Scarlet Hunger

Салон отцовской машины словно затягивал душную, невидимую удавку вокруг шеи. Горячий, спертый воздух, смешанный с запахом старой обивки и еловым автопарфюмом, давил на грудь. Оля, что проснулась раньше Антона, возбужденно спрашивала у отца о новой школе, в то время, как Антон был близок к тому, чтобы закричать или заплакать. Внутри всё капканом сжималось от нервов и беспокойства. Но сильнее всего хотелось, чтобы его просто вырвало этой чистой, неприятной тревогой, чтобы она покинула его тело навсегда, позволив сделать хоть несколько спасательных вздохов. Петров откинулся на сиденье и изо всех сил попытался немного успокоить учащенное дыхание, которое уже начало переходить в легкий, но опасный гипервентиляционный свист. Он перебирал собственные пальцы, стискивая их до побеления костяшек, пытаясь хоть как-то успокоиться, кусал собственные губы. Это были его маленькие, отчаянные ритуалы, отработанные месяцами терапии в приступах тревожности. Месяц. Антон месяц доказывал себе, врачу и родителям, что справится сам. Сейчас эта напускная уверенность в самостоятельности своих действий и решений казалась безумием. В животе, время от времени, создавалось ощущение пустоты, будто все органы упали куда-то вниз, а затем с удвоенной силой крутились как в стиральной машинке. Вдобавок к возникающей панике, на краю сознания появилось лёгкое головокружение, знакомое по первым неделям отмены. Просто машина. Просто новая школа. Ты в безопасности. — Пап, а учительница хорошая? — в очередной раз воскликнула Оля, наклонившись ближе к отцу. Антон выпустил длинный, дрожащий выдох и взглянул на сестру, как на спасательный круг. Он старался впитать исходящую от нее энергию беспечного спокойствия и уверенности, но всё было тщетно. Тревога приняла вид громадной стены, через которую не пробивался даже малейший лучик света. — Да, Оль. Наталья Сергеевна самая лучшая учительница, которая только может быть. — механически отвечал отец, стараясь держать своё внимание на дороге, которую знатно занесло снегом. — Оль, — голос, после продолжительного молчания, вышел достаточно хриплым, затертым. Оля тут же отозвалась, чуть не врезав Антону при резком повороте. — Ты чего такая радостная? — А как не быть, Антош! — её глаза загорелись пуще прежнего. Она схватила руку Антона и мягко сжала её своими ладошками. — Новый класс, новые ребята, новые друзья! — она немного помолчала, затем, приняв слишком серьезное выражение лица, копируя мимику матери, стала аккуратно поглаживать руку Петрова своими маленькими пальчиками, мягко приговаривая: —Всё будет хорошо, Тош. Тут не будет, как в Москве. Под ласковыми прикосновениями сестры, её теплым взглядом, который не осуждал, а только глубоко понимал, Антон слегка расслабился. Это ощущение – её маленькие, теплые ладони на его руке – было подобно помощи в последнюю секунду, которая сбивала пульс с панического бега, замедляя его до чего-то похожего на нормальное сердцебиение, когда нервная система по злому с ним шутила. Дыхание стало более ровным и глубоким, а сердце, которое ещё несколько секунд отбивало барабанную тираду по ребрам, перестало колотить молотом по ушам от волнения. Отец оторвал взгляд от дороги и взглянул на них через зеркало заднего вида, что-то бухтя под нос. — Не будь такой серьезной... — петров мягко улыбнулся, приглаживая свободной рукой выбившиеся прядки на голове сестры. — Ты на маму похожа. Сестра надула губы, готовая с секунды на секунду поколотить Антона за такое сравнение. Она уже протянула руку к его боку, как машина плавно остановилась, нарушая хрупкий островок идиллии, а отец повернулся к ним. — Приехали, — по-деловому произнёс он, после чего натянул Олину шапку, прикрывая уши. Антону захотелось взвыть и протестовать от негодования, как маленькому ребёнку. Это было слишком быстро. Ему нужно было ещё немного времени, чтобы собрать из осколков свое рассудительное и отстранённое "Я". Сердце снова забилось сильнее, набирая обороты, а во рту стало настолько сухо, что даже в пустыне Атакама больше влаги. Снова, снова это навязчивое чувство, как будто ледяной рукой сжимают горло. Антон идет по длинному, душному коридору, каждый шаг отзывается эхом в голове, заглушая все остальные звуки. Сердце бешено колотится в груди, словно загнанный зверь. В голове лишь одна мысль: Скорее бы домой, скрыться от всего этого, почувствовать себя в безопасности. Но предчувствие, липкое и неприятное, нашептывает: "Не сегодня". Впереди, за поворотом, за углом, уже поджидают они. Он чувствует их взгляд на себе, как будто они уже схватили его за ворот рубашки, вжали в холодную, шершавую стену. Гогот, грубый и насмешливый, бьёт по ушам, проникает в самое сознание. Антон пытается вдохнуть, но в горле пересохло, а поперек встал ком. Они будут толкать его, словно мяч, передавая друг другу. Каждое касание – это удар, каждая насмешка сильнее ножа в спину. Он попытается огрызнуться, ответить едким словом, надеясь хоть как-то защититься, и это не нравится никому: ни ему, ни его шайке. И тогда...тогда начнется самое страшное. Ноги, пинающие его, как будто он не человек, а просто кусок мусора. Вещи, летящие в сторону, рваная одежда, гнусные плевки, таскание за волосы по кафельному полу, вырванные страницы из любимого альбома, который он так бережно хранил. Мир вокруг рушится, превращаясь в хаос боли и унижения. А потом предстоит долгая, мучительная игра с матерью. Придумать хоть какую-то правдоподобную историю, чтобы скрыть правду. —Откуда ссадины? —Упал. —Почему одежда порвана? —Собаки напали. —Почему такой побитый и почему портфель раскурочен? —Ограбили. Да хоть что угодно, лишь бы не видеть в ее глазах разочарования, страха и жалости. И намазывать эти страшные гематомы, пытаясь унять физическую боль, но не в силах заглушить душевную… Нужно было взять одну. Всего одну таблетку, пока никто не видел… — Антон, ты слушаешь? — недовольно спросил отец, когда Антон второй раз не отозвался на его вопрос. — Олю после продленки заберешь. — Хорошо. — коротко ответил Антон, вынырнув из своих мыслей. Он медленно развернулся и, поколебавшись несколько секунд, цепляясь взглядом за знакомый рисунок на дверной обшивке, с большим усилием открыл дверь, не желая прощаться с теплом и безопасность, которую гарантировал замкнутый металлический кокон в виде машины. Морозный холод мгновенно ударил в лицо, больно щипая щёки, но внутренняя тревога была гораздо холоднее. Оля быстрым шагом обошла машину и встала в стороне от Антона. Она нервно перекатывалась с пятки на носок и оглядывалась кругом, словно старалась изучить какой-то сказочный мир. Антон постоял на месте, пригвожденный к земле резко возникшей слабостью в ногах. Неприятное чувство в желудке, по ощущениям, превращалось в комок липкой подступающей тошноты. Антон будто бы чувствовал своё сердце, то, как оно делает удар, требуя кислорода, циркулируя кровь по венам. Он уже даже не был уверен, это просто страх и волнение или уже подкрадывается полноценный приступ паники. — Антон, — тихо позвал отец из машины, после обратился к Оле. — Оленька, иди, Антон сейчас подойдёт. Оля недоверчиво покосилась на Петрова, её улыбка немного померкла, но, пожав плечами, она засеменила ко входу школы, мельком оглядывая ребят у ворот. Антон громко сглотнул, пытаясь хоть как-то вернуться в реальный мир. Он с выдохом повернулся к открытому окну машины и немного пригнулся. — Антон, — повторил отец. Он выглядел слегка взволнованным, а его глаза изучали лицо Петрова. — Если тебя снова начнут травить, то не терпи, как в прошлый раз. Будь мужиком – сразу давай сдачи, понял? Никто тебя больше не тронет. Антон устало, без всякой веры вздохнул. Всегда трогали, и здесь будут. Он бросил тихое :"Хорошо" – и выпрямился, отошёл от машины, стараясь поспевать за сестрой, которая была уже его единственной видимой целью. Краем глаза он уловил какую-то кучку старшеклассников, которые столпились у угла школы и неспеша курили, выпуская кольца дыма и иногда громко смеясь. Каждое резкое движение с их стороны для Антона казались предвестником надвигающейся угрозы. Школа, как оказалось, была не такой плохой, какой он себе представлял. На каникулах Антон, конечно, успел с лихвой насмотреться на красоту строения, когда они приносили подавать документы. Тогда, под заливающими солнце днями, она казалась в какой-то степени величественной, её тихие коридоры слегка убаюкивали своим спокойствием. Но сейчас, когда вокруг была темень и медленно падали снежинки, она даже показалась в каком-то смысле таинственной – тихой, загадочной, словно укутанной в своем покрывале. Конечно, не сравниться с его прошлой школой в Москве… Петров стиснул зубы и непроизвольно потряс головой, стоило ему только провести эту параллель. В памяти снова всплывали образы, звуки, запахи...словно кто-то вывернул наизнанку его душу, оставив обнаженным на обозрение все самые глубокие страхи и переживания, которые он старался держать глубоко под замком. Антон почувствовал, как к горлу подкатывает ком, а в уголках глаз неприятно щиплет от подступающих слёз. Хотелось положить большой и толстый на эту школу, убежать куда подальше, зарыться в кокон из пледа, чтобы никто не видел, никто не трогал. Он попытался взять себя в руки, глубоко вдохнув морозный воздух. Нужно забыть. Забыть всё, что связано с тем кошмаром. Вырвать из памяти, уничтожить, стереть до корня. Около самого входа он чуть было не поскользнулся на замерзшей луже, нелепо взмахнув руками в воздухе. Откуда-то сбоку послышалось мерзкое гоготание каких-то, как подумал Антон в этот момент, конченных дегенератов. Он, сжав в кармане куртки ладони в кулаки, поспешил нагнать сестру, силуэт которой стоял в проходе, терпеливо ожидая его. Сердце бешено колотилось, словно барабан, а внутренности сжимало от тревоги. — Тош, как думаешь, там ребята хорошие? — нерешительно спросила она, когда за спиной закрылась дверь, отрезая их от холода улицы. Антон, стараясь отвлечься от внутренней бури, был благодарен сестре, что она сказала хоть что-то. — Оль, ты же это уже несколько раз у папы спрашивала. — ответил Петров, уже принявшись переобуваться, и стараясь выглядеть достаточно спокойным. Сестра помолчала несколько секунд, переобулась следом, и стала растерянно озираться по сторонам. Её уверенность будто осталась там, на холодной улице за закрытой дверью. Она подошла ближе к Антону и слегка сжала рукав его куртки, когда он сам старался понять, куда им следует дальше двигаться. — Мало ли там какие-то кренделя страшные будут... — под нос пробубнила себе Оля, когда не нашлась с ответом на сказанное братом. Антон слегка прыснул, но этот смешок был скорее вызван напряжением, что раздирало его изнутри. Он чувствовал себя как на минном поле, где каждый неровный шаг мог привести к чему-то ужасному. — Не волнуйся, Оль, я уверен, что у тебя будут прекрасные одноклассники. — мягко сказал он, последовав за толпой каких-то школьников в, как показалось, гардероб. Повесив куртки, Антон заметил, что Оля стала нервничать ещё сильнее, её плечи слегка подрагивали а пальцы то и дело перебирали кончик косички. — Оль, — сестра быстро промычала в ответ, прижимаясь к Антону ещё сильнее. — Не волнуйся так, — он мягко погладил её по голове, пытаясь хоть немного успокоить сестру. — Пойдем твоё расписание найдём. Оля коротко выдохнула, немного расслабилась, улыбнулась и пролепетала:"Хорошо!". Антон, вспоминая планировку своей предыдущей школы, решил, что на первом этаже находятся только спортзал, столовая и мед кабинет, поэтому потащил Олю сразу на второй этаж, где он и увидел злосчастное расписание. Около него было пару ребят средних классов, чьи лица выражали неподдельное разочарование при виде расписания уроков на неделю. Антон медленно подошёл к доске, стараясь игнорировать сухость во рту и дрожащие пальцы. Он пробежался взглядом по классам и выцепил нужный ему пятый класс, заодно глянув на свой. И, то ли все школы проектируют по одному и тому же чертежу, то ли банальное совпадение, но средние классы учились на третьем этаже, точь-в-точь как в Московской школе. — У тебя на третьем класс, — тихо сказал он себе. — Пойдём. Они быстро поднялись на этаж выше, почти ни с кем не столкнувшись. К счастью, как и говорил отец, классная руководительница в классе Оли действительно была очень хорошей. Она ласково поприветствовала Олю, назвав по имени – видимо, запомнила её, когда та приходила забирать учебники. — Всё будет хорошо, — повторила она уже два раза, мягко поглаживая Олю по спине. — Не волнуйся, ребята у нас хорошие, а ты им точно понравишься! Мальчики глаз с тебя не сведут. — она хихикнула, заметив румянец на щеках Оли. — Я зайду за ней после продленки. — сказал Петров, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Хорошо, мы будем ждать. — от её доброжелательной и такой искренней улыбки даже у Антона что-то защемило глубоко внутри, а волнение отступило на второй план. Он быстро попрощался с сестрой, и с какой-то надеждой подумал, что и его класс окажется не таким уж и плохим. Возможно его даже никто не заметит, если он не будет особо высовываться. Петров спустился снова на второй этаж и быстро нашел нужный кабинет, но заходить пока не спешил. Тревога снова кусала его, накрывая с головой. Ладони предательски вспотели, дыхание сбилось, а в голове пульсировала лишь одна мысль: Просто класс. Просто люди. Просто не высовываться. Он уже протянул руку, как дверь распахнулась, больно ударяя прямо в нос. Антон сдавленно промычал, схватившись за ушибленное место. В глазах на секунду потемнело, в носу защипало от боли. Антон, стоило зрению проясниться, поднял взгляд на того, кто стал причиной его злоключения. — Бля, какого хуя, — мерзко промямлил парень, окинув Антона презрительным взглядом. — Очкарик, тебе эти лупы нахуя? В долбанафта играть? Стоило только детальнее рассмотреть парня перед собой, как надежды Антона мгновенно рухнули. В ушах неприятно зазвенело, в горле пересохло. Жалкие крупицы веры на спокойную жизнь, которые он так отчаянно пытался взрастить, в раз испарились, как мираж в пустыне. Таких людей, как этот, было полно в предыдущей школе, и их было много. Даже внешность казалась до боли в глазах знакомой: плотное телосложение, прокуренный и неприятный голос, который было противно слушать, желтоватые зубы и круглое лицо, обрамленное не сошедшими прыщами, которые заставили непроизвольно сморщиться. — Чё с кукурузником, чёт не устраивает? — выплюнул он, оскалившись и прожигая взглядом Антона. Боль в носу мгновенно померкла, уступив место возникающему страху. В прошлой школе Антон справлялся с такими типами, и знал, как с ними действовать, и в этой справиться. Такие люди обычно желают самоутвердиться за счёт других, показать, что они лучше и выше остальных. Главное – вести себя уверенно, не показывать слабостей. — А в тебе что-то устраивать должно? — голос звучал даже лучше, чем Петров надеялся. Он последний раз потёр переносицу, стараясь скрыть дрожь в руках, а затем попытался зайти в класс, но ему перекрыли вход. — Да пусти ты. — Хуя се, как мы разговариваем, — он зло ухмыльнулся, после чего посмотрел куда-то в сторону. Улыбка на его лице стала только шире. — Допиздишься, иди пока. — парень хитро сощурил глаза и, насколько позволяло его телосложение, быстро удалился в сторону лестницы. Антон глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Войдя в кабинет, он тут же почувствовал себя некомфортно, когда десяток глаз впились в него, изучая, как какой-то диковинный экспонат, выставленный на всеобщее обозрение. — Это десятый класс? — сухо спросил он, переведя свой взгляд на учительницу, которая безразлично сидела за столом и копалась в груде бумаг. Учительница нехотя подняла голову, поправила очки и бросила на Антона презрительный взгляд. — Ну десятый, — равнодушным тоном ответила она, и Антон почувствовал какое-то неприятное раздражение от такого безразличия. — Ты кто такой? — Новенький, — неуверенно пробормотал он, после чего кто-то на задних партах тихо хихикнул. — Посмотрите в списке – Петров. Учительница, цокнув языком и тяжело вздохнув, быстро глянула в список и утвердительно промычала. Она всем своим внешним видом демонстрировала, что появление нового ученика не вызвало у нее никаких положительных эмоций. — Ну да, иди на последнюю парту третьего ряда садись, — она без энтузиазма ткнула на место ручкой, а затем снова погрузилась в бумажную волокиту. Антон только тихо хмыкнул, стараясь скрыть нарастающее раздражение, и сделал несколько шагов в направлении указанного места, как его кто-то толкнул плечом, протискиваясь вперед. Петров уже хотел взвыть от того, как ему сегодня "везет", но в последний момент успел взять себя в руки. Быть незаметным=быть живым. Мысленно повторял он как мантру, пытаясь успокоиться. Он прошел к своему месту, и тут же перед его партой уселась та самая неприятная, жирная физиономия, хищно ухмыляясь ему. Антон стиснул зубы, сжал ткань брюк и, стараясь не обращать внимания на парня, словно тот был просто назойливой мухой в классе, бросил портфель на соседний стул и принялся доставать принадлежности. Звонок прозвенел буквально сразу же, как только Петров положил тетрадь на парту. Все в секунду, как по команде, оказались на своих местах, и учительница, встав из-за стола, принялась вычерчивать на доске дату и тему. Антон ощущал себя как килька в банке, запертая в тесном пространстве, нервозность давила на него с такой силой, что показалось, словно его физически сжимали стены кабинета. Он быстро переписал тему с доски, механически повторяя движения, но мысли метались в голове, как птицы в клетке. Закончив с написанием какого-то задания, он обратил внимание на бумажку, не заметив даже того, как та появилась на его парте, она словно материализовалась из воздуха. Антон быстро развернул ее. Показалось, что мысли вылетели из головы, а в горле возник неприятный, колючий ком, будто он проглотил букет шипастых роз. На обрывке бумаги, неровным, размашистым почерком было выведено: "После школы тебе пиздец, ушлёпок". Воздух в кабинете показался слишком горячим, раскаленным до такой степени, что при любом вдохе обжигал изнутри лёгкие, разливаясь по ним густым сиропом из страха и ярости, который лишал кислорода. Кровь превратилась в бурлящую лаву, стучала в висках тяжелыми, оглушительными ударами, которые перекрыли все звуки в классе: голоса, скрип мела о доску, шелест бумаги. Антон видел мир перед собой через красную, пульсирующую пелену. Пальцы, держащие бумажку, побелели от напряжения, сжимая огрызок бумаги с такой силой, что грозились разорвать его и забыть, сделать вид, что ничего не было. Антон хотел спокойствия. Нормальной жизни. Петров резко втянул воздух, но вдох получился коротким и неполным. Тело пронзила дрожь, словно он коснулся оголенного провода высокого напряжения. Но на лице застыла маска безразличия, скрывающая бурю внутри. Он изо всех сил старался перевести свой вектор внимания на что-то другое. Не смотреть. Не показывать слабости. Стать камнем. Пальцы, которые будто одеревенели за эти несколько секунд, постепенно разжались. Бумажка свалилась обратно на парту, но Антон накрыл ее своей рукой. Просто бумажка. Просто слова. Они ничего не значат, пока я не дам им значение. Антон лихорадочно, но внешне спокойно, свернул бумажку в тугой, крошечный жгут, вдавил ее в ладонь, чувствуя, как края неприятно царапают кожу, и незаметно опустил в карман рюкзака, оставляя смятый клочок там, где ему и место – в темноте и невнимании. Он заставил себя поднять взгляд на доску и, стараясь не прожигать взглядом спину напротив, сфокусировался на разборе предложения, которое ничего не значило, но требовало внимания. Просто дождаться конца уроков. Просто забрать Олю. Просто быстрее прийти домой. Просто закрыться. Антон чувствовал себя омерзительным трусом. Его мышцы были напряжены, готовые то ли к побегу, то ли к яростному отпору. Но его воля была парализована, закована по рукам и ногам собственным опытом и страхом. Часть внутри ненавидела себя за такое бездействие, за то, что он самостоятельно втаптывал свою гордость в грязь, а всё мужское в себе превращал в пыль. В Москве он уже пытался сопротивляться-огрызался, дрался, истекал кровью. И чем это закончилось? Ничем, кроме дополнительных шрамов на теле и, что хуже, на душе. Этого ада, этой постоянной бессмысленной боли, этого постоянного ожидания удара – всего этого хватило в Москве с лихвой. Антон не хочет терпеть этого снова, он не будет. Он ведь даже ничего не сделал этому парню, так за что тот уже хочет его избить? Что он такого сделал? Хотел войти в класс, но ему врезали дверью в нос. Ну простите, что его мина оказалась в такой неподходящий момент перед кабинетом. Так ещё и в ответ Антон получил не извинения, а грязь и оскорбления. Петров ничего не делал. Он был абсолютно невиновен. Внешность? Антон непроизвольно поправил свои очки. Эти «лупы», которые всегда выступали первым поводом для насмешек. Может дело в слишком белых волосах, из-за которых его называли недоделанным альбиносом или зелёные глаза, которые слишком сильно выделялись на бледном лице. Именно из-за этого? Он просто не вписывался в серую, прокуренную массу. Он слишком другой. Антон был живым, ходячим маяком для всего самого низкого и грязного. Его внешность, которой так восхищались некоторые девочки в прошлой школе, была его приговором, не удовлетворяющей стандарты? Или дело не в Антоне? Дело в них. Петров посмотрел в затылок парня спереди-широкому, массивному, как кусок гранита-и понимал, что для таких, как этот, причина не нужна. Антон был новым. Чужим. Слабым. И этого было достаточно. Он был объектом, на которого можно выплюнуть свою злобу, скуку и чувство собственного ничтожества. Он мне врезал дверью. Он на меня наорал. А я сижу и терплю. Почему я должен быть тем, кто боится? Почему я должен платить за его тупость и агрессию? Волна жгучей несправедливости прокатилась по телу, обжигая его с головы до ног. Эта несправедливость была тяжелее страха. Страх привычно заставлял бежать и прятаться, молча терпеть и забиваться в угол, но ненависть к этой гнилой системе справедливости требовала хотя бы внутреннего протеста. Антон чувствовал, как внутри него начинает закипать то, что он подавлял в Москве: неистовое, слепое желание дать отпор. Он уже не просто хотел выжить, он хотел доказать – этому уродливому парню, классу, прошлой школе и самому себе – что он не хилый очкарик, который может только посылать в ответ на избиения, над которым можно безнаказанно измываться. Он не вещь. Антон ощущал чистую, оглушающую ярость, которая горячим потоком разливалась по венам, почти физически: напряглись мышцы плеч и шеи, зачесались кулаки, с зудящим желанием ударить, раздробить что-то под костяшками. Он захотел драки. Хотел не просто победить, а уничтожить. Захотел схватить этого парня за воротник, вдавить его в парту до скрипа. А затем-насладиться моментом: увидеть в его глазах сначала тупое замешательство, а потом быстро нарастающую, мучительную боль. Это было иррационально, безумно, но до одури притягательно. Это был единственным способ для Антона очистить свою душу от этого унизительного клейма терпилы. Сейчас Антон видел не просто парня, а эпицентр всех своих страданий, всю агрессию мира, сконцентрированную в одном, отвратительном теле. Он сжал карандаш в руке так сильно, что острие впилось в кожу пальца, пробивая миниатюрную, почти незаметную ранку. Маленькая, острая боль сработала как шоковая терапия. Боль, которую он выбрал сам, была лучше, чем унижение, навязанное извне. Если драка неизбежна, то пусть будет. После школы, где Антон сможет, наконец, дать отпор. Это была не капитуляция, а стратегическое отступление. Осознание и понимание того, что драка неизбежна, парадоксально успокоило. Неопределенность была в разы хуже, чем четко прописанный смертный приговор. Гнев Антон не подавил, но он его законсервировал. Закрыл в герметичной капсуле в самом центре груди. Он будет гореть там, поддерживая в нём напряжение, но ни единая искорка не прорвется наружу. Антон перестал видеть затылок своего мучителя. Он заставил себя сфокусироваться на мелком, неразборчивом тексте учебника. Петров изо всех сил пытался вникнуть в суть задания, напрягая память, чтобы вытащить из себя знания, перекрывая шум адреналина в ушах. Скрип собственного карандаша по бумаге был единственным звуком, который он позволял себе сейчас слышать. Время тянулось мучительно долго, но теперь оно было на его стороне. Антон не просто ждал звонка – он готовился. Каждая секунда, проведённая за партой, была его небольшим вкладом в ментальную подготовку к неизбежной стычке после уроков. Звонок на перемену прозвучал резко. Антон почувствовал, как мышцы напряглись, готовые в бегству. Он осторожно закрыл тетрадку и сдвинул учебник к краю парты. Никакой спешки. Никакой паники. Класс по щелчку ожил. Вокруг него зашумели, заскрежетали стулья, но Антон старался абстрагироваться от всего бурлящего водоворота. Он закрыл глаза, всего на пять драгоценных секунд, позволяя себе провалиться во внутреннюю темноту. Дышать. Четыре секунды вдох. Четыре секунды выдох. Антон пытался следовать инструкциям бывшего психотерапевта, когда нужно было привести сознание в норму и «обнулить». Он старался ощутить холод твёрдой поверхности парты под кончиками пальцев. Петров целенаправленно игнорировал ощущение жара на себе от того, что кто-то из класса снова рассматривает его. Цель: обмануть свою лимбическую систему. Убедить мозг, что никакой угрозы нет, потому что он не бежит. Антон открыл глаза как раз в тот момент, когда его периферическое зрение уловило мягкое, не агрессивное движение. Силуэт был тонкий, невысокий, и лишенный той опасной ауры, которая исходила от парня спереди. Он едва успел проанализировать ситуацию, как у его парты возникла фигура. — Привет, — ее голос был неожиданно мягким, почти мелодичным, приятным для уха до боли, успокаивающим, словно колыбель. От этого простого слова его внутренняя стена дала трещину. Лимбическая система, которую Антон старался обмануть, вздрогнула от резкого переключения с режима «бей или беги» на режим «что?». — Эм...привет, — собственный голос был хриплым, словно из горла резко вытащили пробку, и звучал чуждо даже самому себе. Девушка слегка улыбнулась, из-за чего Антон почувствовал прилив крови к лицу-не от какой-то злости, а от смущения. Его поймали в такой постыдный и даже интимный момент, но ему улыбались без насмешки, а очень аккуратно и мягко. — Я Полина, будем знакомы. — она протянула руку. Антон замешкался на секунду. Прикосновение-это уязвимость. Для него пожать руку кому-то отсюда-это признать, что он здесь. Но немного поколебавшись, Антон вытянул свою руку и коротко, неуверенно пожал ее. — Антон, — с усилием выдавил он, подмечая невероятную, шелковую мягкость кожи руки Полины. Присутствие Полины вообще не соответствовало сатанинской атмосфере этого места, что казалось галлюцинацией. Его глаза зацепились за детали, пытаясь найти в ней изъян, подвох, который объяснил бы ее место в этом мире. Но несовершенств не было. Девушка была воплощением гармонии. Первым делом Антон обратил внимание на ее волосы, абсолютно черные, ниспадали блестящими волнами – не просто темные, а угольные, поглощающие свет. Каждый локон был самостоятельным, безупречно расположенным штрихом. Они волнами падали вокруг стройной, безупречной фигуры. Её глаза были самой сложной частью. Это был тот самый цвет, которые художники ищут годами, смешивая ультрамарин с каплей белин, чтобы добиться эффекта живого, мерцающего неба. Даже исходящий от нее аромат ежевики был не просто запахом. Это был идеальный цветовой аккорд, сенсорный контрапункт к серой, пыльной палитре школы. Если бы Антон рисовал Полину, ему не понадобились бы грязные цвета, смешанные тона. Только чистые, открытые оттенки: безупречный черный, сияющий белый и ослепительный голубой. Антон настолько погрузился в это внутреннее восхищение внешностью Полины, что даже не слышал, что та с ним разговаривает. Он просто продолжал смотреть на нее, запоминая каждую линию, каждую игру света в ее глазах. Полина, заметив, что ее не слушают, неловко опустила руку и слегка смутилась под его слишком интенсивным, изучающим взглядом. — Антон, ты меня слышишь? — она мягко пошевелилась, помахав перед лицом Петрова ладонью. Петров встрепенулся, словно на него вылили ушат ледяной воды. Стало немного стыдно за то, что он откровенно пялился на малознакомую девушку. — Да, да Полин, о чем ты говорила? — он прочистил горло, пытаясь сделать голос спокойным и твердым. — Не хочешь по коридору пройтись? Я могу тебе устроить экскурсию по школе. Оставаться для Антона здесь равносильно тому, что бы быть легкой добычей для парня спереди. Идти с Полиной-значит временно выйти из-под прицела и увидеть этот мир глазами этого внезапного, нежного идеала. — Да, давай, — он поднялся, чувствуя, как железный обруч напряжения на груди ослабевает. — Покажи мне, пожалуйста. На лице Полины расцвела мягкая, светлая улыбка, которая стала словно вспышкой света. — Отлично! Значит так, Антон, — она взяла на себя роль гида, увлекая из класса в коридор. — Ты сидишь на самом скучном этаже в мире. Пойдем, я покажу тебе спортивный блок-там, хотя бы, есть пространство, где можно дышать, и запертая дверь в бассейн. Антон поспешил за ее силуэтом, чувствуя на своей спине прожигающий, недобрый взгляд из глубины класса. Они двигались по коридору, лёгкая фигура Полины впереди скользила по затхлым плитам пола. Антон следовал за ней, концентрируясь на аромате ежевики и ее словах. Он вдыхал этот запах, пытаясь заполнить им лёгкие, выдавливая остатки горячего, удушающего воздуха из класса. Несмотря на присутствие Полины, которое было сродни обезболивающему, его тело оставалось каменным. Плечи были сгорблены, словно пытались укрыть голову от невидимого удара, а шея была напряжена до металлической твёрдости. Они подошли к лестнице, ведущей вниз, и Полина внезапно остановилась и обернулась. Ее движения были плавными, но резкая остановка нарушила ритм Антона, и он чуть не врезался в девушку. — Антон, — ее голос, мягкий и нежный, обрел твердость. Она аккуратно коснулась его руки. — Ты весь на нервах. Ты буквально дрожишь. Петров занервничал. Его мозг запаниковал. Соврать. Сказать, что проголодался. Сказать, что устал. Раскрыть свои слабости перед кем-либо было против всех правил выживания, выученных им в Москве. Антон стиснул зубы и опустил взгляд, пытаясь укрыться в тени своих ресниц. Он почувствовал себя жалким, маленьким мальчуганом, которого заставили признаться в испачканной одежде. Петров чувствовал, как тяжёлый липкий ком подкатывает к горлу. Он засомневался. Сказать правду, или снова надеть маску? Но давление идеальной, чистой доброты, исходящей от девушки, было сильнее, чем давление страха. По каким-то причинам Антон знал, что Полина была единственным человеком, которому он не хотел врать, чтобы не замарать ее чистый образ своей грязью. Он судорожно вздохнул, сделав это признание физическим усилием. — Эм...дело в том, — выдавил Антон, словно каждое слово весило тонну. Он замешкался, блуждая взглядом вдоль стен, затем резко вернул его обратно к глазам Полины, понимая, что недоверие к ней – самый большой риск. — Парень, который сидит впереди...Он врезал мне дверью и сразу же начал угрожать. Просто так. Петров выдавил из себя сбивчивое, но честное признание, и теперь замер, ожидая реакции девушки. Полина не стала тратить время на ненужные эмоции. Ее глаза на секунду сузились на мгновение, но быстро вернули ясность. Она покачала головой, тяжело выдохнула и двинулась дальше по лестнице. — Ах, это Семен Бабурин, — ее голос звучал устало, в нем не было страха, только глубокая, отстраненная неприязнь. Она процедила его имя так, словно говорила о грязи на подошве. — Глупый хулиган...он многим жизнь подпортил. Не стоит тратить на него даже секунды своего внимания, Антон. Она слегка погладила его по плечу, когда они поравнялись. Это прикосновение было неожиданно твёрдым, передавая Антону спокойную уверенность Полины. — Он ко всем лезет, потому что ему делать нечего, а собственный мозг не справляется даже с самыми простыми задачами. Он ищет реакцию, и ты должен ему ее давать. Это его единственный способ почувствовать себя значимым. Для Антона ее слова сработали как ментальный противогаз. Она обесценила его. Сбросила угрозу до уровня мелкой, назойливой мошки. Антон впервые за этот день почувствовал, что гнев уходит, сменяясь презрительной логикой. Он видел в словах Полины абсолютную правду: этот Бабурин был не чудовищем и не монстром, а жалким продуктом среды, который пытался возвыситься за счёт чужого страха. — Подожди, — он посмотрел на спину Полины впереди, которая резко остановилась и повернулась к нему. Возникшее удивление пересилило его настороженность — Ты сказала бассейн? Я никогда не видел школьного бассейна...в моей прошлой школе это даже в проекте не было. Полина улыбнулась, ее глаза заблестели от искренней гордости за свою школу. — Да, у нас очень старое здание, но спортивный блок тут один из лучших. — она начала загибать пальцы, сворачивая за угол в коридоре. — Бассейн есть, правда его часто закрывают на ремонт. И два спортзала. Они медленно проходили, стараясь не сталкиваться с потоком возбужденных учеников, которые торопились вперед и назад. Антон впервые обращал внимание на окружающую обстановки без острого чувства опасности. — Два спортзала? — он поднял бровь. — Это для чего? — Один большой, для командных игр и линеек, — Полина слегка пожала плечами. — А второй маленький, для гимнастики и отдельных секций. Ее ответы были четкими и простыми, без драматизма, действуя на Антона успокаивающе. Он почувствовал, как мелкие, мышечные спазмы в его шее немного ослабли. Нормальный диалог с Полиной был мостом к нормальной жизни, который Антон хотел построить. Им пришлось протискиваться мимо толп учеников, которые неслись к столовой или просто группировались. Петров инстинктивно напрягся, готовясь к толчкам и случайным ударам, но Полина двигалась удивительно умело. Она мягко обходила остальных, слегка придерживая Антона за рукав, направляя его сквозь человеческий лабиринт, сохраняя их личный пузырь уединения. — Всё, мы почти у цели, — уверенно сказала она, когда они миновали столовую и вышли в более просторный, но холодный коридор, ведущий к спортивному блоку. Антон чувствовал, как студёный воздух от спортзала касается его лица. Густой, химический запах дезинфектора и резины ударил в нос. Слева были двери спортзала, откуда доносился монотонный, мощный стук мяча. — Та-а-ак...вот, — они прошли ещё пару метров и остановились у синих, двойных дверей. — Вот он, главный спортзал. А с той стороны – запасной выход. Полина протянула руку, намереваясь открыть дверь, но внезапно замедлилась. Она задержала руку на тяжёлой ручке двери и напрягла слух, улавливая глухие удары и топот. — Хм, странно, — прошептала она, нахмурившись. — Обычно в это время зал должен быть почти пустым. Только технический персонал или одинокие баскетболисты. Она всё же решилась. Плавно толкнув дверь, она тихо приоткрыла проход и заглянула внутрь, жестом призвав Антона держаться позади, но из-за разницы в росте он всё же мог видеть, что происходит внутри. Антон резко оказался втянут в оглушительный мир спортзала. Яркий свет больно ударил по глазам, а гул был почти физическим. Как и сказала Полина – зал не был пустым. Но там занимались не баскетболом. Антон сначала заметил движение, идеальную механику тела. Стройное, но подкачанное телосложение, каждая мышца работала с отточенной, хищной эффективностью. Тёмные волосы, влажные от усилий, прилипли к вискам, и парень то и дело поправлял их, откидывая чёлку назад. Это было зрелище, достойное его внимания, движущаяся скульптура. Движения парня были стремительными, прерывистыми, как самые смелые штрихи в картине, которые делают ее только притягательнее. По ощущениям сердце забилось слегка быстрее, а по телу разлился приятный жар. Брови взлетели вверх, исчезая где-то в районе челки. Петров завороженно смотрел, погружаясь в чистое, эстетическое восхищение. Этот парень был полным антиподом грузного Бабурина, он был скоростью, точностью, силой. — Ого... — на выдохе прошептал он, впитывая виртуозную работу с мячом. Но по мере того, как он фиксировал детали, тонкий, едкий червь сомнений начал точить его спокойствие. Что-то в резких линиях спины, в быстром, агрессивном ведении мяча казалось пугающе знакомым. Парень, в пылу тренировки, резко развернулся, чтобы ударить по воротам. В этот короткий момент его лицо полностью открылось перед Антоном. Острые, хищные черты. И глаза: густые, болотистые, как трясина, в которых горел острый, безжалостный огонь. Пиздец. Восхищение мгновенно, без задержки превратилось в чистый, кристаллизованный ужас. Этот парень, хоть и не являлся тем самым уродом, мучившим Антона несколько лет в Москве, но был его полной, анатомической копией по духу и типу. Та же самая порода человека. Паника рванула вверх, пробивая его защитную оболочку. Холодный пот мгновенно выступил каплями на его лбу, а внутренняя дрожь переросла в судорожный, легкий тремор. Голова забилась резкими воспоминаниями: резкий удар, звонкий смех, вкус крови, едкий запах сигарет и унизительный страх. Дыхание захлебнулось, а легкие отказывались работать. Кислород превратился в едки газ, который грозился убить Антона раньше, чем это сделает кто-то другой. Парень не смотрел на них, даже не заметил при развороте, поглощенный мячом. Но Антон уже не видел в нем футболиста. В голове зазвучала тревожная сирена. Он видел тень из Москвы, воплощенную агрессию, которая нашла его здесь. Картинка перед глазами начала рябить, пока в какой-то момент не замерла, сменяясь более ужасными воспоминаниями. «Удар откуда-то со спины. Антон нелепо шатается, но стоит, опершись рукой о стену. — Да бля... — недовольно шипят сзади, от чего по коже пробегает табун мурашек. — Гандон, двигайся уже! Рявкнули почти в самое ухо, а затем грубый, сжимающий, как тиски, захват на воротнике куртки. Ненавистный запах какого-то паленого французского одеколона резал ноздри. — Пошли, я сказал. — голос был низким, прокуренным рычанием. Антон попытался упереться, но его тело было ничто против этой массы. Его буквально потащили, как нашкодившего щенка, ноги беспомощно скользили по обледенелому, неровному бетону за школой. Задний двор – место, где заканчивается закон и начинается ад. Его с силой швырнули в кирпичную стену. Удар. Собственное тело с глухим стуком врезалось в шершавую поверхность стены заднего двора. Голова мотнулась, а правый локоть принял на себя весь вес. Острая, пронзительная боль прошибла руку от плеча до пальцев. Антон сдавленно, коротко вскрикнул и скорчился, прижимая ушибленную руку к груди. Нестерпимая, пульсирующая боль вытеснила на мгновение даже страх. Парень встал перед ним, смотря сверху вниз и ухмыляясь. — Чё, больно? — выплюнул он, довольно оскалившись и приближаясь к самому лицу Антона. — Как баба орёшь, — он на секунду замолчал, вдумчивей всматриваясь в лицо Антона, когда у того сердце стучало где-то в горле, угрожая разорваться. — Или ты пидорас, который любит, чтоб его пожестче? Ощущение тотальной, грязной беспомощности затопило Антона. Он промолчал, хотя хотел выкинуть что-то язвительное. Слёзы, которые он не позволял себе пролить, жгли глаза. Он молча смотрел на парня, сжав губы в тонкую линию. Тот лишь неоднозначно фыркнул и выпрямился. Он спокойно достал пачку сигарет «Золотое Кольцо». Дешевые, едкие, которые не соответствовали его напыщенности и дорогому внешнему виду, но их название и вид пачки впечатались в память Антона намертво, словно выжгли себе укромный уголок на подкорке разума. Парень пару раз чиркнул зажигалкой и вальяжно прикурил. Дым был густым, разъедающим. Он медленно, с наслаждением выдохнул всё облако прямо в лицо Антона. Петров закашлял, отворачивая лицо. Слёзы выступили на глазах от дыма и унижения. — Денег...у нему нет! — прохрипел он, отчаянно пытаясь защитить свою последнюю границу. Парень растянулся в улыбке, полной омерзительного веселья, сделал шаг, нависая на Антоном как скала. В его глазах блеснул какой-то страшный, гнусный огонёк. — Ах, денег нету? — протянул он мерзким, вкрадчивым тоном. Он схватил Антона за лицо, вращая в разные стороны и смотрел оценивающим взглядом. — Тогда твой блядский рот заработает мне лавэ, язык у тебя хорошо функционирует… Он не договорил. Вместо этого отпустил лицо Петрова, и резко, одним быстрым движением схватил травмированную руку Антона, вырывая из-под его защиты, и закатил рукав до предплечья. Новая волна боли пронзила локоть. Парень спокойно сделал последнюю затяжку и поднес тлеющий кончик сигареты к коже на предплечье Антона. Шипение. Нестерпимая, острая боль, запах жженой плоти ударил в нос. Антон вскрикнул-громко, звук чистого, безумного страдания. Парень безмятежно надавил сигаретой, затушив ее о тонкую, бледную кожу, оставляя на ней круглый, черный след. Затем он брезгливо отшвырнул руку Антона. — Это тебе для мотивации. Чтобы не забыл. Завтра принесешь всё, или будет хуже. Унижение было полным, физическая боль была клеймом, навсегда соединившим его тело с этим моментом абсолютной беспомощности.» Полина быстро захлопнула дверь, глухой удар мяча сотряс дверь спортзала. — Антон! Ты чего? — ее голос был чистым и испуганным. Она положила обе руки ему на плечи, выдергивая его из воспоминаний и приводя в чувство физической реальности. Антона смотрел на нее, но видел сквозь. Болотные глаза сливались с жестоким взглядом из прошлого. В носу всё ещё стоял едкий запах сигарет «Золотое Кольцо». Антон по инерции потянулся к правому предплечью, слегка надавив на место ожога, но ничего не почувствовал. Антон заставил себя сфокусироваться на лице девушки-идеальной, нежной работе искусства, которая не имела никакого отношения к той гнили. Полина поглаживала плечи мягко, но настойчиво. Ее присутствие и тепло от прикосновений пробили ледяную корку воспоминаний. Ужас не исчез, но он отступил, сжавшись до тяжёлого, пульсирующего узла в животе. — Я... — голос Антона дрожал, слова застревали глубоко в горле и царапали изнутри. — Я в порядке. Он судорожно втянул воздух, наконец, заставляя лёгкие работать нормально. — Просто...просто не ел с самого утра, — он отвел взгляд, чтобы скрыть искорки безумия в глазах. — Стало немного дурно. Увидел столько людей...и у меня голова закружилась. Полина несколько секунд изучающе смотрела на него, ее брови были сведены в тревоге и волнении. Она не поверила. Она не могла поверить в такую не убедительную ложь. Она же видела, как Антон застыл, как вкопанный, практически не дышал и побледнел на несколько тонов. Она видела, как он поджал губы и как тряслись его плечи. —Ты уверен? — ее голос стал несколько тихим. — Ладно. Тогда пойдём отсюда. Никакого спортзала. Идём, я покажу тебе ещё несколько мест. *** — Посмотри на это. Полина остановилась спустя несколько минут молчания и указала на старую, выцветшую фотографию волейбольной команды семидесятых годов. Они ещё несколько минут ходили по коридорам и кабинетам школы. Антон слушал Полину, но не смотрел на пространство вокруг, он смотрел на нее. Ее решение остаться и дать ему время оценить свое внутреннее состояние было для Антона чем-то бесценным. — Перемена скоро закончится, — сказала Полина, ее голос звучал с лёгким сожалением. — Нам пора в класс. Антону стало некомфортно возвращаться в тягостную муть класса, к тому же ему оставалось только молиться всем известным богам, чтобы тот парень из спортзала оказался не его новым одноклассником. С Полиной было правда очень комфортно. У него появилась надежда завести хорошего друга, буквально лучик света в этом месте, с которым можно было бы приятно провести время. Хотелось растянуть эти несколько мгновений намного дольше, чем это было возможно. Дойдя до класса Полина коротко кивнула Антону и легонько коснулась его руки, возможно чтобы приободрить, и ушла к своей парте. Петров почувствовал, как хрупкий пузырь спокойствия внезапно лопнул, как если бы кто-то проткнул его иглой, но не до конца. Образ Полининой улыбки и аромат остались слабой, но тёплой завесой. Прозвенел звонок. Учительница – женщина преклонного возраста в строгом костюме, которую он ещё не знал – вошла в класс и начала говорить о новой теме по химии. Антон изо всех сил пытался вникнуть в монотонное объяснение, заставляя ручку двигаться по бумаге, записывая ионные реакции. Первые несколько минут прошли в спокойной обстановке. Тишина урока была внезапно и резко нарушена скрипом открывающейся двери. Антон оторвался от своей тетради, как и все остальные в классе, переводя взгляд на того, кто вошёл. Учительница так же резко замолчала и угрюмо уставилась на парня. — Пятифан, — произнесла она, не повышая голоса, будто соблюдала скучный, уже давно заученный ритуал. В ее тоне чувствовалась усталость, отсутствие желания отчитывать кого-то за прогул. — Уже в который раз… Эти слова были сказаны скорее для приличия, нежели она действительно собиралась бы предпринять какие-то меры. Парень не остановился. Он неспешно пересек класс, его шаги были мягкими, но отдавались громовым пульсов в голове Антона, заставляя тревогу вспыхнуть белым пламенем. Его слегка влажные, темные волосы поблескивали в свете ламп. — Евгений Витальевич задержал, — голос был низким, чуть хрипловатым, прозвучал неожиданно громко в тишине урока. В тоне не было извинений, а была наглая, небрежная констатация факта. Стиль общения Пятифана был резким, хамоватым, полностью соответствующей его внешности. Учительница, кажется, проглотила это, не желая развивать тему. Парень мельком пробежался взглядом по классу. Антону в моменте захотелось провалиться под землю, только бы его не заметили. Он старался не дышать и не двигаться вовсе, надеясь стать невидимым, но его попытки с треском провалились. Болотные глаза сначала лишь вяло скользнули по нему, но затем вернулись, лицо немного нахмурилось, а брови сдвинулись к переносице. Это даже был не просто взгляд. Антона будто сканировали. Хищный, оценивающий, искрящийся взгляд, который задержался на белых волосах Антона на долю секунды дольше, что требовало обычное любопытство. В нем не было пренебрежения или злости, но была холодная, научная оценка, затем его взгляд двинулся дальше. Рома беззвучно сел на свою парту, бросив около ног на пол смятую спортивную сумку. Антон замер в полусогнутом положении над тетрадью. Он не дышал. Накативший страх попросту физически не мог позволить ему сделать вдох, сжимая легкие в тиски. Рука, державшая ручку, оцепенела, а пальцы похолодели. На лбу выступило несколько капелек пота. Петров прикусил внутреннюю сторону щеки, пытаясь вернуть самообладание. Учительница продолжила урок, прекрасно игнорируя очевидное нарушение дисциплины. Антон едва притворился, что следит за объяснением. Вся его воля была направлена на второй ряд. Он не смел поворачивать голову открыто, опасаясь того, что его поймают. Вместо этого Петров исподлобья, под прикрытием опущенных ресниц, бросал быстрые, отрывистые взгляды на спину парня. Он исследовал его плечи, затылок, манеру сидеть, пытаясь оценить масштаб потенциального кошмара. Бабурин-это просто тупой бульдог, которому нужна любая жертва, чтобы доказать самому себе свою силу. Пятифан...он другой. В его игре с мячом не было радости или расслабленности, он не пускал всё на самотёк. Была только точность. Он не просто вёл мяч – он держал его под контролем. Резкое управление, мгновенные развороты, сила, скрываемая под лёгкость. Он не играет, а он охотится. Видит цель, устраняет препятствия и бьёт. Антон провёл болезненное сравнение. Человек, который так агрессивно управляет мячом, не будет мягче с другим человеком. Его манера игры говорила о полном отсутствии жалости и сочувствия к сопернику или объекту. Он берёт то, что считает своим, и без крови и пары сломанных костей точно не отдаст. Семен Бабурин был неуклюжим бульдозером, который может погрязнуть в собственной грязи. Пятифан был скальпелем. Оба могут нанести боль, но Пятифан сделает это с большей эффективностью, задевая самое слабое место. Единственной надеждой Антона было то, что он не станет связываться с тем, кто не представляет для него интереса. Пятифану нужна мотивация. Ему нужно сначала сорвать рычаг, чтобы взорваться. Антон просидел остаток урока в состоянии оцепенения, ведя войну между формулами в тетради и силуэтом парня на периферии. Каждая клетка его тела кричала о желании скорее покинуть это помещение. Звонок прозвенел громко, спасительно. Скрип стульев и вздохи облегчения наполнили класс. Полина мгновенно вскочила, чуть не задев ногой сумку Пятифана. Она быстро подошла к Антону, ее глаза по-странному блестели решимостью. — Пошли, — сказала она тихим, уверенным тоном. — Покажу тебе столовую, заодно поешь что-нибудь. Антон послушно поднялся, наспех закрывая тетрадку. Каждый шаг к двери был шагом к спасению из собственного заточения. Они почти дошли до выхода, когда сзади послышался резкий скрип стула, а затем быстрые шаги. Пятифан встал в проеме, перегородив им путь своим телом. Он не выглядел агрессивно, но его плечи напряглись, а грудь выкатилась вперёд. Парень мельком взглянул на Полину, а затем пристально уставился на Антона, с интересом рассматривая того. Улыбка едва коснулась его губ. Антон почувствовал, как мелкий, быстрый тремор пробегает по его рукам и ногам. Мышцы шеи натянулись, становясь твердыми как бетонные жгуты. Дыхание практически исчезло. Собственная грудная клетка застыла на полувздохе, а легкие отказывались снабжать тело кислородом. Его губы были слегка приоткрыты, но воздух не поступал. Всё, что он сейчас мог видеть перед собой-глубокие, насыщенно-зелённые глаза, которые вызывали не восхищение, а утробный ужас. — Полинка, — протянул он нарочито небрежно, скрещивая руки на груди. — Ты кого это выгуливаешь? Он вопросительно поднял бровь, продолжая прожигать Антона взглядом, словно новый, неизученный экспонат. — Чё за залетный гастролер у нас в элите появился, что ты самовольно с ним шастаешь? Его голос был спокойным, едким. Заставляя холодный пот пробежать по спине. Антону захотелось спрятаться под этим острым взглядом, уменьшится до размера атома. Но Полина отреагировала сразу же. Она шагнула вперёд, вставая между Антоном и Пятифаном. Ее хрупкая фигура выглядела нелепо против стены парня, но взгляд был стальным. — Ром, отодвинься. Это Антон – новенький. Нам надо пройти. Каждый нерв был натянут до предела, фокусируясь на фигуре в дверном проеме. Рома с интересом окинул взглядом решительную Полину, которая сейчас больше напоминала Антону его маму, а не новую знакомую. Его губы тронула лёгкая, издевательская ухмылка, словно его забавляло то, как миниатюрная девушка загораживает собой Антона. — Какая ты быстрая, Полька, — сказал он насмешливо, с лёгкой долей восхищения в голосе. — Сразу же новенького в свои ручонки заграбастала. Определяешь ему тут, кто есть кто? Хозяйка территории. Откуда-то сбоку раздался громкий, грубый смех, от которого даже Рома немного сморщился. Через парты протискивался Бабурин. Его массивная фигура заполнила оставшееся пространство у выхода. Бабурин смотрел на Антона совершенно открыто, с тупым, нескрываемым злорадством. Улыбка растянулась на его лице. — Да они тут, прикинь, Ромыч! — прохрипел он своим громким, неприятным голосом. — Прям как голубки ходили. За ручки, туда-сюда. Очкарик думает, что по-быстрому себе первую скрипку школы отхватил. Как только Семен выразил это грубое, собственническое мнение, тонкое, издевательское веселье мгновенно смылось с лица Ромы. Глаза резко похолодели, губы сжались в тонкую, жесткую линию. Его лицо изменилось-ухмылка исчезла, уступив место каменному, презрительному выражению. Он перевёл своё внимание на Бабурина, который мялся рядом. — Сем, завали-ка, — голос был низким, угрожающим рычанием. В нем ощущалась брезгливость и отсутствие интереса. — Тебя кто спрашивал? Антон стоял, как вкопанный. Его глаза метались между парнями, надеясь, что они лучше между собой подерутся, нежели будут трогать его. Бабурин очевидно не ожидал такого резкого ответа, в его глазах мелькнуло недоумение, а сам он будто сжался под взглядом Пятифана. — Э? — промямлил он неуверенным голосом. — Да я просто думал, что тебе это знать надо, Ромыч. Он запнулся, его гнусная улыбка исчезла, сменившись попыткой оправдаться перед Пятифаном. Рома только коротко, презрительно хмыкнул. Он отвернулся от Бабурина, словно тот стал для него какой-то букашкой, и снова вернулся к Петрову за спиной Полины. Он медленно, с холодной, цепкой скрупулезностью свёл Антона с ног до головы. Его взгляд был как рентген, оценивающий всю подноготную. Рома задержался на бледном, застывшем от ужаса лице Антона. В этом взгляде не было агрессии. Было чистое, расчетливое любопытство. Он не угрожал-он запоминал. Губы Ромы двинулись, и он выплюнул слова с тихой, презрительной силой. — Идите давайте. Хлеболо твоё белое глаза мозолит. Не люблю, когда такое под ногами путается. Он произнёс «такое» с откровенным отвращением, будто подчёркивая, что Антон для него не является человеком, а лишь раздражающим мусором. Полина мгновенно оживилась. Она с силой схватила Антона за локоть, пока тот стоял, как статуя, и буквально вытащила его из проёма. Он напоследок посмотрел в класс, и наткнулся на обжигающий взгляд Пятифана. Девушка быстро тащила Антона по гулкому, набитому учениками коридору, пока тот еле как переставлял ноги. Петров шел за ней с опущенной головой. Слова Ромы звенели в ушах, перемешиваясь с холодным взглядом. Он чувствовал, как тело остывает от пережитого шока, оставляя после себя огромную, ноющую пустоту. Полина немного сбавила шаг, когда они спускались с лестницы. Она украдкой взглянула на Антона, ее лицо было слегка обеспокоенным. — Он тебя сильно напугал, да? — поинтересовалась она тихо, сжимая его локоть. — Рома. Антон смог только сдавленно хмыкнуть. — Я себя будто загнанным животным почувствовал. — честно признался он, делая нервный вздох. Полина на секунду задумалась, ее голубые глаза скользнули по лицу Антона. — Слушай, я знаю, что он повёл себя не очень хорошо. Он умеет быть хамом, очень умеет. И его взгляд...это фирменное. Полина отвела глаза и заговорила с неожиданным теплом, словно защищая кого-то, кто ей дорог, но не до конца понятен. — Но Рома, он вообще...хороший. Правда. — она мягко улыбнулась, заправляя прядь волос за ухо. — Он не хулиган, в самом плохом смысле этого слова. Он не отбивает деньги, не бьёт слабых просто так. Он просто очень сложный. Антон слушал Полину, ее тёплые слова о хорошей сути Пятифана гремели в ушах, создавая абсолютный когнитивный диссонанс. Его волнение внезапно сменилось ошеломительным неверием. Хороший? Эта гора мышц, которая чуть не испепелила Антоном взглядом – хороший? Даже если бы ему сказали, что этот Рома Пятифан ежедневно спасает котят с деревьев, переводит сто бабушек через дорогу и жертвует все свои деньги нуждающимся, он бы никогда так о нем не подумал. Только один взгляд Пятифана: тот самый, болотистый, цепкий – был слишком чист и признателен в своей хищности. Антон всем своим нутром чувствовал, что у этого парня есть ещё какой «подарок» в характере. Он видел в Роме не просто сложность, а искажение. Каким бы изящным он не был в спортзале, он всё ещё являлся ядовитым цветком. Внешне острый и безупречный, как законченное произведение искусства. Но Антон знал, что стоит заглянуть в самую глубь этого букета, пробиться сквозь глянцевую обертку, и оттуда сразу же покажется зловонная, гнилая сердцевина. Тот самый порок, который портит всю красоту. Для Антона не могло существовать доброты там, где было холодное презрение. — Я его с детства знаю. С садика вместе росли. — она с какой-то грустью вздохнула. — Правда, он не такой, каким кажется. Рома весь помешан на футболе. Он очень ценит точность и силу. Буквально живет этим. — Полина сделала паузу, что-то очень плотно обдумывая, а затем начала чуть тише. — А ещё...он ревнивый. Очень. Антон за секунду напрягся. Ревность? Полина, что, его девушка? Но это не соответствовало их стилю общения в классе. — Ревнивый? — Да, ревнивый. — девушка кивнула, понимая его недоумения. — Ты только не подумай, не в романтическом плане. — сказала она даже как-то испуганно. — Рома...он очень собственнический. Он не любит, когда чужие люди лезут в его мир. Он делит всё на своё и чужое. И очень ревностно относится к людям, к которым сильно прикипел. Полина улыбнулась грустной, вымученной улыбкой. — Ты же появился рядом со мной, в нашем классе, привлёк внимание. Для него ты сразу стал чужаком, который лезет. Вот отсюда и его реакция. Ты не один такой, — Полина продолжила ещё тише, ее голос стал более грустным, более личным. Она вздохнула, ее взгляд рассеялся где-то среди учеников. — У меня, если честно, нет толком друзей в классе. И это тоже из-за Ромы. Она печально улыбнулась, ее глаза наполнились горечью. Было очевидно, что эта тема достаточно глубокая и личная для Полины. — Мы часто ссоримся из-за этого. Рома постоянно пытается всех отсекать. Он делает это по-разному. На кого-то достаточно посмотреть так же, как на тебя, а кому-то побить лицо... — Полина на секунду сжала губы, будто вот-вот собиралась расплакаться, но быстро вернула лицо. — И все просто сдаются. Понимаешь? Признание Полины изменило динамику. Антон молчал, переваривая эту новую, горькую информацию. Ее слова немного объяснили механизм агрессии Пятифана. Рома защищает свой маленький мир-футбол, положение, и вот таких людей, как Полина. Антон, как никто другой, мог понять ее чувства. Для него, пережившего кошмар унижения и изоляции в Москве, Полина за эти несколько часов стала всем. Она была светлым, единственным чистым, надёжным элементом в этой школе. И услышать, что такой яркий, красивый, смелый человек тоже одинок, лишь потому что кто-то умышленно отталкивает от нее людей, только лишь потому что сам боится остаться один, сильно его тронуло. Сквозь туман собственного страха перед Пятифаном, Антон увидел огромную, внезапную параллель: Полина так же одинока, как и он. Она не окружена друзьями, она сидит в золотой клетке чужой, собственнической ревности. Антон знает, каково это – когда к тебе никто не подходит. Когда тебя игнорируют или отталкивают. Только в ее случае это был друг детства, а не толпа ненавистников. Но от этого не становится легче. Его личная тревога не исчезла, но отступила на задний план, вытесняясь волной сочувствия. Полина, которая так открыто к нему относилась, поделилась тем, что ее так волновало, сама нуждалась в помощи. Антон заново переосмыслил всё, что произошло. Именно Полина без колебаний встала между ним и Ромой. Она спасла его от эмоционального краха дважды. Можно сказать, что она была его единственным островком спокойствия в классе. Петров медленно поднял голову. Он посмотрел на грустное, усталое лицо Полины. Желание защитить эту хрупкую связь впервые оказалась сильнее, чем инстинкт к бегству. — Ты говоришь, что вы часто ссоритесь из-за этого? — голос был немного хриплым, но в нем звучала настоящая, озабоченная нотка. Этот вопрос был скорее не о Роме, а о ней самой. О готовности Антона остаться рядом и разделить этот груз. — Да, часто, — она кивнула. — Он считает, что люди либо уходят, либо предают. Третьего не дано. Ему проще никогда не подпускать. Она взглянула на Антона, на его бледное, но сосредоточенное лицо. — Но давай сейчас не об этом. Нам правда нужно поесть. Ты ведь не соврал, что тебе плохо? — Нет, — Антон слабо кивнул, стискивая зубы. — Я не врал. Мне просто...надо быть здесь. С тобой. Полина на секунду остановилась, пораженно уставившись на него. — Полин, ты только не подумай! — он сразу же понял, что его признание, вылетевшее в порыве желания показать свою заботу, могут считать не правильно. — Я не то имел ввиду, просто… — Антош, — нежно позвала девушка, лучезарно улыбаясь. — Я поняла, мне очень приятно. — она мягко дотронулась руки Антона, немного погладив ее. — Но я правда проголодалась, поэтому пойдем возьмем пиццу! Петров неловко хихикнул, но препираться не стал. Он послушно пошёл за Полиной, которая стала словно воздушнее и будто парила над полом. Они быстро взяли самую простую еду в столовой-Полина настояла на горячем чае с булочкой, расхваливая корзиночки с клубничным повидлом. Антон с удовольствием съел выпечку. Сладкий вкус горячей, простой пищи наполнил его неожиданным, физическим комфортом. Горячий чай работал как мощный антидот, прогоняя остатки волнения и паники. Полина говорила уверенно, с упоением, рассказывая забавные детали о школьных преподавателях, не требуя особо бурной реакции взамен. Антон наслаждался этим моментом-наслаждался чистым вкусом еды и комфортным, ненавязчивым присутствием Полины, ее уверенностью и защитой. Он впервые за день почувствовал себя в безопасности. Оставшиеся уроки Антон провёл в режиме выживания. Он заставлял себя концентрироваться только на словах преподавателей, писал конспекты. Он иногда мельком смотрел на Пятифана, но не переусердствовал, будто тот был солнцем, на которое нельзя смотреть, иначе заболят глаза. На коротких переменах Полина не отходила от Антона. Она стояла рядом с его партой, разговаривала с ним о домашнем задании, о своей кошке, расспрашивала о рисовании. Он старался отвечать Полине как можно увереннее. Антон поддерживал эту близость, ощущая на себе каждый цепкий, колючий взгляд Ромы как испытание, которое он должен выдержать, чтобы сохранить свою единственную подругу. К концу дня голова Антона гудела от непрерывного, внутреннего контроля, но напряжение смягчилось теплом от присутствия Полины и чувства маленькой, вырванной победы-он не сдался и он не одинок. Девушка стояла около его парты, ожидая, когда Антон соберёт рюкзак. — Может прогуляемся немного? — предложила она с лёгкой надеждой. — День такой...сумбурный. Нужно проветриться. Я знаю ларёк, где выпечка потрясная! Антон на секунду загорелся желанием согласиться. Идея провести ещё несколько часов в ее компании, вдали от этих давящих стен, была невероятно соблазнительной. Он открыл рот, чтобы сказать «да», но его мозг мгновенно вернул его в реальность. — Я бы с радостью, Полин, — он мягко покачал головой, поднимаясь с места, чувствуя укол разочарования. — Я не могу. Мне надо дождаться сестру с продленки. — Сестру? — она немного оживилась. Ее лицо приняло любопытное, заинтересованное выражение. — У тебя есть сестра? — Да, Оля. Она освободиться где-то через час. Мне нужно ее встретить и подождать. Они шли по коридору, Полина, стоило Антону сказать что-то про Олю, принялась активно расспрашивать. Ее обычная уверенность сменилась детским, искренним любопытством. — А какая она? Младшая, раз на продленку ходит? — ее глаза блестели. — Я всегда хотела себе брата или сестру...у меня же никого нет толком. Вот только Рома и дедушка, но это не то. Она наклонилась ближе, ее тон стал каким-то заговорческим: — А вы часто ссоритесь? Родители вас сравнивают? Антон улыбнулся-впервые его улыбка была искренней и расслабленной за весь этот день. Вопросы подруги казались ему слишком невинными и милыми. — Мы дружим. Иногда ссоримся, но в основном по мелочи. В последний раз из-за того, что я забыл купить ей сгущёнки... — Антон тихо хихикнул, вспомнив Олю, которая нахмурила брови и чуть ли не плакала, в то время, как Антон старался спокойно с ней разговаривать. — Она очень упрямая. Нет, родители нас никогда не сравнивают. Она...она даже меня защищает иногда. — Защищает! — Полина восхищенно покачала головой. — Это так классно, когда ты не один! Антона немного смутила эта фраза. Он почувствовал ее одиночество в ней. Полина восхищалась не им, а самой идеей родственной, безусловной связи, которой ей не хватало. — Ладно, Полин, — Антон вежливо прервал этот разговор, чувствуя, что время поджимает. — Мне правда пора. Я бы ещё с тобой поболтал. Спасибо тебе за сегодня. Ты...ты меня спасла. — Перестань, — она махнула рукой, но ее щеки слегка порозовели. — Завтра увидимся, расскажешь мне больше про Олю. Полина шагнула вперед. Не раздумывая, она обняла его-быстро, крепко, прижимая его к себе всей своей силой. Антон мгновенно смутился. Его тело на секунду застыло, не привыкшее к такой близости от кого-то, помимо семьи. Ощущение ее волос, аромат ежевики, мягкого давления ее тела и пушистого меха на капюшоне куртки вызвало у него небольшое торможение. Но это смущение быстро переросло в ответное тепло. Антон неуклюже, но со всей искренностью поднял руку и немного обнял ее в ответ, поглаживая по спине. — Хорошего дня, — прошептала она ему куда-то в плечо, отстраняясь с заботливой улыбкой. — До завтра. Антон кивнул, его щеки горели. — Тебе тоже. Пока, Полин. Она развернулась и резво пошагала по коридору, скрываясь за углом. Петров некоторое время постоял на месте, затем развернулся и направился к выходу из школы. Теплота прощания с Полиной была почти осязаемой, защищая от холодной реальности школьных стен. Антон вышел в главный холл. Солнце светило через огромные окна, освещая потоки учеников, спешащих к свободе. Он вышел на улицу и на мгновение остановился, полюбовался этой живой картиной: смехом, толкотни, обычным человеческим движением. Резкий, прохладный ноябрьский воздух ударил ему в лицо. Это было как холодный душ, мгновенно возвращая его в реальность. Он был среди людей, но словно не с ними. Ему нужно было найти тихий уголок на скамейке у входа, чтобы дождаться Олю. Он сделал пару шагов в направлении скамейки, которая обосновалась под деревом, как до его слуха донесся резкий, громкий оклик. — Эй! Антон мгновенно напрягся. Тревога разожглась внутри ядовитым костром. Этот голос он узнал сразу же, несмотря на практическое отсутствие контакта. Хриплый, низкий. Сердце сделало сумасшедший рывок, пытаясь пробить ребра. Он медленно, нехотя обернулся. Рома и Семен стояли в нескольких метрах на ступеньках позади него. Бабурин стоял чуть позади, хищно оскалившись и похрустывая пальцами. Пятифан, увидев, что его заметили, в припрыжку начал спускаться по лестнице. — Ты куда так скачешь, чмошник? — протянул Рома. Голос был спокойным, с ноткой веселья, но каждое слово резало как стекло. Он смотрел на Антона с лёгкой, цепкой ухмылкой, прищурив свои глаза. — На свиданку опаздываешь, побирушка? Бабурин, спускаясь следом, ответил на это мерзким, утробным гоготанием. Антон стоял парализованный у ступеней, зажатый внутренним страхом. Теперь угроза в лице одного лишь Бабурина удвоилась, превратившись из одного хищника в сложный, опасный дуэт. Рома не ждал ответа. Он спрыгнул с последней ступени и сделал шаг, медленно, уверенно, как хозяин, приближающийся к своей собственности. — Да не ссы ты, — сказал он расслабленным тоном. — Парочку вопросов утрясти нужно. Пойдём отойдем. Не при людях же. С этими словами Пятифан резко схватил Антона за локоть и дернул того в сторону, прочь от главного входа. Внутренний писк в ушах усилился, заглушая практически все звуки. Мысли превратились в бессвязный, хаотичный поток: Стена. Кирпич. Сигарета. Нет. Не снова. Оля ждёт. Нет, пожалуйста. Едкий вкус наполнил рот. Антон чувствовал, как рука Ромы сжимает его локоть, как в тисках. Он видел, как Бабурин широко, тупо улыбается, покручивая перстень. Его снова тащили на задний двор. Они ведь не имеют права, я ведь им не игрушка. Злость стала зарождаться внутри маленькими, обжигающими иголочками, прокалывая этот всепоглощающий страх. Именно эта злость сработала как ментальный анальгетик. Она не убрала страх, но заставила его отступить, сменяя режимы с инстинкта бегства на инстинкт сопротивления. Да, он боится, но это не означает, что он даст им волю контроля над собой. — Я никуда не пойду! — прохрипел Антон. Голос был тонким, но впервые полон отчаянного сопротивления. — Меня сестра ждёт! Рома даже не моргнул, только крепче сжал руку. — Подождёт твоя сестра, чепушило. А ты пойдешь, куда надо. Антон попытался отодрать руку Ромы от своей, но безуспешно. Пятифан волочил его за собой, словно тот весил не больше пухового пёрышка. Они наконец завернули за угол, оказавшись на задний двор, обнесенный кирпичной стеной. Здесь было тихо, грязно, пахло сыростью и мусором. Рома толкнул его вперёд, заставляя споткнуться и отступить. Антон остановился, задыхаясь. Он быстро обернулся, прижимаясь спиной к грубой стене здания. Его взгляд метался между двумя фигурами. Адреналин колотил по венам. Бабурин вышел вперёд, улыбаясь во весь рот, в то время, пока Рома потянулся за пачкой сигарет. Он медленно двинулся к Антону, массивная фигура заслонила свет. — Ну чё, очкарик, — прохрипел он мерзким голосом, сплюнув на асфальт. — Зассал со мной, так решил свалить как ссыкло последнее? Думал, от меня вот так по-тихому уйдёшь? Семен остановился слишком близко, нависая над Антоном. Его дыхание было тяжёлым, как у запыхавшейся лошади, запах потом резко ударил в нос. — Сегодня утром ты был пипецки храбрым, а щас чё? Страх Антона достиг критической точки и перевернулся. Где-то внутри что-то щелкнуло. Кровь прилила к голове с такой силой, что в глазах появились красные пятна. Это было мерзкое, грязное отчаяние-злость человека, которого загнали в угол. Разум Антона сжал ужас пережитого дня в один тугой, горящий комок. И этот комок вырвался наружу. Это была злость не силы, а злость бессилия, последняя попытка сохранить хоть каплю человеческого достоинства, чего не удалось сделать в Москве. — Семен, иди на хуй, — прозвучал тонкий, почти визжащий голос Антона. Он чувствовал, как разрывается горло от напряжения, но не мог остановиться. Антон продолжил. Слова вылетали из него быстро, с трудом, пропитанные желчью и презрением, направленным не столько на Бабурина, сколько на собственную беспомощность. — Глаза раскрыть не додумался? И смотри, кому нос дверью сносишь, когда из класса вываливаешься! Ты просто животное. Свинья. Антон старался выбирать самые неприятные слова. Ему всей душой не хотелось драться, но он хотел причинить боль хотя бы словами, выплюнув свою тошноту на его жирную рожу. Либо Семена мгновенно налилось кровью, дернулось. Он выпучил глаза и стиснул зубы так, что заходили жевалки. — Ты чё сказал, бля?! — он прорычал и замахнулся огромным кулаком с перстнем, готовый обрушить его на Антона, чтобы стереть эту дерзкую, унизительную наглость. Из-за спины Бабурина раздался тихий, гортанный смешок. Рома, стоявший чуть сзади, засмеялся, выпуская несколько колечек дыма. Это был не громкий, но отчетливый звук, полный искреннего, брезгливого веселья. Ему показалось невероятно забавным то, как выглядел бледный, трясущийся Антон с его визгливым, тонким голосом, выплевывая такие оскорбления. Он подошёл ближе и, небрежно схватив Семена за капюшон куртки, оттащил назад. Захват Бабурина замер в воздухе. — Ты че, Ром?! — завопил Семен, его глаза вылезли от удивления и ярости. — Ты ваще видел? Этот чмошник меня унизил! Ты слышал, че он вякнул? — Я видел, Сём. И слышал, — Рома достал сигарету и выпустил длинную струю дыма, его глаза блестели от насмешки, но тон оставался ровным и твердым. — Закрой пасть. Его тон был абсолютным, не терпящим возражений приказом. Бабурин, несмотря на бушующую в нем ярость, мгновенно замолчал, опустив кулак. Он отступил на полшага, выпуская клубы пара и продолжая сверлить Антона не далёким взглядом. Рома сделал шаг вперёд, обходя Семена и вставая напротив Петрова. Он посмотрел на Антона, чья грудь тяжело вздымалась от адреналина и страха. Улыбка только ярче расцвела на лице Пятифана, только она уже не была от насмешки, а стала хищной, смешанной с любопытством. — Ну что, — Рома выпустил остаток дыма в сторону Антона, но не прямо в лицо. — «Свинья». Хорошо. Интересно даже. Что, решил зубки показать? Антон стоял, вдыхая запах табака и, как казалось, своей собственной смерти. — Ты же даже не похож на того, кто реально вмазать можешь. И выглядишь как испуганный заяц. Так зачем этот цирк? Петров сжал дрожащие пальцы в кулак, ногти больно впились в кожу. Он изо всех сил старался сохранять хоть какое-то подобие презрения на лице, когда у него буквально мог случится приступ. Антон чувствовал себя перед лицом огромного, разъяренного волка, который этого не показывает, но ты понимаешь на эмоциональном уровне. Из его пасти вытекает густая слюна, глаза горят безумным огнем. Он подходит достаточно быстро, но не нападает-лишь клацает зубами перед лицом, забавляясь. Рома сделал ещё один шаг, ужесточая тон. Он перешёл к сути вопроса. — И главное, зачем ты около Полинки ошиваешься? — он вновь выпустил струю дыма, наклонив голову. —Ты чё, думаешь, раз она тебя пожалела, то теперь ты будешь висеть у нее на хвосте, как банный лист. Я видел, как ты на нее пялишь. Отцепись от нее по-хорошему. У Полины есть свои люди. Антон почувствовал, как злость набирает обороты. Обвинение было не прямым, несправедливым и унизительным к его чувствам, которые он испытывал к Полине. — Нет! — взвизгнул он, его голос сорвался на фальцет. — Она просто...подруга! Никак я на нее не смотрел! Рома резко выпрямился, ухмылка окончательно исчезла с его лица, оставив только холодное презрение. — Ага, видел я, как ты на нее «не смотрел». В коридоре обжимались, как ненормальные. — Пятифан выкинул бычок куда-то в сторону. Его тон становился всё твёрже. — Ты мне скажи, ты какую лапшу Полинке на уши повесил, что она к тебе так кинулась? Чё-то про свое тяжелое детство заливал? Последняя фраза кольнула больнее всего. Рома выставлял искреннюю заботу Полины как манипуляцию Антона, как нечто грязное, которое он залил ей в уши. Антон остолбенел. Последний осколок достоинства требовал уже защиты не себя, а Полины. Она не была какой-то наивной дурочкой, которой ее пытался выставить Пятифан. Злость вынудила Антона сделать самый значительный выбор. — А может это ты виноват? — слова вышли тихо, хрипло, без истерического верещания, как раньше. Рома на секунду замер, удивленный таким перепадом. — Полина ни с кем не общается, только потому что ты всех от нее отгоняешь, своим дебильным, собственническим отношением! — выкрикнул Антон, задыхаясь. — Она же постоянно говорила тебе, что чувствует себя одинокой, а у тебя в башке это будто не укладывается. Она ведь не твоя вещь! Он замолчал, жадно глотая воздух. Лицо Ромы мгновенно исказилось.Холодное презрение исчезло. Его глаза вспыхнули тёмной, глубокой яростью. — Ты, блять, вообще не лезь не в свое дело, — прошипел Пятифан. Его голос был низким, полным сдерживаемой угрозы. Он сделал резкий, угрожающий шаг к Антону, сокращая расстояние до нескольких сантиметров. — Ты точно так же сделаешь ей больно, когда свалишь отсюда со своей сестричкой. Или ещё раньше, когда Полина поймёт, что ты просто ебливый слабак, который на нее вешается. Эти слепые убеждения вызвали только новую волну злости. Ужас уже не мог сдержать Антона голос. — Ты не ее отец, ты просто собственник! И ты ей уже делаешь больно, не давая дышать! Ты несешь ту же боль, от которой якобы пытаешься ее спасти! Он выпалил всё это на одном дыхании, выплеснув то, что держал в себе. Лицо напротив исказилось гримасой гнева. Рома резко опустил руку к спортивной сумке на плече. Одним, отработанным движением он вынул оттуда нож-бабочку. Лезвие мгновенно выскочило из рукояти. Пятифан сделал несколько быстрых, виртуозных движений пальцами-сталь завертелась и защелкала, блеснув в свете двора, и замерла, открытая, остриём вперёд. —Ты слишком много разговариваешь, — прозвучал низкий, совершенно холодный голос Ромы. В нем больше не было эмоций, только ледяная угроза. Он приложил острие ножа к левой щеке Антона, надавливая на кожу. Тело замерло, прилегая к стене вплотную. Антон чувствовал, как остриё ножа слегка вдавливается в кожу. Внутренности сжались в единый ледяной комок. Дыхание остановилось – Антон задержал его, боясь, что даже малое движение грудной клетки заставить лезвие проникнуть глубже. Фокус сузился до мельчайших деталей: блеск лезвия в тусклом свете, запах табака, металлический привкус во рту. Голос Ромы казался отдаленным, фоновым шумом, заглушенным тишиной в ушах. — Не отвяжешься от нее, то последним, что ты будешь через эти окуляры видеть, так это то, как тебя землёй закидывают где-то в лесу. Будешь дальше перед Полиной, как павлин понтоваться, только два метра внизу тебя ждут. Пятифан резко провёл кончиком ножа по коже, оставляя после себя красную полоску. Антон не почувствовал толком боли, но ясно ощутил теплую каплю крови, медленно стекающей по щеке. —Усёк? Антон молча, часто моргая, заторможенно кивнул. Его глаза были стеклянными. Он усек. Он понял ультиматум.