Ошибка и Случай

      — У меня проблема, — говорит Вандер.       — О? — удивляется Фелиция — он перебивает ее на полуслове. Она приподнимает бровь и испуганно замечает: — Джанна, ты весь красный.       И потный. Вандер держит стакан пива и смотрит в мутно-коричневую жижу, как в зеркало. Дрянное выходит отражение. Пиво тоже дрянное, кисло-сладкое, отдает подгоревшим суслом. Денег на нормальное нет — он все «вложил» в недавно сформированный «банк Свободного Зауна». Этот взнос мог бы улучшить его настроение. Но нет — он делает только хуже. Фелиция касается его лба и говорит:       — У тебя жар! Ты же сказал, что выздоровел. Тебе плохо?       — Нет, — говорит Вандер. А потом шепчет: — Да. Не совсем. Не уверен. То есть…       — Это из-за работы? — спрашивает Филь, поглаживая его по шее. — Что-то случилось в забое? Легавые? Бригадир?       — Силко, — выпаливает Вандер.       Филь удивленно моргает. Да, это Силко. Все из-за него. Или, скорее, из-за Вандера. С ним что-то не так. Произошел какой-то сдвиг, что-то заклинило в голове, если приходят на ум такие мысли.       Вандер допивает пиво одним махом и говорит как на духу:       — Я увидел Силко во сне.

***

      Все начинается… честно говоря, трудно сказать когда. Силко всегда рядом, его отсутствие всегда вызывает раздражение. Где он ходит? Что он делает? Почему он там? Почему не здесь, с ним? Вандера с ранних лет грызет недовольство, что-то, что он привычно называет зависть. И чем больше проходит лет, тем чернее эта, так называемая, зависть. Силко недоговаривает, прячется, убегает. А потом возвращается, как ни в чем не бывало. Это странно. Если парни, к которым он сбегает, ему так нравятся, то зачем возвращаться? Если же Вандер ему почему-то нужен, то зачем уходить?       «Он боится», — говорит однажды Фелиция. Она часто разговаривает на щекотливые темы с ними обоими — но только когда они порознь. Когда они втроем (или вчетвером), о серьезных разговорах можно забыть. Филь единственная, кто заставляет их всех смеяться. «Он боится, — твердит она в один из вечеров, пока пережидает пьянку отчима у Вандера в квартире. — Он привязан к тебе, и это пугает его. Он считает, что это лишает его воли. Он не хочет брать на себя ответственность». У него их и так слишком много: сестры, мачеха, мами, даже отец. Силко не хочет, чтобы Вандер стал частью этой цепочки. Силко надеется, что сможет держать его на расстоянии. Остаться одиноким, продолжая быть частью команды.       «Но это ерунда! — восклицает Вандер. — Этого не может быть!»       «Разумеется, — пожимает плечами Фелиция. — Этого уже нет. Вспомни, как он обижается, если мы не берем его с собой на крупное дело. И с какой опаской рассказывает о своих делах. Он ждет и боится, что его прогонят».       «Бред, — рычит Вандер и хмурится, когда Филь кивает. — Почему ты ему об этом не скажешь?»       «Потому что он маленький и недоверчивый, — с материнской нежностью говорит Филь. — А еще страшно упрямый. Это, с одной стороны, хорошо: будь он другим, не выжил бы. Но, с другой, это плохо. С ним тяжело говорить — он перевернет твои слова, переделает, придумает миллион разных смыслов. Его трудно переубедить».       «Что же делать?» — помолчав, тихо выдыхает Вандер.       «Делай все, чтобы он поверил — тебе можно доверять, — говорит Филь, сжимая его руку. — Ты уже это делаешь. Ты мог его прогнать, когда он сбежал в первый раз. Но ты не стал. Я могла один раз прийти к его мачехе и больше не возвращаться. Но я вернулась. Он понимает это. Он это ценит. Наберись терпения, дворняга. Мы еще воспитаем твоего хозяина».       За последнюю фразу Вандер защекотал ее до икоты, но совет принял. Терпение, святое, ангельское терпение — вот, что нужно для «воспитания» Силко. Откуда бы ему взяться у такого, как Вандер, конечно… Но он старается его найти, а Фелиция становится ему в этом примером и помощником. «Не смотри на него, как на человека, — пылко говорит она после одной из ссор. — Смотри, как на… что-то дикое, природное. Ты же не кидаешься камнем в канарейку, когда она будит тебя в перерыве между сменами?» Нет, хотя очень хочется. Но он не Пейт, ему жалко. И Силко — тоже, в самом начале. Ему жалко хилого, взъерошенного заморыша. Как за такого не вступиться?       Но под пластом хилости скрыты целые залежи уверенности с прожилками ума и озорства. Годы идут, Силко мужает (весьма незаметно из-за своей комплекции), и простые насмешки и буйство превращаются в нечто, что доктор Дигестра называет «остроумие» и «характер». Может, это из-за того, что Сил продолжает обучение, тогда как Вандер, освоив базу, выходит на полный рабочий день? Филь какое-то время пытается учиться дальше, но в конце концов сдается. Она рассказывает, что Доктор полностью отказался от прикладных предметов. Силко читает классиков Ноксии и Демассии, изучает трактаты о законах времен первых империй, заучивает целые куски выступлений древнейших философов с непроизносимыми именами, разучивает правила этикета Верхнего и Нижнего города. «Профессор, — так называет Дигестру Филь, — хочет, чтобы он выучился всему, как пилти из Академии. Он уверен, Силко справится». Это завораживает Вандера. Если раньше страсть друга к чтению вызывала у него улыбку, то теперь он трепещет, когда Сил запускает длинный нос в очередной пухлый том. Каждый из них кажется ему окном в другой мир, почти магическим предметом. «Силко внук ведьмы, — думает Вандер. — У него магия в крови, поэтому ему так легко». Впрочем, так ли легко? После экзаменов Сил отсыпается так, как будто неделю проработал в забое. Но Доктор и отец Вандера довольны, а семья Силко в восторге.       Что уж говорить о нем самом.       «Систематическое угнетение, можно твердо сказать, повседневная часть нашего нынешнего существования, — рассказывает Силко на обеденном перерыве между сменами. — Жители Пилтовера, будучи обладателями большей части материальных благ, используют наше пассивное положение против нас самих. Молчание одного служит, в их риторике, примером для всех остальных. Они готовы даже потратить некоторую часть своего благосостояние на поддержку такого «молчуна», в уверенности, что это позволит им продолжить контролировать всех остальных. Намеренно растя подневольное стадо, они путем мягкой силы лишают нас наших прав, наших привилегий, нашего будущего. Это старо, как мир. Философ Герция говорил…»       Его голос чист, его слова просты. Все чаще, когда он начинает вещать, воцаряется тишина. Некоторые из парней, кто поглупее или, наоборот, поумнее, пытаются дополнять, поддакивать или даже возражать. Но волшебство! Силко уже знает их аргументы и может точно сказать, откуда они их взяли и почему «их применение в данной дискуссии некорректно». Силу едва исполнилось пятнадцать, и ему не могут возразить бородатые пятидесятилетние мужики. Вандер вне себя. Друг такой уверенный, спокойный, в меру надменный, но при этом вежливый и даже игривый, что им нельзя не любоваться… ведь так? Эта готовность смотреть, смотреть и смотреть, как он откидывает волосы со лба, как выпрямляет спину, как поджимает губы, как щурится или скалится это ведь все… только из-за его ума. Верно?..       Голова идет кругом. Вандер вспоминает, как однажды они попали в серьезный переплет. Все началось с пилти. «Всегда все начинается с пилти!» — шипит Силко. Один из легавых связался с девчонкой Сокки. Сокка, его старая любовница, вызвала провинившегося на разговор. До сих пор неизвестно, что произошло: то ли Сокка решила разобраться с делом на корню, то ли легавый был в таком бешенстве, что не смог держать себя в руках. Но факт остается фактом — в начале рабочей смены, ранним утром, в старых апартаментах Закоулков было найдено тело престарелой жительницы Зауна, владелицы крупного борделя в Доках, с четырьмя пулевыми ранениями. При ней обнаружили окровавленный нож. Труп легавого с распоротым горлом отыскался в канаве, чуть ниже по улице. С ним был разряженный пистолет. Ссора двух любовников — дешевая драма. Дело могли бы замять, но пилти оказался из семьи с влиятельными друзьями. Родители жаждали найти «виновного» — и они его нашли. Флигер был знакомым Вандера, другом детства Бензо, Филь знала его кузена, а с его дядей мистер Спар имел старые денежные дела — именно он советовал Силко самые простые, надежные и плюс-минус прибыльные «доставки». Флигер был заносчивым, наглым, но веселым и хватким парнем со смазливым лицом и кудрявой короной золотисто-рыжих волос. Девчонки его обожали. Мать его боготворила, единственное счастье, кормильца в семье. В ночь нападения его угораздило надраться в соседнем от жилища Сокки баре и вывалиться неподалеку от места, где нашли труп легавого. Его видели головорезы покойной маман, парочка попрошаек и один из сослуживцев убитого. Его отпечатки пальцев обнаружились на рукоятке пистолета. Суд был быстрым, следствие коротким. В «Тихом омуте» Флигер в первую же неделю нарвался на заточку и ушел на дно Пилта. Через месяц за ним последовала убитая горем мать, повесившись на ручке двери в захудалой квартирке Доков.       Спар с «товарищами» распустил петлю на ее шее и уложил ее в прохудившуюся лодку, затянутую черной парусиной. Силко с парнями из Ям и Вандером с командой закидали тухлыми яйцами, гнилыми овощами и бомбами с дерьмом и иголками один из постов легавых в Закоулках. Их едва не поймали: Силко прострелили ногу. Хорошо, пуля прошла навылет, не задев ничего важного. Вандер целый квартал бежал, перекинув тяжело дышащего друга через плечо. Он так взмок, что на следующий день свалился с простудой: они весь вечер просидели у моря, недалеко от пещеры мами — узнав обо всем, она пообещала «отвадить» миротворцев, если они вдруг придут. Они не пришли. Были только кроваво-красное закатное солнце, три бутылки неразбавленного вина и хромающий Силко, вопящий в высокое небо над их головами:       «Они считают, что мы — скот! Думают, что могут продавать нас, бить нас, убивать нас! Это ошибка! О-о, это страшная ошибка! Мы покажем зубы! Мы будем бороться! Я буду драться, и мне плевать, чем закончиться это драка! Стану калекой? Чудно — смогу продолжить борьбу! Умру? Еще лучше — буду причиной бороться для тех, кто останется! Я уже все придумал. У меня есть план. Мне только нужны…»       Тут он запнулся. Его слезящиеся от ветра и волнения глаза, такие яркие, темные сейчас, обратились к ним. Бензо тяжело сглотнул, Фелиция, вскинув голову, промолвила: «Все, что тебе нужно. Все, что ты захочешь». У Вандера пересохло горло. Кожа Силко золотилась в лучах заката, блестела кожаная куртка, черные густые волосы, которые Сил специально отращивал, выбились из пучка и развевались по ветру. Его плечи были развернуты, худой живот поджат, как у гончей перед прыжком, и он стоял прямо, как герой из сказаний, несмотря на больную ногу. От него пахло кровью, и этот запах перемешивался с морской солью, водорослями и холодным, свежим вечерним воздухом. Его лицо горит, его губы приоткрыты, его глаза полны слез… которые соскользнули по щекам, когда Вандер хрипло произнес:       «С тобой? До самого конца».       В этот вечер Силко обнял его так, что затрещала спина. А на следующую ночь, в бреду, в лихорадке, Вандеру приснился сон.

***

      — Ты не пришел на ужин, — хмуро говорит Силко.       Они в пещерке, в одном из недоделанных, давно заброшенных штреков. Шахта — гигантский лабиринт, в котором легко потеряться. Вандер сидит на узкой низкой кушетке, которая заменяет им кровать, и которую они с Силко и Филь затолкали сюда пару лет назад. На нем только пыльная рубашка и порванные рабочие штаны. Он не очень успешно штопает куртку. Поднимает голову и говорит:       — Не хочется.       Его подташнивает. Силко хмурится еще сильнее и заходит в пещерку, закрыв широкую дверь на засов. Новый — старый они втроем сломали. Точнее, ломал Вандер, Филь с Силко поддерживали. Сил садится на стул, достает пачку самокруток и протягивает Вандеру. Он мотает головой. Краем глаза замечает, как Силко на секунду замирает.       А потом чиркает спичкой.       — Все тихо, — негромко говорит Силко. — Легавые спустили дело на тормозах. Нам ничего не грозит.       — Хорошо, — бормочет Вандер, путаясь в нитке.       — Бригадир говорит, мы недовыполняем квоту, — фыркает Силко, выпуская дым. — Этим скотам все мало. Наверно, очередная свадьба или рождение наследника. Срочно нужен лишний барыш.       — Угу, — кивает Вандер.       — Ты сильно устал? — спрашивает Силко, помолчав.       — Да нет, — цокает Вандер.       Повисает пауза. Силко курит, Вандер борется с иголкой, она липнет к пальцам. Перед его глазами та ночь в старом баре, за старой, покосившейся стойкой, с внимательно слушающей Фелицией. Он смотрит ей в глаза и исповедуется:       «Мне снилась пещера мами. Не знаю, как ты видишь ее — ты все-таки девушка. Для меня она полна этого… воздуха. Такого густого, что ты задыхаешься. Такого теплого, что с тебя пот в три ручья. Он окружает, сжимает, стискивает. Я в ловушке. Я вижу очертания через полог, разделяющий зал и спальню. Я вижу длинные волосы, тонкие руки, гибкую талию. Я тяжело сглатываю и, дрожа, откидываю полог. Стены вокруг кровати черно-красные. Как будто шахтер вытер окровавленную руку о камень. Кровать мами та же. Вот только на ней не мами. На ней Силко. Он… — Хорошо, что Вандер пьян. Так легче. — Он голый. Я вижу его длинные ноги, тонкие руки. Свет фонаря на столе делает его кожу слегка красноватой. Его черные длинные волосы почти не отличишь от шелковых покрывал. Его глаза переливаются, как стекло на дне, когда волнуется море. Жар, аромат, сама атмосфера пещеры ласкают его, и он выгибается, словно в объятиях прилива. Я хочу коснуться его. Я подхожу к нему, склоняюсь над ним. Он вскидывается, смотрит мне прямо в глаза. Я вижу его лицо… и просыпаюсь. И у меня… ну…»       «Полдень», — слабо улыбается Фелиция. Вандер ожидает, что она будет смеяться, пошутит. Или даже испугается, поморщится от отвращения. Но Филь спокойно, немного грустно говорит:       «Я понимаю. Я тоже влюбилась. Он замечательный. И… мне тоже снятся сны. Такие, что приходится стирать белье. Так что… да, я понимаю тебя».       «Что мне делать? — выпаливает Вандер с невообразимым облегчением. Это признание объединяет их, делает близкими, как ничто другое: — Мы мужчины, Филь. Я знаю его с детства. Он доверяет мне. Это неправильно! Мне так… я так…»       Фелиция обнимает, целует его. И качает головой:       «Я не знаю, Ван. Мне нечего посоветовать. Ну, кроме очевидного. Ты знаешь».       «Терпение», — хмыкает Вандер.       Терпение, чтобы не напугать. Терпение, когда все-таки напугаешь. Вандер думал, надеялся, что это глупое видение. Но загвоздка в том, что сон — продолжение реальности. То, что днем заставляет его краснеть, ночью вызывает наслаждение. Силко больше не ребенок. Силко вырос. Силко прекрасен. И Вандеру из-за этого хочется пить, кричать и…       — Ты пьян? — резкий голос Силко вырывает его из пучины вины. — Или у тебя опять лихорадка? Ты весь красный.       — Нет, — бормочет Вандер.       Поднимает глаза — и замирает. Силко сидит. Просто сидит. Он уже много раз сидел. Закинув ногу на ногу, облокотившись на стол, подперев щеку рукой, с сигаретой в уголке рта, с блестящей челкой, падающей на лоб. Белый электрический фонарь, маленький украденный прожектор, висит за его спиной, и в его свете Силко превращается в угольно-черный силуэт из модных газет: гибкий, резкий, неотразимый. Вдруг Силко садится ровно, убирает ногу с ноги, вынимает сигарету изо рта, жмется, кряхтит, сглатывает.       И смеется:       — У меня лицо в саже? Или куртка в угле?       Вандер вздрагивает. Джанна. Как долго он?.. Он поспешно говорит (получается хрип):       — Нет-нет. Все нормально. Я з-задумался.       — О. Понятно, — говорит Силко.       Вместо привычного ехидного: «Тебе не идет». Силко зябко ежится, а потом встает и зачем-то рассказывает о делах Бригадира, прелые, скучные сплетни. Вандер ничего не понимает. Силко убирает волосы за ухо, закатывает рукава, переставляет кружки, проверяет воду в бочке, протирает стол обмоткой на руке — и водит пустыми, ничего не выражающими глазами по пещере. Наконец, Силко хватает тетрадку с полки и садится рядом, тыкая в нее пальцем. Схемы, таблицы, уравнения, выводы и всякое такое. Вандер сначала пытается слушать, но потом случайно смотрит на его лицо. Его щеки красные, рот слегка дрожит, и глаза все еще абсолютно пустые. Вандер касается его руки и зовет:       — Сил.       Силко моментально замолкает. Оглядывается. Его пустые глаза горят. Его рука теплая, слегка влажная. Вандер боится заговорить, боится оторвать взгляд. В памяти воскресает другая пещера, другая рука, другая спальня. Силко сидит перед ним, натянутый, как струна. Его отец прекрасный музыкант, у него ловкие пальцы, все время шершавые от гитары, виолончели, скрипки. Мистер Спар говорит… «Мистер Спар. Мой отец. Нет. Нет. Силко, он… Он боится!» Конечно, боится. После того, как он увидел, как ты на него смотришь! Вандер отворачивается к своей порванной куртке и бормочет первое, что пришло на ум:       — И как это нам поможет?       Он ждет сиюсекундного ответа, но Силко не отвечает. Ни через секунду, ни через минуту, ни через пять минут. С громко стучащим сердцем Вандер робко оборачивается. Силко смотрит в раскрытую тетрадь — глаза бегают по всей странице. Руки дрожат. Губы плотно сжаты. «Хочу», — бессознательно думает Вандер. У него кружится голова. Снова этот чарующий аромат, снова эта духота, от которой нечем дышать, снова это видение, от которого внутри разливается мучительно-сладкий жар. «Пускай он остудит меня», — решает Вандер. Силко самый умный из них всех. Пускай он сделает то, что должно.       Воткнув иголку в куртку, Вандер откладывает ее в сторону. Забрав тетрадку с коленей Силко, Вандер кидает ее на стол. Тяжело сглотнув, Вандер обнимает Силко одной рукой и неловко находит его губы. Они сухие, потрескавшиеся, но теплые, нежные. Худая, гибкая, костистая фигура в его объятиях дышит юностью, ранней зрелостью. Его волосы пахнут табаком, пылью и щелочным мылом.       Силко упирается кулаками ему в грудь. Вандер тут же отстраняется. Внутри все опадает, когда он видит бледное лицо и широко распахнутые глаза. Но он не отпускает. Он не может отпустить. Не может отказаться от этого. Сам — ни за что. «Ударь меня. Плюнь в меня. Накричи».       Силко судорожно переводит дыхание. Его бьет дрожь. Он облизывает губы, несколько раз моргает, приоткрывает рот. А потом разжимает кулаки и целует его в ответ.