Ошибка и Случай

      Их провожает Малатеста. Под иссиня-черным небом, по извилистому берегу, между кучами мусора и песчаными барханами парень скользит, как бродячий кот по водосточной трубе. Вандер ежится — ветер крепчает, и шум ночного города вдали становится сильней. Но это не тот шум, к которому Вандер привык. И доносится он откуда-то не оттуда. Фелиции тоже любопытно, она с интересом вытягивает шею в сторону необычных звуков.       Малатеста это замечает, улыбается и нежно берет ее за руку.       — Мой дом, — негромко говорит он, поглядывая на нее темными глазами. — Хочешь увидеть?       Не успевает Фелиция ответить, как он подхватывает ее на руки и в два прыжка оказывается на бархане. Вандер кидается было за ними, но Силко дергает его за рукав и бурчит:       — Было бы на что смотреть. Трущобы.       — Он ее украдет! — рычит Вандер.       — Не украдет, — шипит Силко. И добавляет тихо: — Она не позволит.       — Да кто эта она? — взрывается Вандер.       Силко открывает рот, но так и не говорит ни слова. Он страшно бледен, белые глаза большие и сверкают, как у загнанного зверька. Вандер его таким давно не видел. Фелиция, тем временем, вырывается из рук нереида. Вся красная, растрепанная, она резко отчитывает его. Он только улыбается и указывает за барханы, за скалы, к темнеющей гряде домов. Фелиция смотрит туда, замирает на несколько секунд — и приподнимается на цыпочки.       Оборачивается с радостным:       — Вандер! Силко! Скорее! Тут так!..       Малатеста обрывает ее парой слов и прикосновением к плечу. Улыбается непонятной улыбкой. Фелиция хмурится, снова смотрит за горизонт, а потом отворачивается и быстро начинает спускаться. Малатеста пытается ее поймать, но она только отмахивается.       — Люди! — выпаливает Фелиция, схватив Вандера за руку. — Там толпы людей! И горят костры! И столько цветов, столько музыки! Там танцуют! Празднуют!       — Они все время празднуют, — пожимает плечами Силко и бросает на Малатесту высокомерный взгляд. — Находили бы время работать.       Малатеста пытается дать Силко в ухо. Силко изворачивается ужом — и прячется за Вандера. На секунду Вандер хочет отойти в сторону, но Фелиция смотрит на нереида возмущенно.       Да и в груди почему-то неприятно тянет. Вандер хмуро говорит:       — Ты нас вызвался вести. Так веди.       — Трусливый щенок, — смеется Малатеста, подмигивая Фелиции. — Красивый цветок хочет идти?       — Очень хочет, — кивает Фелиция.       Малатеста с улыбкой продолжает путь, слегка покачивая бедрами. Непонятно почему, но последнее Вандера смущает. Он идет следом под руку с Фелицией. Силко тихо шлепает за ними. На чистое ночное небо высыпает пригоршня звезд. Малатеста зажигает лучину, Вандер достает зажигалку. Тьма за пределами круга света тут же становится плотной, почти осязаемой. Море плещется далеко у черты прибоя. Ноги вязнут в топком песке. Пахнет солью, тиной и водорослями. Слышно далекое пение, мурлыканье струн и бой барабанов с бубнами. Они подходят к подножью Стены, к скалам, которые торчат из берега, как зубы из сухой десны великанши. Острые камни поблескивают, когда они идут мимо. Силко то и дело хватает Вандера за пояс и шипит: «Подождите меня!» Вандер вытирает лицо рукавом, потную шею обдувает ветер. Фелиция настороженно оглядывается по сторонам.       И тут Малатеста встает, как вкопанный.       — Вот, — шепчет он, и его голос больше не звучит игриво. — Вот это место. Смотри, там… Семь ветров.       Последнее нереид выпаливает и слегка приседает, как напуганный зверь. Вандер смотрит туда, куда он показывает — и видит пятно яркого света в одной из узких расщелин. А в ореоле этого пятна — фигуру, тонкую, высокую, мерцающую, как далекий маяк.       Силко впивается ему в руку до боли, задыхаясь, что-то лепечет, но его прерывает голос, зычный и густой, как звук прибоя:       — Проходите в дом. Здесь вас накормят, здесь вас напоят. Здесь тепло и сухо. Проходите же, не стойте на пороге.

***

      Она стоит перед входом в пещеру, держа в гибкой смуглой руке керосиновый фонарь. Она невысокая, на полголовы ниже Вандера, и кажется сначала полной, но когда они подходят ближе, то видят — она с ног до головы обмотана тончайшими шалями из шелка и тяжелыми парчовыми платками с золотой бахромой. Она откидывает их, и Вандер видит самое удивительное, самое прекрасное, самое приветливое лицо из всех, что он когда-либо видел (после мамы, конечно). Ее улыбка теплее света солнца. Ее голос грудной, певучий. Она выпевает им слова… которые Вандер не понимает. Отрывистый, резкий говор нереидов льется с ее губ, как молитва с губ святой. Малатеста едва не падает ей в ноги, но она поднимает его, целует в щеку, и они перекидываются парой коротких фраз. Она сует ему что-то блестящее в руку. Он с благоговением склоняется до земли.       Силко фыркает:       — Все продается, все покупается.       — Мое дитя, — с чувством обращается к нему женщина. — Мой сирокко.       Проводив Малатесту коротким кивком, она обвивает Силко, как плющ, тянется поцеловать. Силко смущается, неловко бормочет — на языке нереидов! «А говорил, что не умеет!» Вандер смотрит на Фелицию. Она тоже поражена. Ее щеки красные, горячие, и она неловко теребит край рубашки.       Покончив с Силко, она смотрит на них, слегка щурясь. В уголках ее глаз собираются тонкие морщинки.       — Я знаю тебя, юноша, — медленно произносит она и улыбается Фелиции. — Но не знаю тебя, девица. Силко не любит девочек…       — Мами! — возмущенно пищит Силко, еще больше краснея.       — …Кто ты такая? — невозмутимо продолжает она. — Не стой на пороге. Проходи.       Она манит их внутрь. Ее рука кажется такой мягкой на ощупь, такой ласковой. Вандер трясет головой. Это странный морок. Она… Кто она?.. «Мами»?.. И почему он?.. Тут Вандер ловит взгляд Силко и с удивлением обнаруживает, что он больше не выглядит напуганным. Красный, всклокоченный, дрожащий, с приоткрытыми губами и сверкающими глазами, Силко похож на себя после долгой погони, когда удалось и удрать, и урвать.       Он хватает Вандера за руку и говорит мами:       — Мы пришли, потому что дядя Раввей сказал, что у тебя наш мешок. Ну то есть, — Фелиция смотрит на Силко с прищуром, и он тушуется, — ее мешок.       — Ах, вот оно что, — тянет мами и тоже щурится, пронзая Фелицию острым взором. — Так ты воровка.       — Нет, госпожа, — выпаливает мигом побледневшая Фелиция. — То есть… Я не нарочно. Я только хотела…       — Не желаю слушать, — взмахивает рукой мами, и от ее шалей и платков веет звериным мускусом, пряностями и сладким ликером. — Не перед лицом океана. Входи, входи, плутовка. Пусть тебя слышит только камень.       Фелиция послушно заходит в пещеру, оглядываясь на Вандера. Ее глаза испуганные и печальные. В горле встает ком. Вандер уже хочет сказать, что она не специально, что так получилось, что это все Пейт, дурак, который… Но мами снова смотрит на него, и язык прилипает к небу. Она берет его за руку и уводит за собой.       Из-за мрачного полога на Вандера обрушивается густая, сырая жара. Дыхание перехватывает. Ее ладонь в его руке ровно такая, как он представлял: мягкая, теплая, чуть влажная. Ее близость странно действует на Вандера. Ему немного хочется спать, но еще больше ему хочется что-нибудь делать. Он оглядывается по сторонам. Эта пещера больше, и она сплошь занавешена коврами, полотнищами, парусами всевозможных форм и расцветок. Эхо тонет в переплетении тканей. В пещере есть две дыры — слева и справа. Они закрыты таким же плотным пологом, как и главный вход. Одно из полотен, легче, тоньше прочих, отделяет небольшой закуток — там горит тусклый свет, и видно очертание простенькой кровати. «Будуар», — приходит Вандеру на ум, и от этой мысли у него, как говаривают тетки, «пар из ушей». В главной комнате горит очаг, над которым висит небольшой изящный котелок. У одной стены стоят несколько стеллажей с разной всячиной и сундуки, окованные медью и сталью. В центре лежит тройка тюфяков и парочка ящиков, покрытых пушистыми коврами. Рядом с ними стоит мощный стол из цельного куска лакированного дерева. На нем дымится большое блюдо с воткнутыми в него медными ложками, разложен хлеб на кружевных салфетках и расставлены железные кружки.       Вандер тяжело сглатывает — и не он один.       — Налетайте! — зычно приказывает мами. И добавляет лукаво: — Даже ты, маленький привереда.       С этими словами она щелкает Силко по носу. Вандера, впрочем, не надо уговаривать. Крупа золотистая, с маслом, кальмары, креветки и рыба свежие, еще пахнут морем, корочка хлеба хрустит, морс очень сладкий и отдает сухофруктами. Мами садится недалеко от них на тюфяк и слитным, неспешным движением распускает платки и шали. Вандер едва не давится куском кальмара: у нее густые черные волосы с проседью на висках и лбу. Они беспорядочно вьются и широкими волнами спадают ей на грудь. На смуглой шее Вандер примечает ожерелье из кораллов — и родимое пятно, похожее на кошачью лапку.       Пока они едят, она обращается к Фелиции:       — То, во что ты ввязалась, дурное дело. Особенно для девочки. Будь ты самой ловкой кошечкой во всем Золотом городе, любой дворовой пес порвет тебя, как терьер крысу. Чья ты кровь?       — Я из Выгребных Ям, госпожа, — тяжело сглатывая, бормочет Фелиция. — Дочь Меррин и… Лорха.       — Ах, так вот в чем причина, — после короткой паузы говорит мами и морщит лоб. — Ты птенчик крошки Ри. Я слышала, она связалась с этим скотом, паршивой кровью с Закоулков. Тод или Тедд, или как его…       — Тим, госпожа, — кротко поправляет Фелиция. — Мы живем вместе целый год.       — Скажи лучше, он целый год сидит на вашей шее, — фыркает мами.       Хочет сказать что-то еще, но ее перебивает Силко.       — Мами, где мешок? — утирая рот кружевной салфеткой, спрашивает он.       — Там, — небрежно отмахивается мами, указывая за полотно, и продолжает: — Я помню эту скотину, недомужчину. Одним богам известно, каким чудом он получил «золотую звезду». Знаешь, я ведь помню твою мать…       — Пошли, — Силко дергает Вандера за рукав.       — Куда? — бормочет Вандер.       — За мешком, — хмуро говорит Силко.       «Зачем?» — едва не говорит Вандер, не отрывая взгляда от лоснящихся черных волос. Но Силко силой утягивает его за занавесь. Где запах еще острее, и где голова кружится еще сильнее. Вандер, как пьяный, оглядывает это место, и пот струится по нему, как в жаркий день под солнцем. Разобранная кровать. С мехами и бархатными одеялами. Росписи на стенах, уходящие под самый потолок. Который сужается к верху, и Вандеру кажется, что пещера смыкается, душит, скручивает его в этой жаре, в этом аромате. Выдолбленный в скале стол Вандер замечает, только когда налетает на него бедром. Но почти не чувствует боли. Стол завален книгами, тетрадями, ручками, обрывками тканей, нитей, перьев, кусочков фруктов, посыпан тушью, пудрой, сахаром, приправами, пыльцой цветов. «Она касалась этих книг. Она перебирала эти нитки. Она ела эти фрукты. Грызла их белыми, крохотными зубками и…» Рядом со столом стоит сундук, распахнутый настежь, обнаживший бархатное нутро и шелковые внутренности. На стене несколько самодельных полок, на которых расставлены пахучие баночки, душистые коробочки… и где-то там, вдали, в другом мире ее голос, не по-женски низкий, по-женски тягучий, с придыханием, с острым «р», от которого по телу бежит дрожь, и из-за которого…       Силко бьет его кулаком в живот. Вандер сгибается и выпаливает:       — Ты что творишь, сука!       — Бужу тебя, — спокойно говорит Силко. — А то ты стал совсем, как эти. Все.       — Кто? — хмурится Вандер.       — Которых она сюда пускает, — ворчит Силко. — Сначала они такие важные, серьезные. А потом мычат и пускают слюни перед ней с телячьими глазами.       Он вываливает язык и делает те самые «телячьи» глаза. Вандер фыркает — это и впрямь забавно — но в то же время качает головой. «Ты не понимаешь, — хочет сказать он. — Ты еще маленький». Но в последний момент прикусывает язык — Силко терпеть не может, когда напоминают о его возрасте. Ему, видите ли, уже тринадцать. С этим надо считаться. Кроме того, надо признать, что легкая боль отрезвляет.       Потирая живот, Вандер заходит Силко за спину и негромко спрашивает:       — Кто она? Для тебя.       — Мами, — говорит Силко, оглядывая гору вещей на столе.       — Будь здоров, — хмуро говорит Вандер.       — Бабушка, — хмуро объясняет Силко. — Мать моего отца.       — О, — выдает Вандер и внезапно понимает: — А правда. У вас глаза.       — Да ладно, — фыркает Силко.       — У вас одинаковые глаза, — упорно говорит Вандер. — Такие… морские. Сине-зеленые.       Силко зябко ежится. Он борется с кучей вещей разбросанных на столе мами, осторожно убирает часть на пол, другую — на тумбочку у кровати, еще одну — на саму («ох, боги») кровать. Вандер хочет было ему помочь, как вдруг слышит за импровизированной стенкой:       — Эй, герои!       — Мами! — кричит Силко. — Тут нет никакого мешка.       — Он слегка промок, сирокко, — с легкой насмешкой говорит мами. — Я вынула из него вещи. Они на столе, милый.       Силко с Вандером переглядываются. Все? Но их же тут тьма! Из-за занавески доносится хриплый смех. А после появляется и сама мами. Поглядывает в прорезь занавески лукавым глазом и улыбается, совсем как девочка. «Как она может быть его бабушкой? Она такая молодая!» Вандер снова краснеет и потеет. А потом выпаливает:       — Нам обещали полторы тысячи. За все, что в мешке.       — Всего-то? — приподнимает бровь мами. «Так вот, у кого Силко украл этот жест». — На мой скромный взгляд, там тысяч на десять, не меньше.       Она хохочет, когда они таращатся на нее. «Какой прекрасный смех». Вандер тяжело сглатывает и говорит:       — Что же там было из… всего этого? Моя госпожа.       — О, одно мгновение, — говорит мами.       Она проносится мимо него — дурманящий ворох блестящих тканей и вьющихся локонов — рывком сметает половину вещей в сундук, забирает некоторые с кровати и тумбочки, достает парочку с пола. Оказывается, что все это… книги. Большие книги в дорогих переплетах. Вандер разочарованно цокает.       Но у Силко загораются глаза.       — Шелковые чехлы… Пурпурные чернила… Ляссе из парчи!.. — шепчет он, чуть ли не обнюхивая каждую книжонку своим длиннющим носом. — Лаак Мортис. Нана Кловинда. Сафро, Маритус, Клемекус…       — Чур меня, чур, — хмурится мами и делает пальцами «вилку». — Ты сейчас призовешь демона, мальчик!       Она со смехом подмигивает Вандеру, и у него внутри все плавится. С его губ уже почти срывается громогласное: «Вы прекрасны! Я вас люблю!» Но его перебивает восторженный голосок:       — Госпожа Мари, а что это за запах?       — Цветок лотоса, моя драгоценность, — поднеся бутылочку к носу, говорит мами. «Мари». — Тебе нравится? Подушись, если хочешь. Когда ты будешь работать у моей невестки, ты можешь брать их, сколько влезет в карманы.       — У какой невестки? — мигом настораживается Силко.       — У меня их так много, сирокко? — тонко усмехается мами. — Это, кстати, не все, что было в том мешке. Вот.       И она показывает им странные камешки. Они размером с голубиное яйцо и светятся бело-голубым светом. Мами аккуратно перекатывает их между пальцами. Выражение лица у нее… странное.       — Что это? — спрашивает Силко.       — Ludicrum Diaboli, — резко говорит мами, прячет камешки за пазуху и шепчет: — Семеро ветров, во что же ты, дурак, ввязался…       — О ком ты, мами? — снова спрашивает Силко, дергая ее за один из платков. — И как ты нашла мешок?       — Он приплыл ко мне во сне, — отстраненно говорит мами. И вдруг сладко улыбается. — А что до дурака. Открой вот эту книгу. Переверни первую страницу — и прочти его имя.       Силко так и делает. А потом бледнеет едва ли не сильнее, чем бледнел до этого весь день. Вандеру даже приходится взять его за руку, чтобы он не упал. Попутно его глаза падают на подпись на странице.       Она гласит: «Доброму другу, верному компаньону и блестящему уму своего времени доктору Д.Д.».

***

      Когда они притаскивают мешок со всем награбленным добром, доктор Дигестра долго хохочет, запрокинув голову и захлебываясь слюной. Попутно он поглядывает черными глазками на причесанную, приодетую и мертвенно-бледную Фелицию. «Что за женщина, — говорит он, читая сопроводительное письмо мами — и в его голосе язвительность смешана с почтением. — Даже самая вежливая просьба в ее устах звучит, как угроза. Учись, сынок, пока старуха жива… А ты, крошка, иди сюда. Посмотрим на твой живенький ум». На следующий урок они приходят втроем. Фелиция быстро их догоняет и идет ноздря в ноздрю с Вандером. Впрочем, Силко все равно остается у Доктора любимчиком. Вандер не жалуется. Ему непонятно, как можно столько читать — да еще получать от этого удовольствие! Силко дуется и не хочет объяснять.       Тогда за дело берется Фелиция. Которая быстро становится «Филь». Просто потому, что так проще звать ее на контрольных через полкласса. А еще потому, что у нее солнце в глазах, смешинка в улыбке и нежная рука в любой, даже самый тяжелый час. Нежная, но ловкая, трудолюбивая рука. Она перешивает почти все белье в шкафах миссис Дейзи и сундуках мами. Она ходит в забои с Вандером, иногда на арену и в бордель. Она временами возвращается из дома с разбитыми кулаками и синяком под глазом. Она мрачно усмехается и говорит: «Я не дала ему. Ничего». Она не позволяет им вмешиваться: «Он перестанет меня бояться». Она хоронит мать, но не уходит из квартиры: «Она принадлежит мне по праву».       Она иногда ночует у Вандера или Силко. Она быстро становится почти как родная. Она как-то раз говорит Вандеру, вся бледная: «Будь с ним добрее, ладно? Вчера миссис Дейзи скинула».       Она не прекрасная греза, как та, другая она. Она свет, яркий, незамутненный свет в этом мрачном, дрянном мире. Она делает перед отцом Вандера «книксен» и называет его «сэр». Она целует Старика Спара в щеку и говорит, что он «настоящий мужчина».       Именно она, Фелиция, становится их мостом, их спасением. Именно она держит их вместе долгие два года, вопреки бесконечным ссорам, дракам, обидам и прочим юношеским бредням. Именно она сохранит их дружбу.       Именно она разожжет их любовь.