Ошибка и Случай

      Раннее утро яркое и холодное. Воздух звенит от мороза, хлипкие облака едва закрывают густые клубы дыма с заводов. Силко засовывает нос в широкий шерстяной шарф и прячет ладони в тяжелых рукавах мехового пальто, притопывая на месте. Толстые подошвы шахтерских сапог гулко бьются одна о другую. Вязаная шапка съезжает на лоб. Он, недовольно фыркая, пытается ее поправить.       Вандер смеется.       — Чего? — выпаливает Силко, зыркнув на него.       — Ничего, — говорит Вандер.       — Чего? — повторяет Силко громче.       — Ничего, — повторяет Вандер.       Криво улыбаясь, чешет вихрастый затылок. Он без шапки, потому что у него есть капюшон. Стоило его отцу оставить их одних, как Вандер тут же его сбросил и ходит теперь с непокрытой головой. Говорит, что ему никогда не холодно. Силко это злит — он все время мерзнет.       — Ты смеешься, — тихо цедит он.       Тихо, потому что боится злить этого мальчика. Мальчика, который на два года его старше и на две головы выше. Мальчика, у которого отец — мистер Вейнс. Силко боится его злить и в то же время злится из-за того, что боится. Он с опаской косится на него и старается держаться подальше.       А Вандеру как будто все равно. Сидит на широких ступенях, расставив ноги, поглядывая и поплевывая на дорогу.       — Ты смешной, — без затей заявляет Вандер, улыбаясь щербатой улыбкой — у него недавно выпало два молочных зуба. — Вот и смеюсь.       — Неправда! — вспыхивает Силко. И тыкает в него пальцем: — Ты дурак.       — А ты — йордл в пальто, — фыркает Вандер.       Щелкает по верхушке его шапки и снова смеется. Шапка огромная, как и все, во что Силко одет. Одежка, в которой он утопает, с чужого плеча. С плеча Вандера. «Зато мне тепло», — хочет сказать он, но потом вспоминает, что Вандеру совсем не холодно и молчит.       Они в центральном районе, где он бывал всего пару раз, стоят перед большим домом в виде клина. Его обтекают, как реки, две дороги. Одна ведет к Докам и побережью Выгребных Ям, другая к Променаду и станции для батисфер. Дороги шире, чем Силко привык, светлые булыжники ровные, лежат почти впритык, дырок почти нет. На противоположной стороне улицы стоит пустой дом с заколоченными окнами, перед которым десяток лотков. Уличные торговцы — снедью, одеждой, мелочевкой — дерут глотку, заманивая клиентов. Где-то неподалеку пекут лепешки, и Силко чует запах сдобы, расплавленного масла, специй. Рот наполняется слюной. Он оглядывается. Народу много, даже больше, чем в Доках или Ямах в день стачек или ярмарок. Все трутся локтями; спеша неизвестно куда, не смотрят по сторонам. Они с Вандером не попадаются им под ноги только потому, что стоят на высоком крыльце. «Если мы придем сюда опять, можно попробовать поудить. Выцепить мошну-другую. Глядишь, хватило бы на…» Силко внимательно осматривает противоположную улицу, наконец находит небольшой лоточек, за которым худощавый юнец в распахнутой меховой куртке печет лепешки в кипящем масле, и тяжело сглатывает. Ежится, когда ветер задувает под пальто, и переступает с ноги на ногу. Чулки тонкие, он принес мало добычи в прошлую ходку. Шестеренок едва хватило на мешочек с крупой и пару рыбешек, что уж говорить обо всем остальном. У Дейзи не было ткани, и она перешила свои собственные старые чулки с кружевом. Просидела над ними полночи. Говорила, не хочется спать, тошнит…       — Глянь, — говорит вдруг Вандер и указывает на ту сторону улицы, на прилавок с вожделенными лепешками. — Еда! Как много. И как вкусно наверно.       — Ага, — говорит Силко не своим голосом.       — Хочу, — говорит Вандер, облизываясь, и смотрит на него сияющими глазами: — Я попрошу папу, и он купит…       «Ну и ладно».       — …нам с тобой. Хочешь?       — Нет! — громко говорит Силко. — Не хочу!       И снова отворачивается к дому. Дом странный. Не только потому что большой, длинный и как клин, но и потому что на нем много налеплено — вокруг окон, дверей, на стенах. Странные белые закорючки, квадраты, ромбы, листья, цветы. Попадается даже лицо с широко открытым ртом; Силко от него передергивает — выглядит так, будто из стены торчит истошно орущая отрубленная голова. Сами стены каменные, бежевые, очень ровные. Крыша плоская, темная, изогнутые козырьки сверкают в редких лучах солнца. Ветер залетает на широкое скользкое крыльцо. На дороге месиво из снега и грязи, которое пахнет землей и помоями. И лепешками. Лепешками с маслом и специями. Силко зло трет громко урчащий живот и смотрит на странный дом. Особенно на массивную блестящую дверь. Где же мистер Вейнс? Почему его нет так долго? Рядом с кричащей головой Силко видит смеющуюся, и она кажется ему жутко противной. Ее лицо нависает над ним, вываливает язык и хихикает, гыгыкает, ржет. «Смотрите! В кружевах! И ревет! Девчонка! Слюнтяй!..» Щеки горят, хочется пить. Живот крутит и низко урчит…       Как вдруг открывается входная дверь. Мистер Вейнс выходит из дома, слегка сутулясь и придерживая шляпу. Даже этот большой дом недостаточно большой для такого великана — Силко почти утопает в его громадной тени.       — Идемте, — говорит мистер Вейнс, и Силко вздрагивает — его низкий голос рокочет, как море в шторм. — Нас ждут.       — Па! — выпаливает Вандер, схватив его за рукав. — Можно лепешки?       — Позже, — говорит мистер Вейнс, строго глядя на сына.       — Но Силко очень хочет, — вдруг говорит Вандер и тыкает в него пальцем. — Ему очень хочется есть…       — Неправда! — тонко кричит Силко, и ему сразу становится жарко в дурацкой шапке, дурацком шарфе и дурацких сапогах. — Он врет!       — …купи ему лепешку. Хотя бы маленькую, — продолжает Вандер, словно не слыша. — А я… Мне можно не надо.       — Само собой, — говорит мистер Вейнс, поглядывая на них темными глазами, и после долгой паузы слегка улыбается: — Мой старый учитель говорил, что лучше думается на пустой желудок. Идемте.       Посторонившись, он пропускает их вперед. Вандер быстро хватает Силко за руку и тащит по ступеням вверх. В лицо Силко дует теплый, слегка затхлый воздух, и он оказывается под крышей странного большого дома. Мистер Вейнс заходит следом и бесшумно закрывает дверь.

***

      Глубокая полночь сырая и туманная. Небо темное и зыбкое, тяжелый пласт пара с заводов лежит крышкой на всем районе. По улицам центральных закоулков текут полноводные реки. Нечистоты вперемешку с отходами производства наполняют ямки от булыжников, размывают края дороги. Силко чувствует, что его сапоги вот-вот дадут течь. Надо купить кожи при случае. «И добыть ткани для Дейзи». У нее кончилась шерсть, неплохо бы отыскать добротное полотно для шитья. Натянув капюшон пониже, он заворачивает к семиэтажному зданию в виде клина посреди центрального перекрестка. «Галеон», как его ласково называли в народе, под мрачным проливным дождем выглядит еще мрачнее обычного. На выцветших, облупленных, покосившихся стенах хорошо видны белесые следы отпавшей лепнины, особенно вокруг окон и дверей на первых этажах. Почти все головы гарпий и медуз исчезли, осталась одна, без рта и волос — жалкое зрелище. Все из-за местного сброда и проржавевшей крыши — от нее отвалились козырьки, и ничто больше не защищает здание от непогоды и мародеров.       Редкие прохожие, как и он, прячут лица под капюшоны, шапки или шляпы. На другой стороне улицы на фасаде недавно отремонтированного здания горит неоновая вывеска. У настежь распахнутого выхода, задрапированного красным шелком и освещенного красными фонарями, стоят несколько кое-как закутанных в шали размалеванных девиц. «Последние лавки исчезли». Видимо, бордель перетягивает всю клиентуру — ему говорили, там очень неплохая ресторация, и время от времени забредают бродячие торговцы и бакалейщики. Странный тип в маске и плаще цепляет загнутым носком выемку на дороге и едва не падает прямо в бурный Помойный Пилт. Парочка пьяных девиц улюлюкают.       Поскальзываясь на осевших мраморных ступенях, Силко дергает за медную потертую ручку. Отяжелевшая от времени дверь туго, со скрипом открывается. В небольшом вестибюле, чьи стены выкрашены светло-зеленой, а полы темно-коричневой краской, тепло, сухо и пыльно. Старые газовые лампы мерно гудят, новый короткошерстный ковер впитывает грязную воду и звуки шагов. Резко пахнет аптекой. Стеллажи со всякой всячиной, расставленные вдоль стен, натерты так, что режет глаза. Стойка из дешевого дерева в левом дальнем углу покрыта свежим слоем лака. За стойкой стоит высокий обрюзглый мужчина в синей рубашке и накрахмаленном фартуке. Переписывает что-то из одного толстенного гроссбуха в другой. Над его головой машет костяными крыльями причудливая химера — результат долгой и кропотливой работы горе-мистификатора. За его головой несколько прихотливых карандашных набросков — рассеченные части тела различных существ, эскизы трав и грибов — и коллекция высушенных насекомых. Старомодная дубовая лестница тонет во мраке у дальней стены. На этой стене висят пыльные шеренги картин с рядами выцветших от времени лиц. Молодых лиц с едва пробивающимися усами. «Приятно, когда кое-что не меняется».       Тут же по правую руку на прохудившихся от времени кушетках сидит парочка старух в меховых платках, бледный юноша, прячущий руку под курткой, и бедная женщина с младенцем на руках. Если младенец спит, то очень тихо. Беззвучно. Силко быстро проходит мимо, стараясь не поймать чей-нибудь взгляд. Он их не знает, а вот они его… Стоит ему приблизиться, как мужчина за стойкой поднимает на него водянистые глаза. На сломанном носу очки с трещинами, на мясистых щеках короткая щетина.       — Получилось? — спрашивает Силко, мельком глянув в гроссбух — аптечный каталог, ничего интересного. — Почему так долго? Какие-то трудности?       — От него узнаешь, — говорит мужчина, спокойный, как сытый баклан. — Он тебя ждет…       — Спасибо, — кивает Силко и собирается уходить.       — …но с ним доктор Смоковски, — добавляет мужчина и возвращается к записям. — Подожди несколько минут.       — У меня нет времени, — хмурится Силко. — Ни минуты, Гастон.       Гастон только пожимает плечами. Поджав губы, Силко бросает раздраженный взгляд на заспиртованный эмбрион собаки в банке одного из стеллажей и идет к лестнице.       Перепрыгивая скрипучие ступени, он поднимается на этаж выше (едва не перемахнув нужный, по привычке). «Любопытно, как дела с классной комнатой и лабораториями сейчас?» Последний арендатор устроил там наркопритон, и если бы не он с Вандером… В глухом затхлом коридоре горит одна-единственная лампа — около нужного ему кабинета. Силко проходит мимо череды безликих бледных дверей и останавливается около ярко-зеленой с золотистой табличкой. «Кресло стащили. И кашпо куда-то делось». Силко хочет было постучать, но слышит за дверью голоса: мужчина и женщина, бурно переговариваются. Поморщившись, он опирается спиной о плохо оштукатуренную стену напротив, откидывает капюшон и скрещивает руки на груди. Находит глазами выцветшую табличку и старается вчитаться в полустертый текст. Крупными золотыми буквами там выписаны слова: «Доктор Доминик Дигестра», под которыми почти не читаемо приписано: «Консультация по вопросам телесного здоровья, полезных химикалий и аптечных принадлежностей». А еще ниже, зачеркнуто, но все еще разборчиво: «Обучение юных и не очень лиц основам теоретических знаний во внерабочие часы».