Ошибка и Случай

      — Столько бабла на ветер, — замечает Рен, облизывая потрескавшиеся губы — хочет сплюнуть, но терпит. — Мы могли бы пустить его в оборот.       — Ты всерьез полагаешь, — сухо говорит Силко, — что я трачу членские взносы на личные нужды? Церемонию оплачивала семья.       — А ты что, семьей не считаешься?       Они стоят в тени, подальше от бара, и говорят вполголоса. На улице дождь — и Севика. Курит под козырьком, потягивает виски и ожидает близнецов («ненавижу чужие похороны»). В баре — духота, старая оркестровая музыка и сладкая поминальная похлебка. По залу расставлены бочки с пивом, вином, ликером. Гости — почтенная публика — сидят за столами вместе с постоянными посетителями и случайными забулдыгами. Алкогольный и табачный душок витает среди шума голосов и звона бокалов. Сестры Силко сидят кружком возле отца. У того в одной руке Дейзи, а в другой рюмка с коньяком. Лицо красное, потное…       — Тогда куда делись деньги? — спрашивает Рэм — брат Рена, похож на него, как свинья на поро. — Шинн говорит, в заначке шаром покати.       — Шинн потерял право распоряжаться деньгами вкладчиков, — еще суше говорит Силко и хмурится. — Откуда он знает, что?..       — Не соскальзывай, птах, — продолжает Рэм, буравя его взглядом — не поймешь, то ли пьяным от злости, то ли злым от пьянства. — Кто-то свистнул из казны кругленькую сумму. И этот «кто-то» даже не потрудился объяснить, на что она ему сдалась.       Музыкальный автомат меняет пластинку, и в зале затягивают старую моряцкую песню. Пропитанную солью, omni sensu possibili. Силко невольно выхватывает голос отца — хриплый, подпорченный, но все еще сильный и резкий. Отец особенно хорошо пропевает всякие скабрезности. Краснея ушами, Силко ищет глазами Вандера — и находит за стойкой. Со стопкой в руке он слегка покачивает головой в такт музыке. Рядом с ним, весь розовый, сидит Бензо с пинтой пива под мышкой (от виски у толстяка ноет желудок), на плечо опирается заплаканная Фелиция, невпопад подпевающая пошловатому романсу. Бледный Коннол сидит поодаль и кормит дочку поминальной похлебкой. Девочка с аппетитом глотает одну медную ложечку за другой.       — На подкуп, — коротко отвечает Силко.       — Кого это ты собрался подкупать? — спрашивает Рэм.       — Не здесь, — хмурится Силко. — Это… слишком грязное дело. Не на похоронах.       — Гладко стелешь, — говорит Рэм и встает прямо перед ним, обдавая перегаром. — Тогда пошли выйдем. На улице никаких похорон, грязнить нечего.       — С каких это пор, — слегка сощурившись, тянет Силко, — я должен перед вами отчитываться?       — С тех пор, — ему в тон отвечает Рэм, — как ты в собрании.       — Деньги пропали, — вмешивается Рен. — Когда? Куда?       — Я — ваш председатель, — напоминает Силко. — У меня исключительное право распоряжаться сбережениями…       — …в интересах собрания, — перебивает Рен. — С полного согласия и официального одобрения всех входящих в собрание лиц.       Силко отстранено наблюдает, как за спиной у Рэма люди запрокидывают пьяные головы, как горят их белые лица и чернеют раскрытые рты. Его блуждающий взгляд натыкается на сестру, и Силко хмурится. Камилла сидит на коленях у субъекта, напоминающего докера. Ее плащ отброшен, косынка опущена, и волосы рассыпаны по плечам. Часть — значительная — по мускулистым, докерским. Пока их подвыпивший обладатель что-то шепчет Камилле на ухо, она глядит по сторонам. Вдруг их взгляды пересекаются. Вот сестра смотрит на него с невыносимой грустью — и тут же яростно раздувает ноздри. Она видит Рэма, Рена, видит его сухие глаза и напряженное лицо и все понимает. Ее глаза вспыхивают. Силко холодеет. «Не смей, — беззвучно шепчет он. — Даже не думай!» И Камилла подскакивает. «Что там?..» — ворчит Рэм, оглядываясь, и в тот же миг на весь бар раздается надрывное:       — Вандер! Ван! Милый брат!       Камилла вихрем из черных юбок и смоляных волос проносится сквозь полный зал. Влажный взор сверкает, полные губы дрожат. Округлые щеки горят алым, и ее лицо источает такое всепоглощающее горе, что внутри все сжимается. Она почти бросается через барную стойку, Вандер, часто моргая, машинально ловит ее.       Гибкие руки в узких черных рукавах обвивают сильную шею.       — Вандер, — стонет Камилла, повиснув на нем, прижавшись к нему, — за что, боги, за что!..       — Тише, — бормочет Вандер, сначала жутко побледнев, а потом жутко покраснев. — Тише, Мил, тише.       — Он был таким добрым, — продолжает Камилла голосом, полным слез. — К сестрам, к матушке, к папе!.. О, Ван, за что? За что они так с тобой? Совсем один! Один!.. Любимый Ван, Ван, братик, милый!..       Сестра рыдает горестно, по-женски, на разрыв. Рыдает и Рози — младшая сестра обожала старика. Потом мягкотелая Лили — этой только дай повод. За ней робкая Азалия — никогда не отстает от сестер. А в самом конце, спрятав лицо на шее мужа, Дейзи. В их семье — как и во многих семьях Выгребных Ям — похоронные причитания это почти искусство. Женщины учатся этому с юных лет. Недостатка в практике никогда не бывает. За сестрами и мачехой рыдают женщины-гости, к ним присоединяются женщины в баре, а там скупые слезы текут и по лицам мужчин. «Подлая тварь, — твердит Силко, прожигая надрывающуюся сестру яростным взглядом. — Гнилая душонка». Сам он старательно сдерживается — хотя глаза жжет, немилосердно жжет. Это почти пытка, особенно когда Вандер часто моргает, изгибает брови, поджимает губы. Когда его глаза бегают по всему бару, словно ищут что-то — или кого-то. А Камилла все наседает, как собака, почуявшая кровь. Вспоминает последнюю неделю, последний день, последний час. Все, до последней секунды.       — Как он был рад, — говорит сестра заполошно — и гладит, гладит Вандера по волосам. — Как сжал мою руку! Милочка, сказал он мне, и ты здесь!.. Как он был рад, что мы пришли. Как боялся уйти, не попрощавшись… Помнишь, как он сказал: «Вандер, сынок», — и умолк. Сынок, сказал — и вздохнул так легко… Ох, Ван, Ван, милый мой!..       Добила, стервятница. Вандер зарывается лицом в ее шею, прячет его среди ее волос. Могучие плечи, литые руки, сильная грудь мелко дрожат в ее нежных хрупких объятиях. Сестра гладит его, убаюкивает, успокаивает, не переставая причитать и лить слезы. Милосердная плакальщица. Упырица!       — Тьфу ты, твою мать, — ворчит Рэм, морща нос. — Какая дрянь!       — Ни слова, — выпаливает Силко быстрее, чем успевает подумать.       — Он прав, Рэм, — куда спокойней говорит Рен. — Похороны.       — А я что, виноват? — бурчит Рэм — хотя слегка краснеет. — Птаху по-другому не выловишь.       Силко бросает взгляд на Вандера. К тому уже выстроилась целая вереница скорбящих: там и Бензо в соплях и слюнях, там и растрепанная Фелиция шмыгает носом, там и белый как смерть Коннол качает раскричавшуюся дочку, там и… отец!       Отец, похлопывающий Вандера по спине и заливающий ему в рот виски.       — Давай, давай, малец, — говорит он, подсовывая ему под нос очередную стопку. — Как лекарство, оп!       Вандер мычит, мотает головой — но все равно пьет. Откуда ни возьмись появляются гости и тоже начинают уговаривать: «Ну же, мальчик, ну же, понемногу, вот так». А тут и забулдыги из бара, и просто мимо проходящие… скоро хозяин исчезает за скопившейся толпой. Музыкальный автомат выплевывает одну пластинку и вставляет другую. Мощная лирическая мелодия пробирает Силко до костей.       — Завтра, — хрипит он, глядя на близнецов. — Завтра я все расскажу. Обещаю.       — Ты кормишь нас «завтраками» уже больше месяца, — резко говорит Рэм.       — У меня есть для этого причины. Я могу объяснить…       — Нам очень жаль, Силко, — негромко говорит Рен, стиснув его плечо. — Но мы выполняем волю собрания. И ты, между прочим, — добавляет он, — отчасти сам виноват, что дошло до… этого. Разве нет?       Повисает пауза. Силко сжимает кулаки. Если бы с ним был нож — или Вандер… «Похороны. Мы на похоронах». В нем, к тому же, три шота виски и литр соленой воды. Чертов Рен прав: он сам допустил это, слишком долго ждал, слишком долго молчал. «Кто же знал, что так случится. Кто же знал, что мистер Вейнс…»       Мистер Вейнс умер. Его больше нет.       Скоротечный удар. Секунда — и полнокровный мужчина лежит на кровати в луже мочи, еле ворочая языком, и смотрит на тебя мутными глазами, в которых на поверхности боль, а в глубине… «С-си-ил-лко… С-с-с…» Где-то на пару с рыдающей гитарой рыдает тонкий голосок. Кто-то из сестер? Дейзи? Филь?.. Нет. Это дочка Фелиции, Вайолет. Вай плачет, даже не понимая о чем. Просто потому что все вокруг плачут…       — Так, все, — говорит Рэм и хватает Силко за локоть. — Выйдешь на полчаса. Никто не заметит.       — Э-это, — сипит Силко. Глубоко вздыхает, прикрыв глаза, и твердо произносит: — Это нужно вынести на общий совет. Собрание и так проявило достаточное терпение и понимание относительно моей скромной персоны. Время раскрыть карты.       — Ух ты ж, — хлопает глазами Рэм. — Ого ты.       — Боюсь, сейчас поздно, — говорит Рен после короткой паузы. — Не все из членов смогут…       — Разумеется. Соберемся в удобное время, — говорит Силко. — А пока я все расскажу вам. Вкратце. Вы должны дать клятву и… все прочее. Вы ручаетесь передо мной, что информация, которую я передам, попадет только к тем, кому она предназначена — и ни к кому более?       — От всего сердца, — живо кивает Рен.       — Наконец-то! — восклицает Рэм — и хлопает Силко по спине. — Наша Хищная Птица! Мы так скучали!       — Идемте, — слегка зардевшись, говорит Силко. — Только тише.       Пробраться к главному входу не так уж трудно — тут темно, почти нет людей. Рэм идет первым, Рен следом рука об руку с Силко. «Я не делаю ничего ужасного. Это просто работа. Это необходимо. Мистер Вейнс… он бы понял меня». И все равно затылок зудит. Ощущение, что на него направлено смертоносное острие — молния с небес. Стоит ему замереть, задуматься, оглянуться, и она поразит его. Поэтому он идет — не может не идти — но все равно ждет. Ждет, когда удача иссякнет, когда острие вопьется, когда гром наконец-то грянет, и…       Дожидается:       — Ты!       Прошивает до мозга костей. Силко оборачивается. Свет застит глаза, музыка льется потоком струнных и духовых. Он моргает — и видит, как от толпы отделяется фигура. Секунду она — размытый силуэт, а следующую — его сестра. Глаза как два осколка льда, лицо перекошено. Густые черные волосы всклокочены. Разъяренная Камилла налетает на него, как гарпия, как буря. И наотмашь бьет по левой щеке. От звона закладывает уши, и все равно очень хорошо слышно, как сестра вопит:       — Свинья! Неблагодарный ублюдок! Сколько он сделал для тебя! Как он любил тебя! А ты! Ты! Где твоя совесть? Где твое горе? Где, в конце концов, твои слезы?       — Вот они, сестра, — хрипловато говорит Силко, обернувшись — у него правда слезятся глаза. А еще ужасно горит лицо и оглушительно колотится сердце. — Вот мои слезы.       — Тяжело было их выдавить? — надрывно смеется Камилла — и впивается дрожащими пальцами себе в грудь: — Он звал тебя. Он ждал тебя. Он сжимал твою руку до самого конца!..       «С-с-силко… С-с-с-сын-нок…»       — …А тебе все равно! Свинья! Гнусная, бесчувственная свинья!       Сестра пытается ударить его снова, но он легко уворачивается. Где-то вдалеке ему слышится смех. Пьяный, хриплый, мужской смех. Кровь обращается в лед. «Почему мистер Вейнс мертв, а ты жив? Что за чудовищная ошибка?» Силко бросает последний взгляд в толпу, надеется отыскать Вандера, но находит только белое, испуганное и заплаканное лицо Бензо. Морщится, от всей души желает сестре «чтоб ты утопилась, сука!» — и спешно выбегает на улицу, в ночь.