Ошибка и Случай

      Вандер заболевает. Заболевает вся его бригада, двенадцать здоровых мужиков, к которым он по старой памяти заглянул в забой. Это происходит через несколько месяцев после злополучной ночи на Арене. К тому моменту Гончая Подземелий успевает восстановить подмоченную репутацию и обзавестись живописным шрамом на всю спину. Несколько тонких царапин, ничего серьезного. Когда он встречался с друзьями в шахте, от них уже отставала корка.       На следующий день они покраснели, еще через три — потекли, а через неделю рана воспалилась. Впрочем, это меньшее из зол: Вандер слег с горячкой. Его бьет крупная дрожь, с него рекой течет пот, лицо красное с легким синюшным оттенком. А еще он надрывно кашляет с чудовищным хрипом, отхаркивая густую серовато-бежевую мокроту. Старый медик при шахтах быстро ставит диагноз: «серые легкие» (народное название болезни, медицинское не произносимо). Время от времени она появляется у всех шахтеров. Иногда их выворачивает, иногда у них изо рта течет кровь. Как у Пейта Узла — парень уже несколько дней находится между жизнью и смертью. Силко наблюдает за его мучениями, судорожно сжимая горячую ладонь Вандера. Он пробирается в лазарет тайком — болезнь незаразна, но доктор Ирина настаивает на минимальном посещении: «Одному Подиддли известно, какую дрянь вы принесете в складках своего тряпья!» Силко не может иначе: Бензо, бледный, испуганный, сказал, что Вандеру стало хуже, что он зовет мать, отца, Фелицию. Зовет Силко. Вандер мечется по постели, то и дело вскрикивая: «Силко! Пташка!» Силко говорит: «Я здесь, щенок. Здесь», — и крепче сжимает его руку. Тогда Вандер забывается беспокойной дремой, но ненадолго. Силко вытирает пот с его лба и чувствует, что у него сердце вот-вот выпрыгнет из груди.       — Тебе нечего тут делать, — говорит Ирина, поймав его на обходе.       — У него бред, — хрипит Силко. — Это значит… Значит…       «Воспаление мозга. Третья стадия, граница». Ирина молчит, видимо, подбирает слова. Наконец, она медленно, тихо произносит:       — Он сильный парень. Шанс есть и, мне кажется, немалый.       — Когда кажется, молись, — выплевывает Силко.       Ирина бросает на него яростный взгляд, и он понимает, что ее гнев оправдан, но он не извиняется. Его трясет, как будто он сам болен, он мало спит, почти не ест, и все это, когда ему позарез нужны силы. «Бароны» из Тени начинают роптать — молодые сподвижники главаря, детишки его особо приближенных, пытаются вести собственные дела, попутно дерзя, а иногда прямо оскорбляя других главарей и впутываясь в сомнительные (с точки зрения бизнеса) авантюры. Иерархический строй дает трещину. Почти незаметную, но ощутимую. Силко из кожи вон лезет, чтобы упрочить союзы со Смичем, Марго, Кроссом и Ренни. Дело идет туго: Форум все еще силен, «барончики» побаиваются его клики и трясутся за свое дело. Однако на стороне Силко весь Заун — Закоулки, Ямы, Доки, даже кое-кто из Променада, а Тень варится в собственном соку — и сама же в нем утонет, если они сделают все правильно. Они, вместе. Силко разглядывает лицо своей Гончей и отчаянно твердит: «Ты не можешь так уйти. Не имеешь права!» Вместе с ним больного навещает Бензо и Доктор. Последний, осмотрев пациентов и поговорив с Ириной, твердо заявляет:       — Это не «серость».       — Как? — выпаливает Силко. — А что же?       — Что-то нехорошее, — хмуро тянет Дигестра. — Очень, очень нехорошее. Доктор Смоковски, — обращается он к Ирине, — на пару слов…       С этого дня в отделении лазарета при шахтах, куда доставили мужчин, был введен строжайший карантин. Не пускали даже родственников, что уже говорить про «близких друзей». Дюжина мужчин была отрезана от всего мира. Через пару недель двое из них умерло. Это известие принес Финн после одного из собраний.       — Кто? — сухо спрашивает Силко — и с трудом сдерживает облегченный вздох, когда слышит:       — Глег и Моргун. Говорят, они страшно мучились — лица почернели, как у ходунов.       — А, — «а Вандер?» — остальные?       — Идут на поправку, — говорит Финн, заглядывая в глаза. И улыбается: — Гончая Подземелий впереди всех. Уже сам встает с постели.       Встает и, если верить Доктору, ходит от нее до стены и обратно. Сколько бы Силко не упрашивал пустить его к нему (во всех формах), Дигестра неумолим. Он раздраженно рявкает:       — Это не «серость», а другая болезнь. Вероятно, заразная, одной Бездне известно, насколько. Ты был дома? Навещал Фелицию?       — Нет, — сглотнув, говорит Силко.       — Хорошо, — выдыхает Дигестра, смягчившись. — Девочки вне опасности. Пока. Денься куда-нибудь на время. Загляни в этот свой бар, паб или что там у вас. Мы присмотрим за твоим Псом.       В «Капле» быстро находится работа: нужно перебрать скопившийся бардак. Бар открылся не так давно и все еще немного напоминает заброшенную контору. Силко роется в кучах вещей, новых и старых. Первые они переберут вместе с Вандером, вторые отданы в его полное распоряжение. Это ветхие драпировки, выцветшие картины в пыльных рамках, поблекшая и поцарапанная посуда, куча пожелтевших слипшихся бумаг, откровенный мусор, который прежний хозяин не успел или не хотел выкинуть. Случайно Силко находит шкатулку с бархатной подкладкой, в ее глубине лежит старомодный пистолет, отрез парчовой ткани, три засохших мерцающих цветка и вьющийся черный локон. Силко тут же захлопывает ее и, обернув в кусок драпировки, кладет на верхнюю полку к новым вещам. Ему не по себе. Он только теперь осознает в полной мере, что роется в чужом прошлом. Каждая вещь, которую он с легкой руки отправляет в мешки для продажи, из тех далеких времен, когда их с Вандером матери были живы, а отцы не разочаровали сыновей. Силко натыкается на записную книжку, исписанную простым красивым подчерком, и эта находка ставит его в тупик — дядька Вандера, оказывается, был не чужд бухгалтерии, в его подробных расчетах отдельным пунктом стоит «семейное вспомоществование». Если это правда, дядя Варрик кормил своих сестер и брата до самой смерти. «Сердобольный головорез», — хмыкает про себя Силко.       Непонятно почему, но у него щемит сердце. Ему тоскливо, и когда он смотрит на все разобранное и распределенное барахло, ком подкатывает к горлу. Это неприятное чувство Силко пытается прогнать глотком вина. Но становится хуже: теперь слегка кружится голова, мир теряет четкость. Он проверяет свой пульс и симптомы: боль в горле, озноб, жар. Пока ничего, он здоров — а Вандер болен. «Что, если он умрет? — внезапно думает Силко. — Что, если я останусь один?» Этот мысленный эксперимент жуткий и волнительный. Силко проводил его не раз — что, если никого не останется? Что, если все его друзья и любовник исчезнут? «Я справлюсь, — говорит он себе. — У меня хватит на это сил». Но ему все равно не по себе. Это… неправильно. Так не должно быть, не может быть. Он этого не допустит. Постарается.       Отряхнувшись от пыли и размышлений, Силко поднимается в бар, чтобы еще выпить. Пока он наливает вино в кружку, в дверь стучат. Посыльный, сегодня должны привезти соленые закуски. Силко громко говорит:       — Войдите!       И давится воздухом, когда в бар входит отец. Шаркая и покачиваясь, он доходит до стойки и ставит на нее тяжеленный ящик. «Как он его дотащил», — изумляется Силко, глядя на пунцовый нос и красные глаза. Нахмурившись, он цедит:       — Это все?       — Остальное задержалось, — мягко улыбается отец — он вечно улыбается. — Как дела, брат? Я слышал насчет Вандера. Соболезную.       — Он еще жив! — рявкает Силко и добавляет сурово: — Как ты дошел?       — Я полжизни пьянствую, милый. Кой-чему выучился, — фыркает отец и указывает на откупоренную бутылку. — Плеснешь горемычному?       — Ни за что, — отрезает Силко, пряча бутылку под стойку. — Ничего не смей брать.       — Как прикажет хозяин, — кивает отец и, почесывая подбородок, говорит: — Давно ты тут. Ел?       — Не твое дело, — рычит Силко, проглядывая закуски — все на месте. Как иначе: отец отменный контрабандист. — Это все? Можешь идти.       — Не мое, не мое, — словно не услышав, бормочет отец и, вздохнув, неуклюже перемахивает через стойку. — Садись, сейчас сварганю.       — Ничего там не трогай! — возмущается Силко. — Слышишь? Не смей…       — Так пошли со мной. Проконтролируешь, — ухмыляется отец, кося лукавым глазом. — Заодно посуду достанешь.       Силко рвется возражать, но его живот вдруг громко урчит. Отец хохочет, Силко краснеет — и ведет его на кухню: небольшое, плохо проветриваемое помещение с массивной печью, несколькими подвесными шкафами и тумбами, а также длинным хлипким столом с расцарапанными стульями. Ничего лишнего, все утилитарное. Отец быстро здесь осваивается, и когда заканчивает стряпать, весь потный насквозь, весело отдувается и говорит:       — Так вот какова работка в преисподней.       Силко молча подставляет тарелки под сытное жаркое, которое «сварганил» отец: немного мяса, немного овощей, много приправ. Еда не первой свежести, но все равно вкусно. Отец прекрасно готовит. Они едят в баре, молча, не глядя друг на друга. Силко внутри весь кипит. Отец, доев, щелкает языком и, улыбнувшись — опять! — спрашивает:       — Вода-то у вас есть?       — Сок под стойкой, — бросает Силко. — Красная бутылка.       — Даже две, — хмыкает отец и протягивает ему одну. Замечает, помолчав: — Ты бледноват. Не выспался?       Силко морщится и качает головой. Он смотрит на выход, потом на часы на стенке бара и на вход в подвал. Отец замечает:       — Вандер крепкий. Все образуется.       — Разумеется, — отмахивается Силко.       — Вейнс тоже был молоток, — продолжает отец. — У них это семейное. Когда я был помоложе, его дядька…       — Зачем ты пришел? — резко спрашивает Силко.       «Ящик мог принести дядя Арли». Отец странно поглядывает на него воспаленными глазами. Легкая полуулыбка не сходит с дубленого лица. Он негромко говорит:       — Повидаться с сыном. У него горе.       — Твой сын справится один, — твердо говорит Силко. — Как всегда.       — Да, — роняет отец. — Он сильный малый.       «Уже не малый», — с комом в горле думает Силко и достает из-под бара вместо вина виски. Он на месте Вандера, отец на месте завсегдатая. Силко берет кружку и демонстративно наливает до краев, ставит бутылку на стол подальше от отца, а потом пьет большими глотками.       И давится. Пока он силится откашляться, отец монотонно говорит:       — Я просил море за парней. Просил за Вандера. Просил твою мать заворожить ветер на добрую погоду. Неделю назад она пришла ко мне и сказала, что смогла упросить Хозяина Морей на десять душ. Не солгала.       — Чушь! — зло выпаливает Силко.       — Сон, — пожимает плечами отец. — Чего только не бывает в жизни. Ты когда домой?       — Я могу быть заразным… как и ты. Теперь, — медленно говорит Силко — и взрывается: — Почему ты такой безответственный? Почему от тебя вечно проблемы? Какого черта ты пришел? Тебе делать нечего? Мог хотя бы попытаться найти работу! Что-нибудь, кроме твоего… дела. Один я кормлю сестер с Дейзи, один я думаю о них и о нашем… Чего ты улыбаешься?!       — Любуюсь, — улыбается отец, подперев щеку рукой. — Вылитый мамка.       Это обжигает сильнее виски. Силко, пряча глаза, убирает тарелки и несет их в кухню. Набирает воды, сыпет соды и кидает туда посуду, чуть не разбив. У него все ноет внутри. Он надеется, что отец уйдет, пока он моет посуду. Но нет — сидит на месте, поигрывая бутылкой с соком. «Убирайся», — вертится на языке, но Силко не может это произнести. Не может открыть рот — у него губы дрожат.       — Слушай, насчет Форума, — как ни в чем не бывало говорит отец. — Ты хорошо придумал. Доброе дело. Этот фурункул — парша всего города. Выжечь его надо, спасти нас всех. Ты только береги себя. И всех, кто с тобой. Не стоит это дело семьи. Не стоит жертв. Обожди, если что.       — Это вы привыкли ждать, — рычит Силко со слезами бешенства на глазах. — Вы только это умеете. Терпеть и надеяться. Вы даже не пытаетесь бунтовать!       — Бунт утомляет, — зевает отец. — И опьяняет как водка. В чем смысл, если после него так же будет, если не хуже? Добрый подарок лучше доброго ножа. Даже врагу приятна твоя улыбка.       «Именно поэтому Пилтовер закрутил гайки настолько, что жизнь в Зауне стала невыносимой. Из-за вас, из-за вашей пассивности. Вашего подобострастия». Силко хочет сказать все это отцу, но его душат рыдания. Его душит бессильный гнев. Когда они остаются одни, у него всегда так. Судорожно выдохнув, он шепчет:       — Убирайся.       — Тут вроде негрязно, — с улыбкой замечает отец.       — Оставь меня, — громче шепчет Силко. — Я хочу побыть один.       — А я хочу побыть с тобой, — мягко, но твердо заявляет отец. — У твоей матери сегодня помин. Двадцать лет. Вся твоя жизнь, считай…       Отец какое-то время молчит. Силко не может смотреть на него. Ему хочется подтянуть ноги к груди и уткнуться носом в колени. Часы громко тикают на стене. Отец хрипло вздыхает и тихо говорит:       — Что толку от Форума? Что толку от Пилтовера? Она не воскреснет.       — Она бы хотела… — тонко начинает Силко.       — Ничего она не хотела, — рявкает отец, и Силко вздрагивает. — Она за горизонт хотела — и прочь от этого города. К черту Пилт, к черту Заун. Надо было так сделать, — тоскливо стонет он. — Бежать, бежать не оглядываясь.       Отец выхватывает у него бутылку виски и пьет из горла. Пьет легко, как воду.       — Город-гниль, — выплевывает он вместе со слюной. — Город-болото. Что за него бороться? Сжечь его и дело с концом.       Отец хочет было отпить, но замечает, что Силко потряхивает, и протягивает ему бутылку. Силко берет. Пьет. Отец неправ, он рассуждает, как нерей, а нереи не понимают, что такое жить в государстве. Что такое быть гражданином. Силко считает себя гражданином, но иногда, очень редко, ему хочется побыть нереем. Хочется сказать, пускай про себя: «Сжечь — и дело с концом». Отец салютует бутылкой:       — За матушку, сынок.       — За матушку, — хрипло говорит Силко.       «За мир, который она не увидит, но который я сотворю. Из него не захочется сбежать». На следующее утро после этой беседы в Силко выпускают несколько пуль — прямо на улице, посреди толпы. Тем же вечером на Арену вламываются легавые: Фиц с Фанцом отправляются в «Тихий омут», как и часть шестерок теневых главарей. Ренни жалуется на подозрительных типов около своих аптек. Смич залегает на дно, Кросс «на время» отправляется в пилтоверское имение к племяннику. Марго нанимает целую группу охранников. Конфликт переходит в «горячую» фазу всего за месяц. Вандер все еще в лазарете, но уже на ногах и рвется в бой. Силко пишет Фелиции письмо, требуя не связываться ни с ним, ни с Вандером. Коннол отсылает ее и детей к Лавочнику, а сам обещает «всячески содействовать». Предчувствие катастрофы охватывает весь Заун, как пожар.       Как вдруг в один из пасмурных ветреных дней на город опускается тень. Первый дом, второй, третий — одни и те же симптомы: боль в горле, кашель, жар, носовое и горловое кровотечение, лихорадка, синий цвет лица. В первый день больных была дюжина, на второй три десятка, через неделю полсотни. «Ardens, поветрие, — глухо хмыкает доктор Дигестра, проглядывая списки первых умерших. — Привет из прошлого».