ну что вы, говорил он, что вы. Живой я, царапина…       Старушка рядом всхлипывает. Вандер поворачивает голову и видит, что она плачет, держа платок у дрожащего рта. И не одна. Многие женщины утирают слезы. У мужчин серые лица.       — Помню, Вейнс, — говорит Спар — и садится на пол, и обнимает урну жилистой рукой, — как за минуту сбивал шеренгу бутылок, как поднимал ящики в три человеческих веса, как любил игры, пари, хоть никогда не выигрывал. Эрик выигрывал, Эрик за тебя выходил… Прости за него. Прости, — Спар небрежно утирает лицо. — Одно утешает: вы теперь вместе. Он любил тебя, всегда был за тебя, не оставил тебя, когда ты взял себе Молли. Чумную Молли, Молли из Грязи — или как там еще говорили твои чертовы химеры. Милая Молли, скромная, добрая, из таких, как мы, работяг…       — Уж ты работяга, конечно, — слезливо фыркает старушка.       — Отец с матерью проклинали, сестры нос воротили, брат душу вытрепал. Как изводился ты — а что толку? И Эрик, и Виолла, и Венни, и господин с госпожой — все на дне. И ты скоро там будешь. Сверху, щитом, как положено главному. Ты — старший, человек дела, опора семьи. Наша опора. Кто зарплату нам выбил? Кто выходные учредил? Кто на забастовки ходил? Как мы без тебя, Вейнс? Как мы теперь без тебя?.. Но ты ушел хорошо. Вовремя, спокойно, с достоинством, как джентли. Сына вырастил, воспитал. Оставил ему и денег, и дело. Не ударил лицом в грязь — сын вырос мужчиной. Знаешь, Вандер, он до последнего говорил о тебе!..       В ухе звенит. Вандер оглядывается — на него смотрят все. Ком в горле становится просто каменным. Он тяжело сглатывает и смотрит на урну. Урну с трещиной. Глазам горячо.       — Как не встретимся, так говорил и говорил, и говорил, — мерно кивает Спар в такт словам. — Сын лучше меня будет, Спар. Красивее, сильнее, и воли в нем больше. Больше характера. Великий будет человек, люблю его, что нет мочи, горжусь им. Так и говорил. Это хорошо для родителя — когда ребенком можно гордится. Значит, не зря жил. Добрый был. Добрый же?       Вандер едва заметно кивает. Старик Спар кивает в ответ и достает бутылку. Откупоривает ее зубами и поднимает высоко.       — За твоего папашу, сынок, — говорит. — За доброго, хорошего человека, который любил тебя, нас и этот дрянной городишко. За Вейнса, друзья!       Вино течет по подбородку. Старик Спар допивает бутылку залпом и ставит на тумбу с грохотом. Урна от этого слегка вздрагивает — и по ее боку бегут трещины. Одна, вторая. Пепел тонкими струйками сыпется на пол. Молельня ахает, Вандер вскакивает, Спар недоуменно хмурится. Смотрит на урну, пьяно хлопая глазами. После чего запрокидывает голову и разражается оглушительным хохотом.