Морозное царство
30 января 2026 г., 19:56
Примечания:
Приятного чтения! 🥰
Уже совсем скоро декабрь – зима, любимое время года Антона. Когда можно снова почувствовать себя ребенком: лепить из тягучего снега снеговика, кидаться снежками во дворе, смеяться, пока щёки не станут гореть от мороза.
Он всегда находил в зиме нечто привлекательное – то, чего не было в другом времени года.
В ней жило какое-то странное спокойствие, в котором мир на секунду замирал и переставал спешить.
Зима прятала все лишние звуки в вьюге, скрывала углы под толстым слоем снега.
Иногда казалось, что именно зимние воспоминания цепляются сильнее остальных. Игры в снежки с сестрой, смех, радость, катание с горки в детстве – всё это словно замерзало внутри, превращаясь в чёткие, выточенные картинки. Их не могло выжечь летнее солнце, не могли размыть осенние дожди.
Они оставались такими же ясными, как следы на свежем снегу.
Особенно было приятно, когда после длительного нахождения на морозе пальцы начинали немного опухать от холода и становиться непослушными. Когда заходишь в тёплый дом, и кажется, что на руки плеснули кипятком.
В Москве мама каждый раз, заходя в комнату Антона, морщила лицо в одном и том же выражение, которое показывало всё ее недовольство здесь и сразу.
Она ястребом подлетала к окну, захлопывала его, сильнее куталась в свой тёмно-синий халат с белыми бабочками и бубнила себе под нос что-то про простуду, здоровье и то, что «так недолго и заболеть».
Антон в такие моменты только пожимал плечами. Он выжидал несколько минут после того, как мама уходила, и снова открывал окно на проветривание.
Ему нравилось это чувство холода, которое медленно проползало в комнату вместе со свежестью, оседая на коже и в груди.
Иногда отец, которому удавалось стать свидетелем такой сцены вставлял своё неизменное, спокойное и уверенное:
— Зато молодым сохраниться.
Время года также не играло почти никакой роли. Не важно, что было на дворе: зима, весна, лето или осень. Окно в любом случае должно быть открыто.
Летом и вовсе без перерыва, днем и ночью.
Главное, что бы всегда был доступ к свежему воздуху.
Правда, в бабушкином доме окна нельзя было открыть – всё заклеено и залито монтажной пеной так тщательно, что улица снаружи напоминала о себе только через мелкие щёлочки, откуда просачивался завывающий ветер.
Антону это не нравилось. Казалось, что дома ему перекрывают кислород, и он не может сделать полноценный вдох. Да и не только ему, а всем внутри.
Антон сжал губы, отгоняя эту мысль в дальний угол, натянул куртку и вышел во двор.
Снег под ногами был рыхлым, липким, то и дело стремился заскочить в ботинки и растаять, обдавая ступни ледяной водой. Воздух, казалось, за несколько дней успел опуститься до минус пятидесяти градусов, больно царапая горло при каждом вдохе.
Антон поднял плечи, засовывая руки глубже в карманы, и немного сгорбился, лишь бы не дать драгоценному теплу покинуть согретый свитер, пошёл в направлении школы.
Дорога уже стала знакомой до автоматизма. Антон мог бы даже с закрытыми глазами ее пройти: вот дерево, своими закорючками напоминающее человека, вот поворот, вот забытая лавочка с облупившиеся спинкой.
Антон шагал размеренно, подстраиваясь под ритм музыки в собственной голове, иногда прерываясь на мысли о том, что зима нагрянула как-то неожиданно резко – без предупреждения, без обычного плавного перехода.
Вчера было ещё терпимо, а сегодня уже конец ноября и холод будто решил вывалить все три месяца заранее.
У школы была лишь пара человек, которых, видимо, так же позвали помочь.
Антон мельком глянул на них, хмыкнул, и юркнул за деревянные двери.
Душный воздух ударил в лицо, заставляя щёки загореться, будто сухую траву поднесли к огню. Потоптавшись на месте в попытках сбить налипшие комья снега с ботинок, Антон стянул с головы шапку, чувствуя, как волосы тут же встали дыбом, и развязал шарф.
Вахтерши за ее излюбленным столом не оказалось. Антон бросил быстрый взгляд по сторонам, проверяя, не появиться ли она из ниоткуда, но коридор оставался таким же пустым. Пользуясь моментом, он не стал дожидаться ее и повернул к лестнице.
Ступеньки отозвались знакомым стуком. Антон поскакал по ним через одну, чуть быстрее, чем нужно. Где-то наверху слышались чужие шаги, хлопанье дверью и негромкие голоса.
На третьем этаже пахло бумагой, чем-то сладким и цитрусовым – скорее всего мандаринами, которые кто-то уже успел притащить.
Антон замедлил шаг, заглядывая в нужный коридор, и сразу же заметил Полину.
Она стояла у кабинета, прижав к груди коробку из-под обуви, из которой торчали иголочки мишуры, цветная бумага и уголок какого-то блестящего картона.
Полина переминалась с ноги на ногу, дожидаясь, когда Бяша откроет дверь в класс, нервно дергая ручку.
— Она что, снова заедает? — спросил Антон, подходя ближе и засовывая шапку и шарф в карманы куртки. — Привет.
— Она всегда заедает, — буркнула Полина, поворачивая голову. — Привет.
— Здоров, Тох, — подхватил Бяша, дернув ещё раз. Замок наконец поддался со скрипучим щелчком. — Видали, на? Профи.
— Гордимся, — Полина закатила глаза, но уголки губ всё равно дернулись в усмешке.
Они вошли в класс, и Антон сразу заметил, что интерьер выглядел иначе, чем он привык видеть.
Парты были сдвинуты к стенам, оставляя свободное пространство в центре, на подоконниках лежал ножницы, скотч и целая россыпь кривых бумажных снежинок. На окне красовалась незаконченная овца, нарисованная акварелью – без левого глаза, с неловким, но милым выражением мордочки.
На учительском столе стоял термос и целлофановый пакет, откуда всё так же тянуло мандаринами.
— Будем для актового зала украшения делать, — Полина поставила коробку на ближайшую парту. — Будем вальс в картонном лесу танцевать.
Антон усмехнулся и подошёл ближе, вытаскивая содержимое коробки.
Мишура блестела в свете ламп, цепляясь за пальцы и громко шурша при каждом движении. Полина так же подхватила из коробки нить мишуры, заворачивая ее вокруг шеи, как шарф.
— И что мне делать? — спросил Антон, уже готовый взяться за что угодно.
— Сейчас, — Полина подошла к партам, на которых были сложены цветная бумага и клей карандаш. Она подхватила несколько картонок и вернулась к Антону. — Будешь ёлки рисовать.
Антон схватил картонки, обвёл края пальцем, уже вырисовывая эскиз и конечную картину в голове.
Он кивнул своим мыслям, подошёл к партам у окна и аккуратно сложил на них стопку картона. После, подхватив обычную непроливайку, вышел в туалет и вернулся уже с холодной водой, которая немного пузырилась.
Антон отобрал несколько баночек гуаши, взял карандаш и принялся выводить контур будущей ёлки, надавливая на грифель немного сильнее, чем следовало, чтобы черные полосы лучше проступали на коричневом цвете.
Уголки ёлки получались немного кривыми из-за неровной поверхности, но Антон не обращал на это внимания. Всё равно под краской скроется.
Он оперся на локоть, стараясь подобрать удобное положение. На периферии маячила Полина, клеящая на скотч мишуру к доске, и Бяша, который старательно вырезал бумажных снеговиков, прикусив нижнюю губу от сосредоточенности.
— Рома придёт? — поинтересовался Антон, когда тишина стала немного давить на уши.
— Я ему звонила, он сказал своё: «посмотрим» и кинул трубку, — пожала плечами Полина.
Бяша потянулся на стуле, издав протяжное мычание.
— Да ему всё равно делать нефиг. Мамка на хлебозаводе своём, дома никого, на. Придёт сто пудов, куда он денется.
Антон хмыкнул. Открыл баночку гуаши и, промокнув кисточку от лишней влаги об салфетку, опустил ее в зеленый цвет. Краска легла густо, влажно поблескивая и заполняя выведенный контур. Он провёл кистью сверху вниз, наблюдая, как исчезают светлые проплешины между мазками.
— У него мама на хлебозаводе работает? — спросил Антон, не отрывая взгляд от картона и будто невзначай возвращаясь к разговору.
— Ну тип, — коротко ответил Бяша. — Она в город каждое утро ездит. Там и батрачит.
— Бяш, — Полина тихо шикнула, будто боялась, что его слова могли услышать. — Ничего не батрачит – работает.
— Ой, боже, — Бяша громко выдохнул и закатил глаза. — Работает.
— Именно, семью обеспечивает, — упрямо добавила Полина.
Бяша сжал губы в линию и поднял голову на подругу, отвлекаясь от снеговика.
— Поль, ну чё ты как бабка? — с толикой обиды сказал он.
— Не бабка, просто так никто не говорит.
— У него только мама работает? — вмешался Антон, желая прервать нарастающую перебранку. — А папа что делает?
Ответом ему стало резкое молчание. Антон оторвался от картона и повернул голову в сторону друзей, не выпрямляя спину.
Полина неловко замялась у доски, оставив висеть руки с мишурой в воздухе, будто забыла, что вообще собиралась сделать. Бяша лишь медленно сложил брови домиком, облокотил голову на руку и посмотрел на Антона долгим, внимательным взглядом.
Ему стало неловко. В груди что-то защемило, будто лёгкий комок тревоги и жалости одновременно.
В последний раз такой взгляд он видел в двенадцать лет у мамы, когда та позвала его на кухню, чтобы сказать, что его бабушка умерла.
Точно так же сейчас смотрел Бяша, будто балансируя на тонкой грани между тем, чтобы сказать, и тем, чтобы промолчать.
Он длинно выдохнул, словно слова давались ему с физической болью.
— Тох, у него нет отца, — голос Бяши стал немного хрипловатым. — Ушёл из семьи.
Антон захотел отвернуться. Ком внутри упал куда-то глубоко, оставив после себя холодную пустоту. Он мог почувствовать, как сердце сделало несколько быстрых ударов.
Антон качнулся, развернулся вполоборота, будто ища, куда спрятать свой взгляд, затем вернулся в прежнее положение. Он осторожно посмотрел на Полину и Бяшу, как если бы боялся задеть их неправильным взглядом.
— Простите, я не знал, — груз стыда упал куда-то на плечи, стекая за шиворот и неприятно холодя лопатки.
— Да ничего, — Полина едва заметно улыбнулась. — Ты только с ним на этот счёт не говори. Рома тяжело переживал тогда. Очень сильно.
Антон кивнул, чувствуя, как внутри затянулся неприятный узел. Он отвернулся в парте, пытаясь вернуться к своему делу, будто работа могла помочь не позволять лишним мыслям зарождаться в голове. Однако кисть стала лежать в руке не так удобно, а краска всё время норовила ляпнуть прямо на пальцы.
Антон несколько раз машинально поправлял пряди, лезущие в глаза, и тёр лицо тыльной стороной ладони, совсем позабыв о гуаши. Из-за этого на коже в нескольких местах остались насыщенно-зелёные пятна.
Краска выглядела так, будто он где-то подхватил ветрянку, а мама, без меры и жалости, щедро прошлась по нему зеленкой.
Спустя несколько минут из коридора послышались шаги, отражающиеся глухим эхом от стен, затем ручка двери за спиной неожиданно громко скрипнула.
Антон кинул кисточку в банку с водой, вытер пальцы о салфетку и повернул голову, уже понимая, кто примчался.
В проеме стоял Рома. Куртка была распахнута настежь, шапка небрежно висела на кисте руки, а волосы были взлохмаченные и торчали в разные стороны. На его ботинках ещё было несколько комьев снега, которые медленно таяли и оставляли на полу мокрые пятна.
— Уже начали? — бросил он, закрывая за собой дверь.
— О, живой, — крикнул Бяша. — Я ж говорил, что припрется.
Полина выдохнула и улыбнулась:
— Я уже думала, что ты не придёшь.
Рома хмыкнул, стянул с плеч куртку и прошел в самый конец класса, где и бросил ее на парту.
— Ага, конечно, — он засунул руки в карманы штанов. — Чтобы вы одни тут в рабов играли?
— Ой, ну спасибо, бравый воин, — Полина порылась в коробке, достала оттуда канцелярский нож и подошла к Пятифану. — Иди работай тоже, — она всучила нож ему в руки, возвращаясь к возне с украшением, но уже для окон.
Рома несколько секунд повертел лезвие в руке, разглядывая желтый пластиковый корпус, а затем немного нахмурился:
— Так чё мне делать-то?
— Иди ёлки вырезай, — Полина кивнула в сторону Антона, на парте которого уже валялось несколько картонок с готовыми рисунками. — Потом просто опору приделать нужно будет и всё.
Пятифан пожал плечами, потянул за собой по полу стул и плюхнулся сбоку, придвигая к себе небольшую башенку из картонок. Он быстро пробежался взглядом по уже нарисованным ёлкам и тихо хмыкнул, принимаясь аккуратно, словно в детской раскраске, вырезать точно по контуру и не выходить за линию ни на миллиметр.
Антон сам не заметил, как стал коситься в его сторону, наблюдая за неспешными движениями рук. Лезвие скользило по картону, разрезая его так послушно, будто обычную бумагу.
Лицо Ромы не выражало особых эмоций. Только брови слегка сдвинулись к переносице, демонстрируя его концентрацию. Иногда он сжимал обветренные губы, облизывал их, и снова сжимал, будто не мог определиться, в каком виде ему лучше работается.
Антон поймал себя на странной мысли: если бы он не узнал про отца Ромы, то ни за что бы и не подумал.
Пятифан выглядит уверенным, авторитетным, тем самым «главным на районе», вокруг которого будто сам собой выстраивался порядок. В нем чувствовалась тяжелая, почти давящая уверенность.
Антон даже не побоялся бы сказать, что в голове возникала мысль о том, что Рома напоминал кого-то из тех, чья жизнь сворачивает немного не туда.
Не потому что он какой-то плохой, или до невозможности агрессивный, а скорее из-за этой жестокости, взросшей в нем так сильно и давно, что она казалась естественной.
Будто кто-то упорно и чопорно сидел над ним, нашёптывал на ухо всё, что не должен знать ребёнок, только подкармливая эти маленькие семена трудного характера.
Конечно, у всех разные причины, разные жизни, разные обстоятельства. Однако Антон знал, или хотя бы чувствовал, что основной, неотъемлемой частью, которая их связывает, остаётся детство.
Именно с тем образом отца, который должен быть рядом. С тем, кто учит держать удар, защищаться, не отступать. Кто показывает, как нужно правильно быть сильным.
Антон снова опустил кисть в баночку с гуашью, зачерпнул кисточкой жирную каплю и плюхнул ее на картон, мазюкая из сторону в сторону. Пальцы снова случайно задели краску, когда он разворачивал лист, но он этого почти не заметил.
Антон снова мельком посмотрел на Рому. Тот уже закончил со своей задачей и терпеливо ждал новую порцию картона, наблюдая за движением кисточки в руке Антона. Глаза его блестели вниманием, будто фиксировали каждое движение. Спиной он откинулся назад, держа плечи расслабленными.
Возможно, как раз из-за этого. Из-за отца. Точнее, его отсутствия. Возможно именно из-за этого Рома и стал таким, каким есть: слишком опекающим тех, кто близок, временами напряженным, как оголённый провод, что с ним даже говорить становиться немного страшно.
Пятифан будто мог в любую секунду ощетиниться, показать зубы, как зверек – не потому что он злой, а потому что зверька загнали в угол, где ему нужно защищаться.
Антон глухо хмыкнул, дёрнул плечами и закончил покраску дерева. Его взгляд скользнул к лицу Ромы, когда он передал картонку.
Возможно у них с Пятифаном есть кое-что общее, скрытое за желание казаться уверенным и надежным.
Рома быстро принял рисунок, бегло оглядел его, затем вернул обратно Антону.
— Ты не добавил снег, — он указал подбородком на остальные ёлки, вершинки которых были небрежно заляпаны белой краской.
Антон на секунду сжал кисть в руке, потом, пожав плечами, сказал:
— А так не пойдет? — всё же Антон, не дожидаясь ответа, вытер кисть и заново окунул в краску, оставляя на картоне размазанные, но чёткие следы. — Лучше?
Пятифан глухо угукнул, что Антон расценил как подтверждение, и снова принялся вырезать елку.
Провозились они почти час, в основном из-за того, что Рома никак не мог вырезать ровные полосы картона в ёлках, чтобы скрепить их. Лезвие постоянно уезжало в сторону, оставляя неаккуратные края.
Пятифан несколько раз чертыхался под нос, пытаясь из раза в раз выровнять линии.
Антон поправлял уже скрепленные ёлки, подкрашивал проплешины, стараясь сделать их ровными и аккуратными. Иногда, не сводя глаз с того, как Рома вырезает, подсовывал ему картон, чтобы тот отрезал лишние части.
Когда работа пошла гладко Пятифан стал более сосредоточенным и внимательным, будто опасался, что рука внезапно забудет этот опыт. Тень напряжение спала с его лица, разгладив складку меж бровей.
— Нормально, так тоже сойдёт, — Антон забрал у него вырезанные части, соединяя вместе.
Пятифан громко выдохнул, надув щёки.
— Куда им столько ёлок?
Антон пожал плечами, не отрывая взгляда от того, что только недавно было картонкой, а сейчас стояла перед ним на парте объёмной, а главное красивой ёлкой.
Пятифан потянулся, стряхивая остатки картона с колен, и покачал головой.
— Всё, хватит пока, — он откинулся на спинку стула. — Всё равно через пару дней всё изуродуется.
Антон поджал губы. Осознание того, что ёлки либо выкинут, либо закинут в какую-нибудь коморку, где они будут покрываться пылью и ждать, пока моль не съест картон, слабо ударило.
Он провёл пальцем по острой верхушке, ощупывая получившуюся форму, и задумался, что, возможно, будущее этих ёлок и не так уж важно. Всё равно, несмотря на вложенные усилия, такие вещи рано или поздно исчезнут, оставшись лишь в воспоминаниях, которые постепенно потеряют свою яркость.
Антон уставился на свои руки. Краска застыла тонким слоем, окрасив и кожу, и ногти в зелено-белый цвет. Антон покрутил рукавами, надеясь, что не испачкал одежду, но обнаружил небольшое пятнышко на чёрной ткани свитера в районе груди.
— Пойду руки помою, — Антон трухнул руками, словно проверяя, вся ли краска высохла.
— Погодь, — буркнул Рома, встав со стула, и подошёл к своей куртке.
Антон послушно остановился, замерев с руками в воздухе, и недоуменно уставился в спину Пятифана, который рылся в карманах куртки.
Он не был уверен, что тот ему что-то скажет, но почему-то чувствовал, что сделал что-то не так.
Рома пошарил по карманам ещё немного, наконец вытащив какую-то пачку, и вернулся обратно.
— На. Чё ты как ребёнок, — он нахмурился, махнул рукой в воздухе, обводя лицо Антона, а затем всучил ему в руки пачку влажных салфеток с пандой на упаковке.
Антон немного напрягся, сохмурив брови. Он неуверенно открыл пачку, вглядываясь в лицо Пятифана и пытаясь понять, от чего он выглядит таким недовольным.
Ну испачкался. Но испачкался-то Антон, а не сам Рома. Или ему салфеток жаль? Ну и не давал бы, будто трудно пойти руки помыть.
— Спасибо, но я могу и пойти помыть, — Антон почувствовал, как неприятное напряжение тянет его плечи.
Рома лишь махнул рукой, как будто не стоит обращать на это какое-либо внимание, и подошел обратно к парте, развалившись на стуле.
Антон вздохнул, едва заметно покачал головой, стараясь не думать об этом, вытащил несколько салфеток и стал медленно вытирать руки.
Он украдкой глянул на Пятифана, крутившего в руках одну из картонных ёлок и покачивающего ногой.
Всё равно, чтобы понять Пятифана ему нужно ещё немного времени провести рядом. Или много, если оно вообще у них будет.
Спустя минут десять Полина громко выдохнула, выпрямилась так, что можно было услышать тихий хруст плечей и оглядела класс, собственными руками укутанный мишурой и бумажными огрызками.
— Так, — сказала она, хлопнув в ладоши. — Всё. Перерыв.
Бяша моментально отлип от ножниц, бросив их куда-то в кучу изрезанной бумаги, откинулся на спинку стула и закинул руки за голову.
— Я за, — протянул он. — У меня уже в глазах белеет от этих снеговиков.
Полина подошла к углу, где кинула свою сумку, открыла ее и вынула термос вместе с пластиковыми стаканчиками. По классу разошелся густой, мягкий запах чая, когда она открутила крышку термоса.
Полина, ещё раз запустив руку в сумку, достала несколько штучек конфет в ярких фантиках, шурша ими, и высыпала на ближайшую парту.
Антон принялся разминать пальцы, которые уже начали ныть от кисти и холода, потом подошёл ближе, усаживаясь на стул около парты.
Полина разлила чай по стаканчикам и по очереди протянула всем.
Антон обхватил стакан ладонями, жадно впитывая болезненное тепло пальцами. Он сделал быстрый глоток, чувствуя, как по органам скатывается шар, согревая изнутри, расползаясь где-то под рёбрами и заставляя мурашки пробежаться по рукам.
Бяша придвинулся ближе, не вставая со стула. Схватил конфету и, пошуршав оберткой несколько мгновений, не глядя закинул ее в рот, запивая горячим чаем.
— Ток ради этого и пришёл, на, — его плечи расслабленно опустились, а глаза немного прикрылись, словно он на секунду выпал из реальности.
— Эй, — Полина усмехнулась. — Мы тут, между прочим, искусством занимаемся.
Рома громко фыркнул, усмехнувшись уголком губ. Он схватил конфету и сунул ее в карман штанов, будто на потом.
— Великое дело, — Рома усмехнулся и придвинул ближе стул, усаживаясь рядом, почти развалившись на нем и закинув руку на спинку.
Полина лишь закатила глаза, помолчала несколько секунд, а затем решила перевести тему:
— Как Новый год планируете отмечать?
— До него ещё дожить надо, на, — Бяша пожал плечами.
— Наверное как обычно, — Пятифан хмыкнул. — С мамой дома.
В глазах у Полины промелькнул какой-то огонёк, из-за чего Антон немного нахмурился.
— Может вместе отпразднуем? — воодушевленно предложила она.
Повисла короткая пауза. Антон сделал ещё глоток чая, чтобы занять руки и позволить мыслям утрамбоваться. Горячая жидкость приятно обожгла язык.
Антон никогда не отмечал Новый год за пределами семьи. Максимум к ним присоединялись соседи по этажу, и то было это один раз.
Всё всегда шло как по инструкции: телевизор, бокалы с напитками, хлопки салютов где-то за окнами
«Как Новый год встретишь – так его и проведёшь». Хотел ли Антон следующий год провести в этой компании?
Ну...скорее да, чем нет. Явно против он не был.
— Типа, всем табором? — подал голос Бяша, выпрямив спину.
— Ну да, — Полина пожала плечами, будто предлагала нечто будничное. — Можно у кого-нибудь дома. Или у меня. Думаю, дедушка не против будет.
Рома сбоку вздохнул, наблюдая за болтающимися чаем на дне своего стакана.
— Хрен знает, — протянул он, будто через силу. — Новый год – эт семейное, как никак.
На слове «семейное» внутри что-то неприятно шелохнулось. Антон бросил косой взгляд на профиль Пятифана, зацепившись за мысль: с мамой. Со всем, что у него есть.
— Мы же не именно во время курантов, — тут же отозвалась Полина. — Можно днем, или после двенадцати.
Бяша хмыкнул, постукивая пальцами по стаканчику.
— Ну а чё, я не против, — на его лице заиграла улыбка.
— Супер, — Полина засияла. — А вы как? — она по очереди осмотрела Рому с Антоном.
— Ну... — он почесал большим пальцем край стакана. Внутри возросло странное чувство. Немного страшно, но так же интересно. — Думаю можно. Если мама не будет против.
Пятифан пожал плечами, одним глотком осушив стакан.
— Ну, если после двенадцати, то норм.
Девушка удовлетворенно кивнула, будто мысленно поставила галочку в своем списке.
— Вот и договорились, — Полина опустила свой стакан на парту, стряхнула со штанов невидимые пылинки и встала, снова принимаясь за работу.
За последующие полтора часа они, помимо своего класса, успели украсить кабинет математики, биологии и коридор на первом этаже, ведущий в актовый зал.
В основном всем заправляла Полина. Она как фея порхала от одного угла к другому, развешивая бумажные снежинки и кусочки мишуры, что-то негромко напевая себе под нос и бормоча про красоту.
Она иногда останавливалась, отступала на несколько шагов, прищуривалась, и как критик оценивала свои труды, а потом снова бросалась что-то поправлять.
Бяша ходил по коридорам со стопкой вырезанных снеговиков, оленей и снегурочек. Он клеил их на окна, втискивая между кривыми снежинками, и каждый раз довольно хмыкал.
Остаток украшений Полина велела развесить в актовом зале. Поэтому Антон, подхватив коробку, на дне которой сиротливо перекатывалось несколько мотков мишуры, коробочка с булавками и россыпь бумажных снежинок разных размеров, направился на первый этаж.
Пятифан шёл рядом, таща в одной охапке картонные ёлок, небрежно прижатые к груди. Зелёные вершины торчали во все стороны, постоянно цепляясь за лицо Ромы, отчего тот недовольно фыркал.
Коридоры уже были не такими пустыми, как утром: на стене висела гирлянда, приклеенная на лоскуты скотча, ее яркие огоньки блестели, отражаясь от стекол, окна были облеплены бумагой.
В актовом зале было ощутимо холоднее, чем в классах.
Огромное помещение встретило пустотой, рядами деревянных стульев и небольшой сценой, закрытой массивным и зелёным занавесом. В воздухе летал душный запах пыли. Высокие окна пропускали белый свет с улицы, выделяя тёмную сцену.
Антон поставил коробку на первый ряд стульев и расправил плечи.
Пальцы немного заныли и слушались уже не так охотно из-за холода, который снова напомнил о себе.
— Вешай тут, — Рома кивнул на перила у сцены. — Чтоб сразу видно было.
Антон достал несколько мотков мишуры. Она зашуршала в руках, цепляясь за рукава, за кожу, за воздух.
Антон намотал мишуру на перила, для надёжности подкрепив края булавкой. Металл тихо щелкнул, и мишура послушно легла, поблескивая в полумраке зала.
Рома тем временем прошёл на сцену, скрываясь за занавесом. Антон краем глаза мог уловить, как он расставляет ёлки, переставляя их с места на места. Достаточно небрежно, но с явным желанием, чтобы смотрелись более гармонично. Затем движения прекратились.
Антон, приостановившись на несколько секунд, поднялся на пару ступенек выше и выглянул в сторону сцены.
Пятифан стоял почти по центру, скрестив руки на груди. Его взгляд, вроде как, был направлен на ёлки, но при этом казался каким-то застывшим, не сосредоточенный ни на чём. Рома будто смотрел сквозь воздух.
Антон непроизвольно съежился – то ли от холода, то ли от неловкости. Он выпрямил спину, будто собираясь с духом.
— Ром? — неуверенно позвал Антон. — Ты всё?
— Угу, — Рома отозвался сразу, будто только этого и ждал, и посмотрел в ответ. — А ты?
— Нет пока, — Антон сжал губы, пробежался взглядом по его фигуре с головы до ног, затем спустился обратно к стульям, принимаясь уже за них.
Было слышно, как Пятифан спустился по ступеням, как остановился около первого ряда, а затем как отошёл к окнам молча приклеивать снежинки.
В зале установилась тишина, наполненная этим странным ощущением неловкости, будто случилось что-то, чего не нужно было видеть, и которое Антон не мог ни понять, ни назвать.
Он старался управиться с украшением чуть быстрее, лишь бы не задерживаться в зале дольше нескольких минут и не разучиться двигать пальцами. Холод цеплял за кожу настырно и зло.
Мишура кое-как завязалась на подлокотнике, и он отошёл обратно к занавесу, вооружаясь булавками и снежинками, которые стал хаотично рассаживать по всему зелёному подолу.
Когда Антон, удовлетворенно хмыкнув себе под нос, с последним щелчком закончил с украшением, то заметил Пятифана, который молча стоял у выхода, лениво покачивая пустой коробкой в руке.
— Ты закончил? — поинтересовался он, когда Антон, скрестив руки на груди и плотнее прижав их к себе, поспешил к выходу.
— Да, пошли скорее, — буркнул Петров, толкая дверь зала.
Коридор был всё таким же безлюдным, но разница температур была почти колоссальной. Антон потёр ладонями руки, расправил плечи, сбрасывая неприветливый холод актового зала.
Шаги гулким эхом отражались от стен, неприятно заполняя тишину.
Антону вдруг остро захотелось что-нибудь сказать, каким-то словом разбавить неловкость, которая теперь стала ещё более ощутимой, будто свободно гуляла между ними.
Он кинул взгляд на Рому, который плелся рядом. Его брови были слегка нахмурены, словно его настигло то же самое чувство.
Антон прочистил горло, всё же решаясь заговорить:
— Что ты вообще делать любишь?
Он тут же отвел глаза к окну, будто в куче грязного снега на улице было нечто особенно занимательное.
Кажется, Антон даже мог почувствовать, как Пятифан вопросительно вскинул бровь, а затем неловко почесал затылок.
— Чего это ты интересуешься? — тон его выражал подозрение, будто Антон сказал что-то сомнительное и не к месту.
— Ну... — он уклончиво повёл плечами. — У нас, вроде как, перемирие. Как-то странно ничего не знать о человеке, с которым должен часто общаться.
Антон вернул взгляд на Пятифана. Тот немного замедлил шаг, губы на секунду сжались, а затем снова вернулись в привычное выражение. Он пожал плечами, как будто соглашаясь.
— Интересуюсь, значит, — медленно повторил Рома. — Ну, футбол. Иногда на гитаре играю.
Антон помолчал несколько секунд, ожидая услышать продолжение, но Рома больше ничего не сказал, теперь уже уставившись на него.
— Давно играешь? — Он попытался зацепиться за первое, что пришло в голову, лишь бы разговор совсем не оборвался.
— Года три. Раньше подрабатывал в кафе, но его закрыли.
— Ого, — искренне удивился Антон. — Ты соло был, или что-то типа группы?
— Группа, — кивнул Пятифан. — Вообще только мы с одним пацаном на гитарах стояли и ещё девчушка одна на вокале. Прикольно было.
Уголки его губ на секунду дернулись, а взгляд потеплел, будто только одно воспоминание умело снимать с него напряжение.
— А ты? Помимо своих каракуль, — он выжидающе вскинул брови.
Антон на секунду задумался, пытаясь сообразить, что ему приносить удовольствие, помимо рисования.
— Читать люблю, — он замялся. Больше ничего должного не приходило на ум. — И готовить, наверное.
Пятифан хмыкнул.
— Готовить? — переспросил он, будто примеряя словно на язык. — Неожиданно.
Антон пожал плечами, чувствуя, как откуда-то изнутри поднимается некое тянущееся смущение.
— Нормально, — пробормотал он. — Расслабляет. Когда всё это мешаешь, замеряешь. В голове будто тише становится.
Они свернули за угол коридора. Свет здесь был немного тусклее, лампы слегка мерцали и гудели.
Пятифан несколько секунд молчал, потом коротко кивнул.
— Понимаю, — спокойно сказал он. — У меня такое же с гитарой. Брымчишь, пальцы болят, а внутри пусто. В хорошем смысле.
Антон украдкой взглянул на него. В этот момент Рома казался совсем другим человеком. Более открытым, что-ли. Готовым идти на контакт. Тем, кто вкладывает в слова о любимом занятии собственные эмоции, будто хочет поделиться.
— Ты что готовишь?
— Всё подряд, но в основном выпечку, — Антон усмехнулся. — Оля любит, когда я что-то сладкое готовлю.
— Оля – сестра твоя? — Антон кивнул. — Не все старшие так заморачиваются.
Они, как по команде, одновременно замолчали. Пустота снова показалась отталкивающей и неприятной. Разговор оборвался так же неожиданно, как и завязался. Только оставил после себя ощущение, будто они сказали ровно столько, сколько и должны были, прежде чем исчерпать свой негласный лимит слов.
У двери класса Пятифан остановился первым, потянулся к ручке и со скрипом опустил ее, переступая порог.
— О, — воскликнула Полина, стоявшая около шкафа. — Уже закончили?
— Ага, — буркнул Рома. — Чуть в сосульки не превратились.
Он поставил пустую коробку на парту и уселся на стул, откидываясь назад. Антон зашёл следом, машинально направляясь к парте с разбросанными кусочками картона, кисточкой в мутной воде и незакрытыми баночками гуаши.
Он мельком окинул взглядом беспорядок, воцарившийся на столе, и со вздохом принялся убираться.
Куски картона полетели в мусорку, прямо к огрызкам бумаги, краска вернулась на прежнее место, а грязная вода пропала в сливе раковины в туалете.
Вернувшись, Антон немного потоптался на месте, оглядывая класс. Теперь из общей гармонии – блеска от мишуры, подмигивающих бумажных снеговиков и снежинок – выбивалась только не дорисованная овечка на окне.
— Может, мне ее докрасить? — Антон обратился к Полине, обводя пальцем незаконченную картину.
— Ой, не, — она замотала головой. — Лучше пусть закончит тот, кто начал.
Антон только пожал плечами, оставив безглазое животное красоваться на стекле и напрягать прохожих, которые мельком могли ее заметить.
Руки сами чесались взять кисть и закончить картину, довести линии до ума, но Антон только отвёл взгляд от окна, стараясь не поддаваться этому упрямому желанию.
Он подошёл к парте, на которой уже возросла приличная кучка из вещей, порылся в куртках и вынул свою. Быстро натянув ее на плечи и небрежно завязав шарф на шее, Антон поспешил попрощаться и уйти.
— Может погуляем? — вставила Полина, когда он уже стоял около двери. — Если тебе, конечно, никуда не нужно.
Антон постоял на месте несколько секунд, перекатываясь с пятки на носок.
— Где?
Полина пожала плечами, либо намекая, что и сама не знает, либо намекая, что у них в распоряжении весь посёлок.
— Можем на горку сходить, — Бяша хрустнул шеей. — Ток у нас не на чем кататься, на.
— Да можно и просто по лесу, — Полина сложила свой шарф, перекинув его через предплечье. — Короче, по ходу решим.
Пятифан, негромко хлопнув по своим коленям, поднялся со стула и быстро натянул свою кожанку. Следом на голову отправилась ушанка, из-под которой сразу же выбились торчащие пряди волос.
Антон остался стоять в проходе, машинально накручивая на палец бахрому шарфа, чтобы хоть как-то скоротать время. Он наблюдал, как остальные неспешно собираются.
Ему самому толком не хотелось никуда торопиться. Сейчас всё было спокойным, даже будто немного сонным. Как если бы утро не успело достучаться до времени, поэтому оно лениво перетекало с одной минуты в другую, не имея ни цели, ни повода куда-либо торопиться.
Он первым вывалился в коридор, и остальные потянулись следом. Дверь тихо скрипнула и мягко захлопнулась. Бяша пару раз прокрутил ключ и отдал его Полине.
На этаже было пусто. Шаги гулко отдавались под потолком. Перед выходом Антон застегнул молнию до самого подбородка и сунул руки поглубже в карманы.
На улице уже стоял серый, плотный день. Снег неровно лежал под ногами, в основном утоптанный и покрытый коркой, которая приятно хрустела под подошвой. Дышалось легче, чем утром: мороз будто немного отступил, оставив после себя только холодные укусы на кончике носа и в пальцах.
— Ну чё, куда идём? — Бяша заговорил первым, оглядываясь по сторонам.
Пятифан слегка склонился над землёй, зачерпнул в краснеющие пальцы немного рыхлого снега и, подойдя к Бяше, высыпал его прямо за воротник.
Бяша выгнулся, коротко зашипел и принялся дергать плечами, пытаясь стряхнуть снег.
— Ромыч, чё ты за скотина! — воскликнул он, втянув голову в плечи и встряхнув курткой, словно это могло помочь.
Полина звонко рассмеялась, прикрывая рот ладонью.
— Заслужил, — сказала она, проходя мимо и нарочно слегка задев Бяшу плечом.
— Да вы ваще, — пробурчал тот, всё ещё вытряхивая снег из воротника. — Ну ну...
Полина повернулась. Улыбка всё ещё красовалась на ее лице, и она выгнула бровь, осматривая Бяшу с головы до ног.
Тот быстро нагнулся, и Полина, смекнув, что к чему, коротко охнула и отскочила в сторону, так же схватив горсть снега и сжав ее перчатками в неровный ком.
— Угрожать мне вздумал? — тихо проговорила она, первой кинув в Бяшу снежок.
Он пролетел в нескольких сантиметрах от головы, не достигнув цели. Бяша хмыкнул, замахиваясь и отправляя свой снежок в полёт. Тот попал точно в дергающийся помпон на шапке Полины, рассыпавшись и обклеив чёлку.
Антон отступил на шаг, не желая случайно попасть под обстрел.
Полна быстро стряхнула снег с лица, снова зачерпнула снег и натянула на губы хитрую улыбку.
— Смотри, Игорёк, тебе сейчас не повезёт! — крикнула она и метнула снежок, который зацепил плечо Бяши.
Он громко вздохнул, зашагал к ней, попутно скатывая снег в руках, готовый нанести удар, но Рома внезапно присел, скатал снежок на земле и метнул его в Бяшу с такой силой, что тот немного покачнулся вперед, едва не потеряв равновесие.
— Хрена, — выдохнул Бяша, оборачиваясь. — А послабее нельзя было?
Он скривился и бросил снежок, который предназначался Полине, прямо в Рому. Снаряд попал точно в грудь Пятифана, заставив его отшатнуться назад.
Бяша победно улыбнулся, будто выбил десять очков своим попаданием. Рома хмыкнул, растянув губы в лёгкую ухмылку, в глазах мелькнул огонек.
Полина захихикала, отпрыгивая в сторону и прячась за деревом.
Антон, стоя в стороне, ловил летающие снежки взглядом, чувствуя, как внутри поднимается азарт, подталкивая к каким-либо действиям.
Он, в принципе и не сопротивляясь, поддался этому напору, встав на колено и скатав снежок, затем метнул его в Полину, макушка которой только что появилась из-за дерева.
Она дёрнулась, посмотрела на белое пятно на своем рукаве, затем перевела сощуренный взгляд на Антона, который уже принялся катать новый снежок.
Антон отвлекся на секунду, чтобы скатать ещё один шарик снега, но лицо резко опалило холодом. Он вытерся рукавом, растирая снежинки по линзам, которые уже стали таять.
Антон схватил снежок, зашвырнул в улыбающуюся физиономию Полины, но та успела скрыться за деревом, избежав удара.
Антон фыркнул, оглянулся по сторонам, пытаясь найти такое же укрытие, но в школьном дворе не было ничего, кроме старой лавочки и плачущей ивы, которую уже успели занять.
Пришлось довольствоваться тем, что есть. Он, схватив по снежку в руки, юркнул за ближайший куст, ветки которого были тоньше его пальцев.
Антон выглянул из-за него, подбирая момент, чтобы снова запустить снежок в кого-нибудь.
Сердце забилось лёгким волнением и детским запалом, которое вырывалось вместе с облаками пара.
В середине двора остались только Бяша и Пятифан, которые кидались снежками друг в друга, почти не разбирая, куда что летит. Рома схватил глыбу снега, катая из него три аккуратных шара.
Полина в это время, смеясь, вынырнула из-за дерева, ловко увернувшись от снежков Бяши, и, подхватив снег с земли, швырнула его в ответ.
Снег падал с голых веток куста, когда он подвигался ближе, забивался под куртку и таял на коже, щекоча спину и смешиваясь с тихим, срывающимся смехом, который Антон уже не пытался сдерживать.
Всё происходящее показалось ему до боли абсурдным и живым.
Антон чувствовал себя будто на сафари, только заместо выжженной солнцем саванны перед глазами мельтешили снежинки, липнущие к ресницам. А вместо диких львов по двору носились Пятифан с Бяшей, матерясь и кидаясь друг в друга снежками.
Антон осторожно выбрал момент, когда Пятифан пытался попасть в Полину и Бяшу одновременно, подкатил ближе в центру и метнул свои два снежка в Рому.
Тот, не ожидающий нападения из-за спины, заполучил два снежных пятна на лопатках. Он резко развернулся и бросился на Антона, попутно кинув несколько шаров снега.
Антон, смеясь, отскакивал в сторону, когда Пятифан должен был вот-вот ухватиться за куртку. Он побежал за угол здания, растирая красные руки и пытаясь схватить ещё горстку снега, который снова закинет в лицо Пятифана.
Антон, пытаясь ускориться, перепрыгнул через низкую ветку, но зацепился за нее и покачнулся, выставив руки в стороны, пытаясь удержать равновесие.
Сзади послышалось громкое дыхание, а затем сильный толчок в спину, поваливший Антона. Он глухо выдохнул, ударившись грудью о землю. Снег сразу же забрался под куртку, устроившись на разгоряченной коже.
Холод пробежался по шее, руки и ноги неловко поерзал по снегу, помогая перевернуться на спину.
Рома уже нависнул над ним, чуть присев и оперевшись рукой о колено, с хитрой полуулыбкой на лице. Из его глаз так и стреляли искорки азарта.
Взгляд скользнул по его довольной ухмылке, горящих глазах, порозовевших щеках и шапке, которая почти съехала с головы, держась только на честном слове.
Рома внимательно наблюдал за лежащим Антоном, не спеша что-либо сделать. Он был как охотник, готовый в любую минуту шагнуть вперед и схватить добычу.
— Набегался? — слова вышли с рваным вздохом и паром.
Короткий смешок вырвался наружу вместе с дыханием, сбившимся от бега.
Пятифан вытянул руку, помогая подняться. Антон посмотрел на нее несколько секунд, затем схватил, вставая на ноги.
Он свободной рукой отряхнул налипший снег с штанин и куртки, стараясь перевести дыхание. Антон чувствовал, как горит его лицо, но внутри было приятное тепло, заставляющее продолжать улыбнуться.
Сердце стучало где-то в ушах, словно напоминая о только что пережитом выбросе адреналина.
Антон дёрнул рукой, но Рома только сильнее сжал ладонь.
— Ты чего? — он нахмурился, снова пытаясь высвободить руку.
Ухмылка Пятифана стала шире, демонстрируя острые клыки. Он дёрнул Антона на себя, другой рукой размазывая последний снежок по лицу.
Очки пару раз ударились о переносицу, а в рот попало несколько ледяных снежинок. Антон замотал головой, пытаясь отряхнуть снег.
Легкие сжались, дыхание уходило короткими, прерывистыми порциями. Радость внутри смешалась с неприятным удивлением.
— Ты меня снова задушить захотел? — возмущенно крикнул Антон, отступая на шаг, когда Рома, наконец, ослабил хватку.
Он глубоко вдохнул, пытаясь восстановить нормальный ритм дыхания. Холод резал изнутри, но вместе с ним приходило ощущение, как кровь снова начинает разгоняться по венам, возвращая телу контроль.
Пятифан вскинул брови, будто только сейчас уловил, что перегнул. Затем поджал губы и скрестил руки на груди.
— Сорян, не думал, что тебя так заденет.
Антон провёл ладонью по лицу, смахивая остатки снега. Он ничего не ответил. Просто развернулся и пошёл обратно, стараясь не обращать внимание на тяжелое облако, которое тянулось хвостом.
В школьном дворе уже не летали снежки. Смех стих, растворяясь в морозном воздухе.
Бяша, запыхавшийся и красный, согнулся пополам, уперев одну ладонь в колено, а вторую вскинул, будто у него был белый флаг, которым он размахивал. Из его рта выходили густые клубы пара.
Полина стояла чуть поодаль, оперевшись о скамейку и стряхивая снег с шарфа.
Но довольные улыбки прилипли к лицам обоих.
Антон вытер нос рукавом и огляделся, готовый снова услышать смех и увидеть снежки, летящие точно в его лицо.
Однако на школьный двор опустилась тишина, которая казалась странной после всей этой суеты.
Снег лежал ровным, плотно утоптанным пластом, только цепочки следов выдавали, что здесь всё-таки кто-то носился.
— Всё, харэ, на, — первым сказал Бяша, выпрямившись и громко сглотнув. — А то я щас лёгкие выхаркаю.
Полина подошла ближе, сняв шапку и пригладив волосы. Помпон резко дернулся, сбрасывая с себя немного снега.
— Потому что ты как ненормальный носишься.
Пятифан отошёл чуть в сторону, стянул ушанку, съехавшую почти на глаза, повертел ее в стороны, будто осматривая на предмет повреждений. Рома выглядел успокоившимся, даже немного отрешенным.
Холод стал постепенно пробираться под одежду, но уже по-настоящему. Не бодряще, а неприятно. Пальцы заныли, лицо пощипывало, свитер под курткой стал влажным от растаявшего снега и прилипал к телу.
— Что-то подзамерз я, — пробормотал он себе под нос, растирая ладони.
— Да тут просто стоять холодно, — Полина сразу же подхватила мысль. — Ветер такой, что улететь можно.
— Тогда надо куда-то пойти, — Бяша выпрямился. — А то реально в сосульки превратимся.
Антон перевел взгляд на стену деревьев, огибающую дома.
Где-то там, совсем недалеко, был его дом, кухня с горячим чаем, мягкая кровать, тишина.
Ни родителей, ни Оли. Никого.
Мысль мелькнула быстро, почти незаметно, но не показалась такой уж и странной.
Антон вдохнул воздух, чувствуя, как в носоглотке что-то замерзает. Он засунул руки в карманы куртки.
— Можем ко мне пойти. Дома никого.
Бяша покосился на него, нахмурив брови.
— А ты где живешь?
— На окраине, — Антон пожал плечами. Чувство, что он сказал что-то постыдное, кольнуло где-то внутри.
— Емае, — выдохнул Бяша. — Да до тебя телепать долго.
Полина протиснулась между ними, схватила Антона под локоть и вздернула подбородок.
— Хочешь мерзнуть – оставайся.
Она потянула его вперед. Антон на секунду растерялся, заскользил ногами по рыхлому снегу, но все-таки позволил себя увести.
— Да ладно, — крикнул Бяша, нагоняя их.
— Если замерз, то вот и согреешься, — кинул Рома, засунув ладони под подмышки и криво усмехнувшись.
Они двинулись всей гурьбой вдоль тропинки. Снег под ногам хрустел глухо и вязко.
Антон шел чуть впереди, всё ещё ощущая крепкую хватку пальцев Полины на локте. В голове уже мелькали картинки с дымящимся чаем на кухонном столе, кучей обуви в прихожей и вазочкой с конфетами, которую мама спрятала от Оли на верхнюю полку.
Он вдохнул холодный воздух, ощущая, как он щекочет нос и щёки, а вместе с этим – лёгкой чувство волнения.
Они завернули по тропинке, пересекая мост, под которым ледяная корка над речкой покрылась кучей тонких трещинок. Уголки губ приподнялись, когда через линии деревьев Антон заметил силуэт дома.
Они за несколько секунд преодолели оставшиеся расстояние и вошли на территорию участка. Антон порылся в рюкзаке, вытащил ключи и несколько раз повернул их в замке.
Дверь открылась с мягким скрипом, словно встречая того, за кем долгое время скучала.
Антон шагнул внутрь, стряхнув снег с ботинок на крыльцо, и глубоко вдохнул. Немного застоявшийся воздух приятно согрел изнутри. Он быстро стянул куртку и поставил ботинки под батарею около тумбы, отступив в сторону и пропуская остальных.
Ноги зашаркали по деревянному полу, самостоятельно свернув в сторону кухни.
С прихожей послышался тихий шорох одежды, скрип половиц и аккуратный хлопок входной двери.
— Ванна, если что, на втором этаже. Самая левая комната, — он выглянул из кухни, показывая пальцем наверх.
Полина коротко кивнула, мягко ступая по полу и быстро осматриваясь.
Антон медленно стянул шарф и шапку, отряхнув снег и кинув их на спинку стула. Тепло кухни сразу же окутало его, растекаясь по телу вместе с запахом старых шкафчиков и недавно приготовленной еды.
Он потянулся к чайнику, наполнил его водой из-под крана и поставил на плиту. Чашки загремели в руках, а после тихо стукнулись друг о друга на столе.
— Кому какой? — он посмотрел на Бяшу с Ромой, которые осматривали кухню.
— Зеленый, без сахара, — Пятифан уселся на самый ближайший стул, положив ногу на ногу.
— Мне тож, только сахара три, — Бяша потоптался на месте, затем последовал примеру Пятифана. — Полинка черный с двумя пьет.
Антон кивнул, глубоко внутри надеясь, что мама купила черный чай, и выдохнул, когда увидел, что на полочке стоит привычная упаковка “Принцесса Нури”.
Он закинул заварку в чашки, потянулся к верхней полке, вытащив оттуда маленькую стеклянною вазочку для конфет, которая поблескивала на свету.
Антон разлил кипяток по чашкам, поставил их и угощения на стол. Полина уже успела вернуться и аккуратно расположиться на стуле около Бяши, который сразу же схватил какую-то шоколадную конфету, не раздумывая, закинул ее в рот, делая небольшой глоток чая.
— Иу, — он сморщил нос. — Тох, чё это ваще, на?
Антон сел за стол, нахмурился, наблюдая, как Бяша делает повторный глоток и снова морщится.
–- Чай, — неуверенно ответил он. — Утром нормально пил.
Пятифан сделал небольшой глоток, дёрнул плечами:
— Бях, ну ладно тебе. Обычный чай, — невозмутимо ответил он. — Освежает.
— Ёпта, освежает его… — Бяша обхватил кружку руками, не спеша пить напиток. Он только наклонял кружку в разные стороны, рассматривая заварку, плавающую на поверхности воды.
Полина вздохнула, закатив глаза.
— У тебя тут уютненько, — она мягко улыбнулась. — Часто дома один бываешь?
Антон слегка покачал головой, делая небольшой глоток и ставя кружку обратно на стол.
— Не часто, но иногда бывает. Сегодня Оля просто задерживается на дополнительных занятиях, — он пожал плечами. — Так бы на весь дом мультики орали.
— Прикольно младших иметь, — тихо пробормотала Полина, делая аккуратный глоток. — Всегда хотела себе сестру.
— Могу свою в аренду сдать, — Антон улыбнулся, когда Полина хихикнула с его слов.
— С этим осторожнее, — протянул Бяша. — Потом обратно не целой вернут.
Полина фыркнула.
— Я аккуратная, — она усмехнулась. — Кормить буду, спать по расписанию укладывать.
Рома хмыкнул, чуть наклонившись вперёд:
— Ты просто не видела, какими они бывают, когда что-то не дали.
Антон закивал, вспоминая, как Оля капризничала несколько лет назад, когда была совсем маленькой.
— Видела, — пожала плечами Полина. — Ты себя в зеркало видел?
Бяша прыснул в кружку, закашлял и поспешил поставить чай на стол.
— Не понял, — Пятифан нахмурился. — Это когда я вел себя, как малолетка?
Полина отпила из кружки, промычала, словно заставляя мозг вспомнить.
— Да взять хоть то, как ты летом у Василия Степановича виноград воровал, — она развела руками, наблюдая, как Рома поджал губы и уставился в свою кружку.
Антон перевел взгляд на Пятифана. Он будто всерьез старался спрятать лицо в этой кружке, пар из которой поднимался вверх и оседал на щеках легким румянцем.
— А что случилось? — спросил он у Полины, не сводя взгляд с Пятифана.
Тот зыркнул на девушку исподлобья, будто предупреждая о чем-то, а затем перевел взгляд на Бяшу, который улыбался от уха до уха. Полина прикусила нижнюю губу, сдерживая улыбку.
— Ну…дело было прошлым летом, — она сложила руки. — Ромочке очень уж захотелось винограда, а денег не было. Решился он на отчаянный шаг – своровать.
— Позаимствовать, — буркнул Рома и шумно вздохнул.
— Ладно, позаимствовать, — Полина закатила глаза. — Был уже вечер, жара стояла жуткая. Рома решил “позаимствовать” виноград именно у Степана Васильевича. Он как-то раз давал нам несколько скибок, когда мы гуляли, виноград просто шикарный был. Только виноградник у него находился прямо в центре двора, почти у огорода. И собака тоже была. Дворняжка обычная, где-то выше пояса, — Полина провела ладонью по воздуху, описывая примерную высоту собаки. Антон кивнул, подмечая, что она была не из маленьких. — И характер у нее странный. Сначала ластиться лезет, трется, руки облизывает, а уже в другой момент – гавкает, рычит и укусить может. Рома позвал нас для подстраховки, мало ли, Степан Васильевич вернется с поля раньше времени. Полез он через забор, потом стал собирать виноград. Набрал прилично, пришлось футболку подогнуть и туда всё сложить. Уже стал идти обратно к забору, такой довольный, чуть ли не светился. Только вот из своей будки Дружок вышел. Видимо, его разбудила возня Ромы. Я за воротами слышала, как он залаял, как зарычал. А потом как Рома взвизгнул, когда тот на него рванул. Пару скибок винограда он в зубах зажал, а остальные не смог унести. Просто, — Полина громко вздохнула. — Дружок, когда Рома стал через забор перелезать, подпрыгнул и укусил его за шорты…прямо за пятую точку.
Брови поползли наверх, а воображение нарисовало картинку: летний вечер, зеленый двор, кусты винограда и Рома, перелезающий забор с виноградом в зубах. И резкий рывок снизу. Затем короткий, почти визгливый вскрик, и Рома уже падает на другую сторону, поджимая губы.
Как только Полина закончила, Бяша запрокинул голову назад, с хрипом смеясь.
— За жопу! — он хлопнул по столу так, что его кружка немного подпрыгнула. — Ромка, тебя псина за жопу цапнула!
— Да харэ, — Пятифан резко отставил кружку и скрестил руки на груди. — Вообще-то было больно.
Он поморщился, будто воспоминание осталось под кожей и дало о себе знать.
— Реально больно.
Антон дёрнул плечом, отгоняя яркую картинку. Уголки губ сами полезли вверх, но он тут же опустил взгляд в кружку, наткнувшись на свое отражение, готовое вот-вот рассмеяться.
Рома это заметил.
— Даже не смей, — он ткнул в него пальцем.
Антон кашлянул, прикрывая улыбку.
— Я и не думал.
Полина усмехнулась и снова взялась за кружку.
— Это просто была карма, — она пожала плечами.
Рома закатил глаза, румянец на его щеках стал отчетливее.
— Боже, просто псина ненормальная. Повезло, что бешенство не подхватил, — он закатил глаза. — Я всё ещё около его дома прохожу и вижу, как этот хер шерстяной на меня пялится. Видимо не простил, что я ему тогда ногой по морде врезал.
— Бедная собака, — Полина покачала головой.
— Да она мне шорты порвала. Я с дыркой на жопе пол вечера ходил по поселку, — он сжал кулаки.
— Ну… — протянул Бяша, смахивая небольшую слезинку. — Зато виноград вкусным был.
Полина кивнула.
— Да вы же его и сожрали, — даже как-то обиженно вставил Рома. — Жопу, в прямом смысле, порвали мне, а сожрали вы, — он поднял брови, осматривая каждого.
— Божечки, — Полина тяжело выдохнула. — Куплю я тебе виноград, хорошо?
Рома ничего не ответил, только сделал один большой глоток чая и со стуком поставил кружку на стол.
На несколько минут кухня погрузилась в тишину, нарушаемую только звоном кружек и сербающими звуками. Осадок историю осел в воздухе, напоминая о себе в редких улыбках на лице Бяши, которые он сразу же прятал за кружкой.
Антон один раз захотел что-то сказать, но посчитал это ненужным. Молчание его вполне устраивало. Каждый, казалось , был погружен сам в себя, но при этом оставался здесь.
Небо за окнами стало медленно, но уверенно покрываться серыми облаками, загорожая и так редкие солнечные лучи. Снег отражал мелкие блики света из кухни. Антон уставился в окно, невольно наблюдая за отражением всех остальных – немного размытые фигуры, накладываемые друг на друга, будто были частью одного момента.
Однако уже скоро спина Пятифана в отражении резко чем-то осветилась. Два круглых шарика света врезались в окно.
Сердце на секунду остановилось, забившись потом несколько быстрее, отдаваясь глухими и неровными ударами.
Антон повернул голову к маленьким круглым часам, стоящим прямо на шкафчике. Стрелки остановились ровно на 18:15.
Он сглотнул. Показалось, что в возникшей тишине этот звук могли услышать все. По желудку провели каким-то перышком, неприятно щекоча.
Антон поднялся, стараясь не слишком громко отодвинуть стул, и схватил кружку вместе с вазочкой, поспешно запихивая их обратно в шкафчики.
— Ладно, — начал он, забирая кружки остальных, на дне которых еще болтался еле теплый чай. — Думаю, что пора по домам.
Полина приподняла брови, почти смущенно наблюдая за его действиями.
— Что-то случилось? — осторожно спросила она, будто чего-то опасаясь.
Антон мельком взглянул за окно. Машина уже стала медленно заезжать во двор, фары полоснули по снегу.
— Да, отец вернулся раньше, — он выдохнул, осматривая каждого. — Он гостей не любит.
Бяша сжал губы.
— Тогда мы пойдем? — он кивнул в сторону коридора.
— Да, наверное, — неуверенно ответил Антон, хотя при необходимости мог бы и сам выпроводить их за дверь, как бы грубо это не было.
Он даже сам не до конца понимал, отчего так разволновался. Отец никогда не был против гостей в доме. Он просто тихо здоровался и занимался своими делами, почти как призрак, что иногда Антон даже забывал, что дома есть ещё кто-то.
Но сейчас было немного иначе. Антону почему-то не хотелось, чтобы они пересекались. Было ощущение, липкое чувство, что если хоть кто-то один встретиться с его отцом, то обязательно случится нечто плохое.
Полина первой поднялась со стула, аккуратно отодвинув его ножками по полу. Ее взгляд на секунду стал пристальным, будто она хотела спросить что-то еще, но передумала.
В прихожей стало тесновато. Куртки зашуршали, молнии звякали, половицы скрипели под ногами, когда Бяша пытался натянуть ботинки на ногу.
Антон стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к косяку, и кидал редкие взгляды за окно на кухне, ощущая, как в груди странно затягивается тугой узел.
— Спасибо за чай, — Полина уже завязывала шарф. — Было…хорошо.
Антон кивнул, выдавив на лицо слабую улыбку.
— Приходите еще, — слова вырвались сами по себе и повисли в воздухе немного неловко, будто он сам не был точно уверен, что хочет этого.
Бяша усмехнулся:
— Ну, если твой батек будет не против, на.
Рома фыркнул, натягивая шапку почти на самые брови, и открыл дверь.
В дом невидимой струйкой ворвался холодный воздух, будто всё время топтался на пороге и ждал только этого момента. Послышались тихие звуки выхлопа и в дом потянуло легким запахом бензина.
Антон машинально поежился.
— Давай, — бросил Рома через плечо. — Не кисни.
Полина с Бяшей только коротко кивнули, слегка улыбаясь, и вышли на улицу.
Антон задержался около порога, наблюдая, как остальные спускаются со ступенек и уходят по тропинке к лесу, постепенно растворяясь между темных стволов пушистых елей.
Он мягко захлопнул дверь, но в ушах этот звук отдался непривычно громко. Снаружи только монотонно урчал двигатель отцовского минивэна. Через пару секунд с улицы донесся глухой хлопок дверцы, и шум машины стих, уступив место шагам, которые растворялись в снежном хрусте.
Антон отпрянул от двери, будто она могла обжечь его. Сердце неприятно дернулось.
Он кинул быстрый взгляд на кухню, бегло задвинул стулья обратно к столу и поспешил вверх по лестнице к своей комнате, до того, как дверь откроется, запуская в дом не только холод, но и что-то, от чего в груди всё сжималось.
Ручка за спиной скрипнула, и холодный воздух сделал небольшой круг по прихожей, прежде чем дверь снова закрылась.
Антон уже был на втором этаже. Кинул короткий взгляд вниз, будто желая переубедить свои мысли, но, увидев отца, быстро юркнул в свою комнату и прикрыл дверь. Оставил только узкую щель, через которую тянулся желтый свет из коридора.
Сердце всё ещё билось немного быстрее, дыхание замедлилось. Он коротко сглотнул, прикрыл глаза и выдохнул, будто только что сбежал не от отца, а от дикого волка, у которого так и клубилась пена в пасти.
Снизу донесся глухой звук шагов, затем шорох куртки, ключи тихо звякнули, когда их повесили на гвоздик.
Всё привычное, до боли знакомое, но всё равно кажется напряженным, скрывающим нечто не хорошее.
Антон отошёл от двери и сел на стул, уставившись на свои руки, пальцы которых цепляли друг друга, отрывая старую кожу.
Он перевёл взгляд на стол, на которым были разбросаны карандаши, которые Антон не успел убрать утром, прикрытый альбом с незаконченным рисунком кошки.
Он снова выдохнул, уже чувствуя, как напряжение перетекает из сердца в воздух.
В комнате было безопасно. Здесь всё было его.
Где-то внизу хлопнула дверца шкафчика, потом послышался жалобный скрип ступенек на второй этаж. Отец остановился на несколько секунд, а затем пошёл в ванну, откуда зажурчала вода.
Антон сидел, не зная, чем заняться. Он старался почти не дышать и не двигаться, только слушать. Слушать так внимательно, будто проверяя: всё ли пойдёт по правильно сценарию. Не выкинет ли отец что-то, что может подтвердить волнение, жужжащие внутри.
Антон поерзал на стуле, хотел сделать домашнее задание, потянулся к полу, где привычно бросал портфель, но вспомнил, что оставил его на кухне. Прикусил нижнюю губу, невольно выдохнул через нос. Спускаться вниз сейчас казалось плохой идеей.
Потянулся к карандашам на столе. Сгреб их в одну неровную кучку, машинально пересчитал, перекатывая в пальцах, будто это имело какое-то значение, и принялся точить каждый по очереди.
Лезвие точилки скрежетало слишком громко, и Антон несколько раз останавливался, прислушивался к шагам за дверью, опасаясь, что им что-то не понравится и они остановятся прямо около его комнаты.
Но пока всё было нормально.
Снизу скрипел стул, кружки глухо стукались о столешницу, вода тихо шелестела. Отец открыл форточку – Антон не чувствовал запаха, но по характерной паузе понял, что он решил выкурить сигарету.
Звуки обычные, даже в какой-то мере успокаивающие, дающие понять, что дома кто-то есть и Антон не один.
Он аккуратно сложил тетрадный листок, над которым точил карандаши, сжал его и оставил валяться на столе до момента, пока его не выкинут в мусорку. Карандаши лежали в руках непривычно острые, почти как оружие – осиновые колья, которыми с легкостью можно пробить грудную клетку вампира.
Они ударились о стенки стакана и звякнули. Антон огляделся по сторонам, пытаясь снова найти для себя занятие.
Глаза заскользили по мебели, задержались на стенах с рисунками, цеплялись за тумбу и остановились на полочке над кроватью, куда он складировал вещи, искренне убеждая себя, что они ему ещё понадобятся.
Антон хмыкнул, встал со стула и подошёл к кровати. В несколько заходов вытащил весь хлам, скопившийся на полке, и разбросал всё по одеялу, принимаясь осматривать каждую безделушку.
Какие-то вырезки из газет, глянцевые журналы, которые отдала мама, материальные обломки воспоминаний – всё это валялось перед его глазами.
Антон перебирал каждую вещь по отдельности, словно хотел найти среди них что-то важное.
В пальцах шуршали старые рисунки, нелепые детские поделки, которые мама отказалась выбрасывать, поэтому они вынуждены навечно оставаться на полке. Попался даже аттестат с восьмого класса с выбивающейся тройкой по геометрии, из-за которой его неплохо так наругали.
Антон улыбнулся краями губ, хотя тогда его спина долго болела и запомнила вкус кухонной тряпки на всю жизнь.
Взгляд зацепился за небольшой альбом со стразами на обложке и наклейками с машинками и котиками. Рука сама потянулась к нему, ощупывая выпуклых котят с сердечками.
Антон скрестил ноги, поудобнее усаживаясь на кровати. Пружины тихо скрипнули, будто подстраиваясь под движения.
Обложка была потерта в нескольких местах, несколько стразов еле держались, а те, что давно выпали, оставили после себя мутное пятно клея.
Он провёл по нему ногтем, а затем открыл первую страницу. Бумага внутри была плотной, уже пожелтевшей по краям, пахла стариной и чем-то знакомым. На форзаце аккуратным, маминым почерком было написано: “Антон и Оля”.
Внутри что-то приятно растеклось. Антон улыбнулся ещё шире, когда на следующей странице увидел свою фотографию под прозрачным кармашком.
Везде снег, а ему самому лет пять. На голове красная шапка с пушистым помпоном и веревочками, которые были завязаны в милый бантик. Щеки круглые, румяные от мороза, как и нос, кончик которого слегка вздернут вверх.
Антон на фотографии держит в левой руке такого же красного, как и шапка, петушка на палочке, а сам надул щеки и показывает розовый язык прямо в объектив камеры.
Он, вроде бы, даже помнил этот день. Мама тогда привезла его к бабушке в гости, и они втроем пошли на рынок, где Антон и выклянчил петушка, а бабушка, не в силах устоять перед его детскими капризами, вытащила из кошелька несколько копеек. Потом в какой-то момент мама засмеялась, увидев его недовольное, но гордое лицо, и сфотографировала.
Антон медленно перелистнул следующую страницу, на которой он был уже вместе с Олей.
Ему чуть больше, чем на предыдущем фото, а сестра совсем малышка. Она только недавно уверенно встала на ноги, поэтому следовала за ним хвостиком по квартире, стараясь копировать каждое движение.
Волосы у Оли были короткими, кучерявыми, глаза почти светились детским озорством и любопытством. Антон почесал губы, с которых не сходила улыбка.
Они выглядели такими одинаково нелепыми, что было трудно различить, где есть кто.
Фото было сделано на кухне, можно сказать исподтишка. Мама стояла у плиты, что-то помешивая в сковородке. Маленькая Оля пыталась заглянуть туда с высоты Антона, стоя на его ногах и вытянувшись на цыпочках. Он ее осторожно придерживал за плечи, одновременно позволяя себе украдкой заглянуть в сковородку.
Антон перелистнул ещё несколько страниц, замечая, как с каждой новой фотографией они с Олей постепенно растут. На фотографиях до лет двенадцати они всё ещё беззаботно смеялись, играли вместе, глаза горели радостью, тело было свободным и неуклюже-лёгким.
Антон скользил взглядом по этим снимкам, замечал, что движения становятся менее развязными, смех более редким, а улыбка не такой искренней.
Внутри забурлило странное чувство: он, вроде как, смотрит на часть своей жизни, ее неотъемлемый кусок. А вроде бы и просто наблюдает за взрослением чужого, другого человека, который ничего не имел общего с ним, кроме внешности.
Антон передернул плечами, когда наткнулся на фотографию с школьной фотосессии. Пробежался взглядом по лицам, которые давно старался стереть из памяти, и зацепился за свое.
С первого взгляда всё нормально, но губы сами по себе сжались. Школьный актовый зал, синие стены сзади, и он, зажатый между двумя своими одноклассниками, с напряженной спиной и слишком прямой осанкой.
Он провел большим пальцем по пленке, за которой пряталось фото, вынул его. Края были немного согнуты, насыщенность выцвела, но ещё не достаточно, чтобы никого не узнать.
Снимок был гладким, потерявшим свою липкость за несколько лет. Антон развернул его, пытаясь найти дату.
“15.05.1999" – было выведено на потрескавшемся обороте.
Антон хмыкнул. Здесь ему лет двенадцать, седьмой класс, где-то месяца два, как над ним начали издеваться.
Он сглотнул, шаря взглядом по фотографии, пытаясь найти своего обидчика. Прикусил губу, когда всё таки наткнулся на него.
Из-за времени глаза казались почти черными, но в них всё же угадывался густой, вязкий зеленый цвет. Такой противный, как будто водоросли с самого дна загрязненной реки. Скулы не такие заостренные, как их помнил Антон, тонкие губы и черные волосы, небрежно зачесанные рукой и торчащие во все стороны. Вычурный пиджак не комбинировал с равнодушным выражением лица.
Одна рука обнимала за плечи парня рядом, а вторая покоилась в кармане, где он обычно таскал пачку сигарет. Надпись над его головой была почти стерта, но даже без нее Антон узнал бы его из тысячи – Богдан Некрасов.
Антон сморщил нос, непроизвольно обвел пальцем уже давно посветлевший ожог, словно он снова загорелся. Ему показалось, что лицо с фотографии нагло усмехнулось и подмигнуло ему.
Он перевернул страницу, но эта фотография была последней в альбоме.
Вокруг стало неожиданно холодно и некомфортно. Антон мог чувствовать, как воздух стал тяжелым и острым, а тот самый французский одеколон врезался в ноздри и запомнил комнату, словно газовую камеру, подготовленную для смертника.
Он резко закрыл альбом, будто боялся, что оттуда вот-вот кто-то заговорит или из-под плотной обложки вырвется нечто лишнее. Фотография уже пощекотала нервы, вытаскивая наружу то, что должно было сгнить внутри.
Пальцы застыли на тисненом корешке чуть дольше, чем нужно было, прежде чем Антон закинул альбом обратно на полку.
Запах никуда не делся. Он будто въелся в стены, в тело, в черепную коробку, зависнул в воздухе между вдохом и выдохом. Приторно-сладкий, тошнотворно тяжелый, с горечью где-то на задворках. Он масляно лип к коже, не давая избавиться от себя.
Антон заметил, что дыхание стало поверхностным, неглубоким, будто если вдохнуть полной грудью, то его сразу вывернет и скудный завтрак окажется на одеяле.
Он сгорбился над оставшейся кучей вещей, зарылся в бумажки пальцами, цепляясь за их шероховатость, как за что-то реальное.
Антон нащупал вырезку из журнала для моды с пробником духов, потер изгибом запястья и поднес ближе к лицу.
Цветочный аромат, который несмело держался на коже, ненадолго заглушил фантомный запах в комнате. Антон прижал запястье к носу, вдыхая глубже.
Сердце замедлилось, его стук о грудную клетку уже не чувствовался, только слабо отдавался в ушах.
Он ещё раз вдохнул с запястья, но запах уже ослабел, растворяясь в воздухе. Этого хватило.
Антон выпрямился, провел ладонями по лицу, словно стряхивая с него остатки фотографии, и огляделся. Всё оставалось на своих местах: клок бумаги на столе, кофта, брошенная на стул, стол у окна.
Обычная комната. Его комната. Не было никого постороннего, никого нежелательного.
Снизу доносился негромкий шум. Антон прислушался, стараясь переключиться на гул телевизора на кухне. Сквозь невнятное бурчание, жужжание и стук посуды, он мог предположить, что отец включил очередной выпуск “Криминальная Россия”.
Зажигался снова щелкнула, растворившись в речи диктора. Звук подействовал на нервы.
Он сгреб вещи перед собой в одну кучу и засунул обратно на полку. Может как-нибудь в будущем он снова вспомнит о них, или кинет взгляд и примется разбирать, но явно уже не сегодня.
Кровать заскрипела своими пружинами, когда Антон встал с нее, расхаживая по комнате.
Он остановился у двери, постоял несколько секунд, будто спрашивая у нее разрешение выйти, перевел взгляд на шар бумаги, схватил его и медленно открыл дверь.
Темнота в доме сгустилась, едва позволяя глазам различить очертание ступенек. Свет лился только из кухни, смешиваясь с тяжелым голосом из телевизора.
Дерево под ногами жалостливо заскрипело. Звук резанул по ушам. Казалось, что сам дом внимательно следил за его движениями, а темнота была не просто отсутствием света, а неким веществом, в которое он погружался с каждым шагом всё сильнее и сильнее.
Антон остановился около двери на кухню. Рука сжала бумагу в руках, края которой неприятно врезались в ладонь.
Он сделал несколько коротких, быстрых вздохов, и позволил себе просто немного постоять, до конца взвешивая желание уйти и зайти.
Он выглянул из-за косяка двери. Отец сидел спиной к выходу. Он не спеша потягивал кофе из кружки, держа во второй руке тлеющую сигарету, пепел с которой иногда сбивал в пепельницу.
Антон слабо покашлял, привлекая к себе внимание.
Отец едва заметно вздрогнул, резко повернул голову и слабо улыбнулся, когда узнал сына.
— Ой, привет, — голос его был хриплым, будто он давно ни с кем не разговаривал. — Я думал, что ты ещё в школе.
Антон подошел к раковине, быстро выкинул бумагу и потряс чайник, проверяя на наличие воды.
— Мы раньше закончили, — он пожал плечами, желая уже уйти.
Отец кивнул, быстро окинул Антона взглядом и снова вернулся к своему делу. Он затянулся сигаретой, выпуская дым в сторону окна, немного поморщился, когда сделал глоток кофе.
— Ужинал? — спросил отец, не глядя.
— Да, — соврал Антон после небольшой паузы.
Повисла короткая тишина. Напряжение словно стрункой натянулось в воздухе, угрожая вздрогнуть только от одного лишнего вдоха.
Антон втянул сладкий запах кофе в чашке отца, облизнул губы и так же насыпал себе в кружку растворимого, стараясь не бить ложкой.
Он пару секунд постоял, слушая, как шумит чайник, непроизвольно постучал пальцем по столешнице. Коротко окинул взглядом кухню и заметил свой рюкзак.
Антон потянулся к нему, стянул со стула и зажал в руках так, будто его планировали отобрать.
Он сделал один несмелый шаг в сторону. Потом ещё один и ещё, стараясь не скрипеть полом.
Отец этого будто не заметил. Он был увлечен экраном, кофе и сигаретой — всем сразу и ничем по-настоящему.
Антон поднялся по лестнице обратно в комнату, чувствуя, как узел внутри медленно слабеет. Звук телевизора постепенно слабел, пока окончательно не растворился за перегородкой двери.
Лампочка на столе моргнула, словно должна была погаснуть, но держалась из последних сил. Мягкий желтый свет ложился на вещи на столе, на кровать, с которой немного съехало одеяло.
Антон бросил портфель на привычное для него место, вынул оттуда тетради и кинул их на стол, усаживаясь перед ним.
Вокруг было полумрачно, намного спокойнее, чем несколько минут ранее. Мысли больше не роились в голове, как бесконечные мушки. Они просто лежали тяжелым комом где-то внутри, не требуя немедленной расшифровки.
Прошло, быть может, минут пять. Может, десять.
От уроков его отвлек только тихий скрип половиц и приоткрытая дверь в собственную комнату.
— Антон… — отец помялся на входе, потом, будто решившись, шагнул внутрь и поставил на стол кружку дымящегося кофе. — Я залил тебе.
От кружки тонкой струйкой поднимался пар, наполняя комнату горьким запахом.
Антон поднял взгляд. Несколько секунд просто смотрел на кружку, а потом на отца. Тот продолжал стоять, почесывая легкую щетину на подбородке.
— Спасибо, — сказал Антон и сам немного удивился, с какой легкостью слово слетело с языка.
— Ладно, не буду мешать, — он коротко улыбнулся и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.
Антон несколько секунд посидел, прислушиваясь к шагам в коридоре. Потом взял кружку в ладони. Тепло впиталось в пальцы, в запястья, в грудь, немного обжигая.
Он сделал маленький глоточек. Кофе был крепкий, чуть сладковатый, приятно ложился в животе. От этого вкуса будто стало немного легче.
Оставшийся остаток вечера Антон провел за учебниками. Взгляд не заинтересовано скользил по формулам, цеплялся за цитаты великих поэтов, за химические реакции.
Хотелось отбросить назойливый текст подальше от глаз, дать им небольшую передышку. Но это означало бы ничего не делать. Провести время в пустоте, которой никак не унять вихри волнения внутри.
Так он хотя бы мог не думать ни о чем, кроме учебы. К ней всегда можно сбежать, если чувствуешь себя не так. Она без вопросов откроет свои объятия, потребует внимания и заставит погрузиться в себя с головой, пока не останется сил даже на самые незначительные мысли.
Антон откинулся на спинку стула, потягивая руки кверху, словно хотел за что-то ухватиться. Мышцы заныли, отдаваясь приятной болью по телу.
Он хрустнул шеей, повернул голову к окну. За стеклом растелилось полотно тягучей черноты, будто поглощая в себя весь уличный свет. Антон увидел только свое лицо, с темно-синими синяками под глазами и немного впавшими скулами.
Он повернулся к часам на тумбочке и сощурил глаза, с трудом разбирая цифры. Уже перевалило за восемь вечера, а дома по-прежнему были только они с отцом.
Волнение усилилось, поднимаясь холодными волнами изнутри, прилипало к стенкам желудка.
Школа в это время уже определенно закрыта. Только охранник может сидеть в своей каморке, попивать чай и смотреть в телевизор. Им никто не позвонил. Значит мама уже забрала Олю, только почему-то не спешила идти домой.
Антон поднялся со стула. Ноги немного онемели, отдаваясь неприятным покалыванием, потребовали разминки.
Он схватил чашку, кофе из которой уже давно исчезло, выглянул за дверь, будто мог просто не услышать, как кто-то вернулся домой.
В коридоре было тихо. Настолько, что, если не прислушиваться, то и вовсе создавалось ощущение, что Антон один в доме. Из-под закрытой двери родительской спальни просачивалась узкая полоса света, которая не достигала даже середины пола.
Он слегка нахмурился, сделал несмелый шаг в темноту, рукой нащупывая перила. Осторожно спустился вниз, включил лампочку на кухне и быстро сполоснул чашку. Немного поежился, когда из-под окна потянуло струйкой холодного воздуха. Антон подошел к нему поближе, припал ладонями к стеклу, пытаясь выхватить из черноты хоть что-нибудь.
Но попытки оказались тщетны. Он уже решил возвращаться обратно в комнату, но застыл в прихожей. Телефон привлек его внимание, корпус поблескивал в свете кухонной лампы, будто подначивая снять трубку.
Антон потоптался на ковре пару секунд, поднял глаза наверх – прямо на дверь комнаты, где сейчас был отец.
Показалось, что в животе закрутилась зубчатая спираль, щекоча изнутри. Антон поджал губы, схватил трубку телефона и принялся набирать мамин номер по памяти. Пальцы иногда путались, он сбивался, стирал и набирал снова.
Антон выдохнул, ощутил, как тяжесть внутри становится всё ощутимее с каждым протяжным гудком, доносящимся из динамиков.
Он нехотя оторвал трубку от уха, возвращая на место. Царапающее волнение немного притупляла мысль о том, что маму задержали на работе, а Оля просто ждет ее в школе. Ничего страшного.
Антон сделал несколько шагов к лестнице, когда услышал скрежет в замке двери.
Сердце резко дернулось, отдаваясь почти болезненным ударом. Он быстро повернулся. Ковер под ногами съехал, смявшись складкой.
Дверь распахнулась с протяжным скрипом, впуская в дом кучу мельтешащих снежинок и холода, который сразу же вгрызся в разогретую кожу.
Антон непроизвольно улыбнулся, когда увидел маму с Олей, застывших на пороге. Комок из груди наполовину исчез, уступив место слабому облегчению.
— Давай, Оль, — поторапливала мама, отряхивая с шапки хлопья снега. — Проходи, не впускай мороз.
Сестра в один прыжок перескочила порог и принялась снимать ботинки, удерживая одной рукой рюкзак, который спадал с плеча.
— То-о-ша! — радостно воскликнула она, налетев на Антона и заключив его в кольцо неуклюжих, ледяных объятий. — Я так скучала.
Антон сжал зубы, проглатывая короткий вскрик от холода, и приобнял сестру в ответ, похлопав рукой по спине.
— Привет, — выдохнул он. — Я тоже.
— Оля, — возмущенно позвала мама. — Куда так налетела на него? Ты же холодная.
Сестра, услышав слова матери, будто испугалась, что из-за такой мелочи Антон мог подхватить болезнь, резко отпрянула от него.
— Вы чего так долго? — спросил он, осматривая красные лица родных.
Мама повесила шубу на крючок, стряхивая с него мелкие снежинки.
— Да там… — она замялась. — Меня с работы отпускать не хотели.
Антон ничего не сказал, только кивнул, машинально потрепав Олю по волосам, которые и так торчали во все стороны.
— Мне поставить чайник? — он спросил скорее из необходимости, чем действительно ожидал ответа.
— Ой, да, будь добр.
Антон в последний раз окинул взглядом Олю с мамой, прежде чем снова вернуться на кухню, но с уже более легким ощущением в груди, словно кто-то ослабил тугую петлю.
Антон поставил чайник, медленно закинул пакетик чая маме и засыпал какао в кружку сестры.
Они подтянулись на кухню уже спустя несколько минут. Оля была всё ещё красная, взлохмаченная, совершенно не взволнованная насчет того, как сейчас выглядит. Она уселась на стулку, слегка покачивая ногами и напевая что-то под нос.
— Не скучно было дома? — дразняще спросила она.
Антон фыркнул, усмехнулся и мельком взглянул на нее.
— Я в школе был, — она пожал плечами, будто ходить в школу по выходным – норма.
— Как так? — сестра изумленно вскинула брови. — Тебе, разве, нужно учиться?
Антон махнул на нее рукой.
— Ну, я же не ты, — он по-доброму улыбнулся. — Просто к Новому году класс украшал.
В Олиных глазах блеснул живой огонек интереса. Она подалась ближе, жалобно заскрипев старым стулом.
— Уже?
Антон кивнул, разделяя ее удивление.
— Ну, — он пожал плечами. — Мне сказали – я пришел.
Оля протяжно промычала, но больше ничего не ответила.
Она аккуратно схватила кружку с какао, когда Антон залил его. Сделала несмелый глоток и прикрыла глаза, будто ждала этого момента весь день.
Спустя несколько минут они втроем сидели за столом. Мама аккуратно потягивала свой чай, закусывая сушками, которые успела купить по дороге.
Она спокойно интересовалась тем, как прошел день у Антона, а на встречные вопросы, пожимала плечами и отвечала привычное: “Да как обычно”.
Антон уже допил свой чай, когда услышал тихий скрип половиц. Он повернул голову, уставившись в отца в дверном проеме.
Мама сразу же смолкла, сделала слишком расслабленное лицо, почти натянутое, и опустила глаза в кружку.
— Вы чего так поздно? — сухо спросил отец, подходя к столу и вытаскивая из пакетика одну сушку.
Мама сделала глоток, не торопясь с ответом.
— На работе задержали, — сказала она наконец и почти сразу же нахмурилась. — Ты-то чего так рано? Завтра же только должен был прийти.
Антон непроизвольно напрягся. Покатал по столу чашку из стороны в сторону, уставился на Олю.
Сестра будто потускнела. Она застыла с кружкой в руках, сжав губы в линию. Глаза ее скользили по темной поверхности какао, разглядывая собственное отражение.
Мама поставила кружку на столешницу чуть громче, чем следовало. Брови ее приподнялись, когда со стороны отца послышался тяжелый вздох.
— Чего так вздыхаешь? — тон ее стал недовольным, резким. Ее будто задел и оскорбил этот короткий звук. — Или ты и не работал вовсе?
— Карин, хватит, — бросил отец, проходя к холодильнику.
Внутри снова забурлило. Антон забрался на стул с ногами, невольно повторяя за Олей. Ему снова захотелось спрятаться, слиться с деревом, раствориться в воздухе. Стать чем-то незаметным и не участвующим.
Дверца холодильника глухо хлопнула. Отец долго рылся внутри, будто искал не то, чем можно перекусить, а повод задержаться спиной к столу.
— Что значит “хватит”? — продолжала мама, не понижая голоса. — Или это значит, что нормально уходить с работы и страдать фигней, когда можно денег для семьи заработать?
Отец выпрямился, медленно закрыл дверцу. Плечи его напряглись, он будто увеличился в несколько раз.
— Я работал, Карин, — отчеканил он. — Или ты думаешь, что я там как-то развлекался?
— Вот и думаю, — она скрестила руки на груди.
Лицо отца сначала нахмурилось в недоумении, а затем брови взлетели почти к линии волос. Он прикусил щеку изнутри, как если бы хотел сдержать слова, которые рвались наружу.
— То есть, это ты задерживаешься на работе, а развлекаюсь я? — он указал на себя пальцем. — Ты сейчас серьезно?
— А как ещё понимать? — мама повернулась к нему. — Носа даже не показал с момента, как мы пришли. Ни звонка, ни сообщения.
— Да потому что каждый раз одно и то же, — резко ответил отец. — Что не сделал – всё равно виноват, а все остальные хорошенькие.
Антон сжал пальцы. Сердце глухо застучало где-то между ребер. Он не поднимал головы, не отводил взгляда от своих рук, но каждое слово звучало слишком громко, врезалось иголками.
— Я этот дом тяну, — отец хлопнул по холодильнику. — Или ты уже забыла, на что мы живем?
— А я, по-твоему, что делаю? Скажи мне, кто машину купил? — мама взмахнула руками. — Да и без твоих копеек как-то бы прожили. Ты же ведь и делаешь, что днями на работе пропадаешь, а сейчас ещё и к бутылке прикладываешься, — ее голос стал громче.
Отец шумно вдохнул воздух через нос. Его рука сжалась на домашних штанах.
— Мне уже и просто выпить нельзя? — сипло спросил он. — Мне уже отдохнуть нельзя?
— Да если бы ты уставал, — мама повысила голос, срываясь почти на крик.
На секунду повисла тяжелая, густая тишина, ее смело можно было черпать ложкой. Оля едва заметно дернулась, будто боялась привлечь к себе внимание дикого зверя.
— Антон, — спокойно сказал отец, когда уши уже были готовы взорваться от тишины. — Я не могу отдохнуть?
Антон резко выпрямился. Горло неприятно царапнуло, когда он сглотнул.
Его имя прозвучало как гром среди ясного неба. Даже опасно. Как если бы его вытащили из укрытия и поставили под свет.
— Не вмешивай его, — строго сказала мама.
— А что не вмешивать? — отец развел руками. — Ты же не понимаешь. До тебя не доходит. Может он сможет объяснить, что я не какая-нибудь сволочь.
Он посмотрел на Антона, будто искал подтверждение собственное правоты.
Антон опустил взгляд на свои руки. Палец сам зацепился за заусенец и стал тянуть, царапая кожу до пульсации. Он сосредоточился на этом ощущении, на краснеющем пятне боли, будто тело могло подсказать, что говорить.
Тело подсказывало. Антон знал правильный ответ. Только этот ответ был не тем, который родители захотели бы слушать.
— Мам, пап, — он выдохнул. В воздухе будто заискрилось напряжение. — Хватит уже.
Отец коротко усмехнулся, без радости.
— Ну вот, — он махнул рукой, будто нашел доказательство. — Даже он уже устал от твоих истерик.
— От моих? — мама вскинулась, встала так резко, что стул громко скрипнул. — Ты серьезно?
Оля тихо всхлипнула, опустила ноги на пол, неловко встала и, не глядя ни на кого, быстро вышла из кухни. Мама бросила короткий взгляд в ее сторону, поджала губы, но тут же повернулась обратно к отцу.
— Почему вы просто не поговорите? — уже увереннее вставил Антон, устав от недельных недосказанностей и скандалов. — Почему вы продолжаете собачиться?
Он поочередно посмотрел на родителей. Внутри будто сдвинули тяжелый монолит, оставив после него огромную пустоту.
Мама медленно повернула к нему голову, резко вдохнула, будто ей не хватало воздуха.
— Антон, это не твое дело.
Внутри что-то неприятно сжалось. Будто кто-то схватил холодной ладонью все органы сразу, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Антон дернул плечами, как если бы получил удар, только не по-настоящему: без боли, но с тем же вспыхнувшим эффектом, заставляющим адреналин бурлить в крови.
Не его дело. Простите, что?
Он уже не мог вспомнить, когда именно это стало его делом. Не было никакой четкой границы или момента, который он перешел, сам того не замечая.
Это просто случилось, как нечто неизбежное.
Ему не могут сейчас говорить, что не стоит совать нос в чужие дела. Что это не про него. Никогда не было и быть не должно.
Да, это никогда и не имело отношения к Антону, и иметь не должно было. Только вот его почему-то всё равно затянуло в этот водоворот из калейдоскопа ссор и спокойной жизни.
Ярко, резко, без предупреждения. И каждый раз осколками внутрь.
Антон не просил быть частью этого всего. Он просто оказался ею. Он был невиновным осужденным, которому пришлось смириться со своей судьбой и пытаться как-то выжить.
— В смысле? — голос дрогнул, но Антон не собирался отступать. — В смысле не мое?
Он нахмурил брови, коротко усмехнулся в непонимании.
— Тогда ваше? — он вопросительно посмотрел на родителей. Отец вздохнул, отвел взгляд к окно, будто не хотел ничего слышать. — Вы же даже только и делаете, что орете друг на друга. Вы хоть раз поговорили нормально?
— Антон, ты еще ребенок, — отстраненно ответила мама, снова усаживаясь на стул. Ее пыл немного поубавился.
Казалось, внутри раздался какой-то щелчок – совсем тихий, незаметный. Будто кто-то услышал то самое кодовое слово и опустил рубильник в нервной системе.
— Именно, что ребенок, — под языком что-то неприятно потянуло, отдаваясь в горло. — Вы об этом думаете иногда, когда орете? О нас с Олей. Вы думаете, что нам приятно вот так выслушивать вашу ругань? — он сжал пальцы в кулаки, ногти неприятно впились в кожу, но позволило отвлечься от неприятного жжения в глазах. — Я уже устал от всей этой нервотрёпки. Почему орете, посуду бьете, жалуетесь мне вы, а отвечать должны мои нервы? Или в этом тоже мы с Олей виноваты?
— Антон, мы сами в состоянии разобраться, — жёстче ответила мама. — Ты еще не знаешь, как люди выясняют отношения.
— Когда? — Антон проигнорировал последнюю реплику мамы. — Когда вы разберетесь? Через год, или два? Или когда уже будете разводиться?
Отец шумно выдохнул и потер переносицу.
— Хватит, ты перегибаешь.
— Нет, — Антон мотнул головой, скрестил руки на груди. — Я как раз не догибаю. Я слишком долго молчал и варился в этом всем, — он судорожно вдохнул. — Вы когда-то вообще интересовались, что чувствуем мы, когда вы ссоритесь? Оле страшно спать одной, ей кошмары сняться уже, — Антон ткнул пальцем в сторону лестницы. — Она ко мне постоянно приходит и плачет. Я ее всё время успокаиваю. Я ей всё время вру, что всё будет хорошо.
Мама резко встала, хлопнув руками по столу.
— Не делай из нас монстров. Ты еще недостаточно вырос.
— Да хватит уже! — он крикнул громче, чем собирался, и сам же споткнулся о собственный голос. Дыхание немного сбилось, грудь заходила ходуном. — До скольки я должен дорасти, если даже вы не понимаете всего?
Отец резко повернул голову.
— За тоном следи.
— А вы вообще следили хоть раз? Мне не нужно ещё несколько лет, чтобы понять, что так, как вы, жить нельзя. Вы говорите, что я ребёнок, только когда сами не хотите разбираться со своими проблемами, которые жизнь усложняют не только вам, — он почувствовал, как руки начинают подрагивать, и резко сунул их в карманы, сжимая ткань до боли. — Я устал постоянно бояться, что что-то может пойти не так.
Отец открыл рот, но быстро захлопнул его, так ничего и не ответив. Его взгляд метнулся в сторону, будто где-то там мог быть выход из разговора.
— Мы не обязаны перед тобой отчитываться, — Наконец выдавил он. — Иди в свою комнату.
Возмущение внутри колыхнулось, как огонек свечи, на который подули. Антон хотел ещё что-то сказать, объяснить, потребовать, но слова застряли где-то под языком. Крепкая рука отца мягко подтолкнула его к выходу, захлопывая перед носом дверь.
За ней сразу же послышались приглушенные голоса. Они уже не срывались на крик, не резали слух – наоборот. Стали тише, будто вязче, оставив всё самое острое по ту сторону.
Он постоял неподвижно несколько секунд, уставившись на узор на обоях. Сердце неприятно кололось, отдаваясь где-то в горле, пальцы в карманах заныли от напряжения.
Хотелось вернуться, распахнуть двери и высказать всё, что не успел.
До конца, чтобы точно дошло.
Он развернулся на пятках, сжал зубы покрепче, стараясь удержать внутри этот порыв. Но ноги отказывались нести его вверх по комнате. Они будто приросли к волокнам ковра, отказываясь сдвинуться на миллиметр.
Сердце отчего-то сжалось в груди сильнее, дыхание прервалось, если не исчезло вовсе.
Что-то было не так.
Антон окинул прихожую взглядом, пытаясь заметить что именно.
Лампа будто не так качалась, или же тумбочки были сдвинуты на несколько градусов.
Антон прикусил губу, когда до него дошло, что именно выделялось из картинки. Что-то было с одеждой.
Мамина шапка, которую она бережно повесила на крючок, как только вернулась, валялась на тумбе возле двери, словно кто-то случайно задел ее, впопыхах уходя из дома.
На вешалке висела его куртка, мамина шуба и пальто отца. Не было только белой куртки Оли.
Сердце на секунду остановилось, отдаваясь оглушительной тишиной, а затем забилось, перекачивая кровь.
Мысль заметались в голове, подобно испуганным птицам. Бились друг о друга, но среди них, как луч яркого солнца, пробилась одна единственная: “Оля ушла, чтобы не слышать ругань”.
— Оля? — голос дрогнул. Ответом была только тишина прихожей.
Антон, стараясь скрыть тревогу, бьющую во внутренний колокол, сдвинулся с места и медленно пошаркал на второй этаж. Ступеньки методично заскрипели, дверь с легкостью поддалась, открываясь. В комнате было пусто.
Только скомканное одеяло валялось на кровати, намекая на хоть какие-то признаки жизни здесь.
Он сглотнул, сделал неровный вдох, пытаясь успокоиться, и быстро спустился обратно на первый этаж. Тревога толкала его в спину, чуть ли не сбивая с ног.
Антон схватил куртку, кое как обулся, одновременно пытаясь найти фонарик в шкафчике. Включил его, надеясь, что заряда будет достаточно, и бросился наружу.
Снежинки падали на лицо, застилая почти весь обзор, холод порезал щеки, как нож масло, а мысли не отпускали.
Оля не могла уйти куда-то далеко. Она просто решила ненадолго выйти, успокоиться, оказаться в тишине хоть ненадолго.
На снегу были видны едва заметны маленькие отпечатки ботинок, ведущие на тропинку к лесу.
Антон посветил в сторону деревьев, жутко выстроившихся в ряды, за которыми ничего не было видно. Рука немного подрагивала. Он побежал по следам, стараясь не упускать их из виду.
— Оля! — в легкие забрался морозный воздух. — Оля, где ты?
Ветер подхватил слова, сразу же разрывая их на куски и унося далеко в темноту.
Антон остановился перед кромкой леса, как перед чем-то страшным, неизведанным. Опасным.
Он почувствовал давление темных стволов на свои плечи, ощутил, как они смотрят, пожирают. Фонарик с трудом мог прорезать стену летящих снежинок.
Антон вдохнул воздух, который жег легкие и колол в носу, и всё же шагнул в чащу.
— Оля! — он сложил руки ко рту, сам чуть не оглохнув от собственного голоса.
Паника сдавливала грудь, давила на сердце тяжелым камнем. Антон пробежал вдоль елей, не упуская из виду следы, который уже стали заметаться новой порцией снега.
На периферии иногда мелькало белое пятно, вынуждающее резко тормозить, скатывая снег в кучи.
Он закрутился по сторонам, как воланчик, когда между стволов в очередной раз показалась белая фигура.
Каждый куст казался одинаковым, он будто ходил кругами, не приближаясь к сестре ни на метр. Сердце колотилось так, что казалось, весь лес мог услышать это.
Ветки деревьев цеплялись за куртку, с каждым протяжным скрипом угрожая порвать ткань. Пару раз досталось и лицу. Нос стал уже замерзать, будто отделяясь от тела.
В глазах на секунду пропал свет, или это фонарик моргнул – Антон не понял до конца. Он рвано выдохнул, оперся о дерево, которое скрипнуло под рукой.
Голова гудела от мыслей, которые сдавливали черепную коробку изнутри, подобно тискам. На лбу выступили капельки пота – липкие, горячие – и почти сразу же остыли, превратившись в холодную пленку. Антон чувствовал, как сухой язык царапает небо при каждом вдохе, как взгляд теряет фокус, метаясь между лесными фигурами.
Оля не могла уйти далеко, здесь ей снега по щиколотку. Она явно замерзла и села у какого-то ствола.
Да, так и есть. Она просто сидит где-то и ждет, когда ее найдут. Ждет Антона, который никак не мог ее найти.
Он отпрянул от ствола, повел фонариком по снегу, но последний отпечаток ботинков уже пропал.
Плечи заметно потяжелели, будто к лопаткам прикрутили по цементному блоку, висевших несколько килограмм и тянущих вниз. Антон уже не замечал, как ноги стали ныть от усталости, как мышцы дрожат отказываются подчиняться, как сопли мерзко замерзли в носу, перекрывая дыхание и заставляя жадно глотать ртом воздух.
Антон опустился на колени, пытаясь найти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться.
— Оля! — голос немного охрип, срываясь в визгливый звук. — Оля, пожалуйста, — Антон схватился за лицо ладонями, выдыхая через рот.
Из горла вышел сдавленный писк. Антон растер лицо ладонями, пытаясь одновременно согреться и прийти в себя.
Глаза защипало еще сильнее. Пара слезинок скатилась по щекам, быстро исчезая в пушистом снегу. Антон почувствовал их солоноватый привкус, когда нервно облизнул губы.
Если он не найдет Олю…если она замерзнет до смерти, если ее загрызут дикие звери?
Антон не выдержит. Не выдержит, если потеряет ее.
Лес холодный. Лес бесчувственный. Лесу будет глубоко плевать, если какая-нибудь девочка случайно заплутает в его деревьях и умрет. Он просто засыпет ее тело снегом и забудет.
Антон поднялся, с трудом разгибая окоченевшие пальцы, и побрел дальше, уже следуя внутренней интуицией.
Он и сам не понимал, от чего трясуться руки. Холода не чувствует, или просто уже замерз настолько, что перестал чувствовать. Зубы стукались друг от друга, но это было из-за слез.
Проклятые слезы стояли в глазах, размывали и так темные деревья, застывали на щеках стеклянными бусинами.
Сердце словно с каждым стуком отсчитывало время до момента, когда остановиться, когда сорвется.
Слишком быстро. Слишком сильно. Слишком больно. Оно мешало думать. Мешало слышать.
Ноги перебирали снег уже автоматически, из нужды, из надежды, что следующий шаг может что-то изменить.
В голове всплыли обрывки знаний, ни к месту и совсем не вовремя: в холоде человек может прожить от пяти до шести часов. При минус двадцати уже от двух до трех.
Он не знал, зачем мозг вообще вспомнил это, но отогнать мысль уже не получилось. Они вгрызлись в сознание, усиливая панику, разгоняя ее до тошнотворного, удушающего предела.
Цифры лихорадочно метались в сознании, выстраиваясь в таймер до миллисекунд, которые всё уменьшались и уменьшались.
Антон мог мысленно видеть, как с каждым заторможенным движением он теряет время. Как цифры идут по убывающей, намечая жирный красный крест на поисках.
Он уже даже не мог вспомнить, сколько бродит между одинаковых стволов деревьев, не заблудившись только из-за старого фонарика.
Уже прошел час? Несколько минут? Может, он вообще только зашел в лес?
Время расползалось, растекалось между шагами, и каждый новый вдох происходил будто с задержкой, с усилием.
Где-то совсем рядом хрустнула ветка. Антон слишком резко затормозил. Голова немного закружилась, а перед глазами на мгновение вспыхнули черные пятна.
Фонарик в пальцах дрогнул, луч света дернулся и выхватил из темноты кусок ствола, сугроб и пустоту между деревьев.
Он на секунду почувствовал облегчение, пока не понял, что вышел к поселку.
Несколько фонарей тускло светились и мерцали. В окнах старых домов была такая же чернота, как и на улице.
Ничего. Опять ничего. Окружение продолжало молчать, будто воспринимало Антона лишним, случайным шумом, который утихнет со временем.
В груди сжалось так сильно, что было не возможно вдохнуть. Воздух больше не доходил до легких, встав затычкой где-то в горле, резал изнутри, не принося облегчения.
Антон согнулся пополам, уперся руками в колени, чувствуя, как пальцы еле как сгибаются.
Его трясло – мелко, неконтролируемо, будто одновременно от попыток тела согреть себя и холода.
Таймер внутри непрерывно тикал. Угрожал, поторапливал, предупреждал. Но не позволял опускать руки.
Хруст повторился снова, только уже не сухой ветки, которая могла упасть и сама по себе, а снежный, словно кто-то очень аккуратно ступал по сугробам.
— Оля? — Антон сам едва мог услышать свой голос. Он сглотнул соль и шмыгнул носом.
Ответа не было. Антон объяснил это тем, что его попросту не услышали, а не тем, что рядом никого нет.
Тишина после его шепота стала только плотнее, опаснее, будто окружение специально замерло, прислушиваясь.
Он сглотнул, медленно выпрямился и поднял фонарик, стараясь, чтобы свет не выдавал дрожь.
Луч скользнул по сугробам, по сухим кустам, по темным стенам домов. Ничего не было, но ощущение его не покидало. Оно вцепилось в затылок, как холодный палец, и настойчиво толкало: ты не один.
Антон сделал шаг назад в лес. Снег тихо хрустнул под подошвой. Сердце от этого звука дернулось, ударилось о ребра, желая вырваться и убежать. Он задержал дыхание, прислушался до боли в ушах.
Снова шаг. Совсем близко.
Антон резко развернулся, луч фонарика дернулся, выхватил неровную тень, которая сразу же распалась на ветки и снег.
По спине прополз липкий ком холода. Мысли превратились в клубок ниток, сжимаясь под натиском страха.
Это Оля. Хотя нет. Кто-то есть. Кто-то чужой. Тебе кажется.
— Оля?… — просипел он почти умоляюще, боясь, что там не его сестра.
Вместо ответа последовал ещё один хруст, а затем что-то твердое и тяжелое мягко опустилось на плечо.
Антон коротко вскрикнул, поцарапав горло. Он резко отпрыгнул к дереву, развернулся, чуть не упав на землю. Сердце громко стукнулось, заглушая все посторонние звуки. Голова резко заболела.
Антон сжал фонарик так сильно, что мог почувствовать боль в пальцах. Он резко направил луч перед собой, выставив его будто щит.
— Ай, сука! — голос был знакомым. Фигура прикрыла лицо руками, замычала. — Тох, это че за мутки?
Колени подкосились. Антон готов был свалиться прямо здесь – под стволом, в снег и грязь. Облегчение на секунду расслабило плечи, позволило легким втянуть воздух а сердцу перестать биться как ненормальное.
— Бяша?.. — пролепетал он почти беззвучно, опуская руки и чуть ли не плача вновь, только уже от счастья.
Бяша осторожно опустил руки, щурясь от света, и выругался вполголоса, тряся кистями, будто с ним можно было стряхнуть боль.
— Ты совсем, че ль? — он шумно выдохнул. — Я чуть инфаркт не схватил, на, — он несколько секунд постоял, осматривая бледное лицо Антона. — А ты чего тут?
Ноги всё таки не выдерживали. Антон облокотился о ствол дерева сзади. Фонарик опустился, свет рассеялся неровным пятном по земле.
— Я… — он попытался вдохнуть глубже, но воздух застрял где-то посередине. — Сестру искал.
Голос надломился, прозвучал тихо и тонко, будто и вовсе не его, будто с этими словами Антон позволил чему-то вырваться наружу. Он схватил ртом воздух, грубо протирая глаза рукой.
Бяша засунул руки в карманы, посмотрел на Антона так, будто и не поверил сначала. Потом сжал губы в плотную нить и выдохнул.
— В смысле?
— В лес убежала, — Антон сделал паузу, стараясь, чтобы его голос не звучал как один сплошной писк. — Я ее искать пошёл.
Он сглотнул. Слюна неприятно спустилась по горлу.
— Пиздец… — выдохнул Бяша, подойдя к Антона ближе и положив свою руку ему на плечо. — Давно?
Антон кивнул, сжимая зубы. Ему нужно поторопиться, снова вернуться в лес, продолжить искать, пока таймер в голове не перестал тикать.
— Давай мы поможем? — хрипло спросил Бяша. — Ты и сам заблудиться можешь. Я этот лес, как свои пять пальцев знаю.
Он погладил Антона по плечу, пытаясь либо согреть, либо привести в чувства.
— Мы? — он впервые взглянул Бяше в глаза. — Кто “мы”?
— Мы тут с Ромкой, — спокойно ответил Бяша. — Вообще думали, что здесь животное какое дикое, поэтому он к соседу пошел, чтобы фонарик взять.
Антон замешкал. Голова наконец стала переваривать слова. У него каждая секунда была на счету. Оля может сидеть где-то в снегу, поджав колени, и медленно мерзнуть, пока он здесь стоит и думает.
Антон медленно выдохнул. Воздух вышел белым облаком и тут же рассыпался, как и все его догадки.
Всё равно, чем дольше он будет метаться так, как все время до этого, то те самые секунды будут уходить в пустую.
— Да, хорошо, — он кивнул, делая более глубокий вдох, который немного осадил панику внутри.
— Бях, нашел! — из темноты донесся довольный голос Пятифана, сопровождаемый хрустом снега.
Он выскользнул из-за угла дома, светя фонариком во все стороны, пока луч не наткнулся на них двоих. Рома прищурился, подходя ближе.
— Петров, ты какими судьбами?
— Он сестру искал. Она в лес убежала, — Бяша подошел к Роме, без лишних церемоний выхватил у того из пальцев фонарик и посветил им в чащу леса. — Ты иди с ним ищи, чтобы он не потерялся.
Рома коротко выдохнул. Бросил внимательный взгляд на Антона, будто быстро оценивая его состояние.
— Пойдем, — он подтолкнул его к деревьям, стволы которых снова вытянулись кривыми тенями, стоило фонарику только посветить в их сторону.
Снег под ногами снова заскрипел, сопротивляясь каждому шагу, ноги загудели, но Антон старался не обращать на это внимания. Ему будто открылось второе дыхание. Он принялся крутить фонариком в стороны, как делал это когда только вбежал в лес.
Луч в руке дрожал, свет скакал, как машина на кочках, выхватывая то ствол, то ветку, то пустоту.
— Она давно убежала? — Рома смотрел по сторонам, щурил глаза, пытаясь увидеть что-то в темноте.
— Не знаю, — выдохнул Антон. — Полчаса…может час назад. Я не помню, сколько хожу уже.
Антон сглотнул. В голову снова поползли мысли, одна страшнее другой.
Он представлял ее маленькие руки, засыпанные снегом. Представлял, как она тихо дышит, как качается из стороны в сторону или прижимается ближе к стволу.
Рома, будто почувствовав, о чем думает Антон, сказал:
— Если бежала, то недалеко. Она могла уже вернуться домой, — он уставился себе под ноги. — Херово, что снег так сыпет. Следы уже замело.
Антон шмыгнул носом. Ничего не ответил.
Вернуться домой.
Мысль успокаивала, но была слишком простой и дающей надежду, чтобы в нее верить.
— Оля не пошла бы домой, — тихо сказал он. — Она… — Антон запнулся, покосился на Рому, который только слушал его, но смотрел по сторонам. — Не важно.
Лес снова издал хруст. Где-то в стороне, глубже.
Антон резко метнул свет туда же. Сначала уставился в непонимании, приняв фигуру за дерево, но потом сделал небольшой шаг назад.
На него уставилось два блестящих глаза блюдца, отражая белый луч. В свете фонаря можно было увидеть, как олень выдыхает большие клочья пара, которые оседают в воздухе, при этом тихо фырча, как лошадь.
Он стоял всего в нескольких метрах. Высокий, массивный, с ветвистыми рогами, которые почти цеплялись за низкие ветки деревьев. Его шерсть блестела под светом. Бока медленно вздымались и опускались.
Он замер на месте, будто так же испугавшись Антон с Ромой.
Антон почувствовал, как сердце срывается в бешеный галоп. Он сделал еще один неуверенный шаг назад, соскребая снег ногой, которую почти не поднимал.
— Это…олень? — голос сорвался до едва слышного шепота, словно громче было нельзя.
Он почувствовал, как на его рукаве сомкнулись пальцы, удерживая крепко, почти болезненно.
— Сам ты олень, — прошипел Рома сквозь сжатые зубы. Он тянул рукав на себя. — Сейчас медленно уходим. Без резких движений.
Антон послушно поскреб землю подошвой еще раз, не сводя глаз с животного. Он оказался немного дальше Пятифана, который встал чуть впереди, одним плечом прикрывая обзор.
Олень еще несколько мгновений постоял, будто внимательно изучая их и стараясь запомнить. Потом дернул головой, размахивая ушами, и лениво поплелся в противоположную сторону.
Рома выдохнул только тогда, когда хруст шагов растворился в глубине чащи. Он медленно опустил плечи, но руки с рукава не убрал – будто проверял, не сбежит ли Антон.
— Блять… — тихо вырвалось из него. — Я уже думал, что сейчас он заорет и броситься.
Фонарик едва удержался в ослабевших пальцах. Антон дернул головой.
— Пошли дальше, — сказал он тихо, с опаской поглядывая в черноту, в которой исчез олень.
— Пойдем, — Рома выпрямился, сжал губы, сделался очень серьезным. — Я знаю одно место, где может быть твоя сестра.
Антон кивнул, передал в его руки фонарик, а свои засунул в карманы. Пальцы не хотели выпрямляться, они будто всё ещё продолжали удерживать фонарик, не желая с ним расставаться.
Он повел их через сугробы, которые за последнее время, что Антон провел в лесу, успели увеличиться в полтора раза, доходя почти до половины голени.
Рома уверенно пробирался сквозь снег, оттягивал ветки деревьев, которые так и норовили ударить по лицу и оставить свежие красные полосы.
Он свернул куда-то в сторону, вышел на небольшую тропинку, снег на который был утоптан и лежал более-менее ровным слоем. Затем встал на несколько секунд, будто собираясь с духом, и плавно съехал по снежной стене сниз.
Антон остановился около плавного оврага, спускаясь аккуратными шагами, балансируя и стараясь не упасть. Спустился вниз, поравнявшись с Ромой и замялся на месте, наблюдая, как луч фонарика выхватывает старое, видавшее время, здание, походившее на церковь.
Только оно отличалось от собора, построенного в городе.
Он был большим, с покосившимся стенами и дырами, заместо окон. Дерево кусками отваливалось от здания, осыпаясь рыхлыми комьями на земле.
Форма была продолговатой, с красной крышей, которая почти обнажала каркас здания из-за отсутствия черепиц. Крест на башне стоял уверенно, хоть и немного накренился в сторону, грозя рухнуть с минуты на минуту.
Вокруг церкви были разбросаны стройматериалы – редкие доски, выглядывающие из-под снега, которые уже почернели.
Здание стояло в темноте как нечто чужеродное, не из этого мира. Оно словно видело как рождались и умирали звезды, как приходили и уходили князи, как жили и умирали люди.
— Это мужской монастырь, — пояснил Рома, проходя дальше. — Несколько лет, как заброшен. Сюда раньше дети сбегали из домов.
Снежные хлопья тихо падали на землю, поглощая звук шагов. Антон подошел ближе к дверям, чувствуя, как сердце бьется всё быстрее.
Рома направил фонарик на дверь и осторожно приоткрыл ее. Старая древесина выдохнула, и тихий, глухой скрежет разнесся по зданию. Деревянные створки скрипели под ветром, внутри не было скамей, только доски трещали под ногами. В воздухе летала пыль, смешиваясь со снежинками.
Антон сглотнул. Его ладони снова слегка задрожали, пальцы непроизвольно сжались.
В самом конце находился небольшой подъем, где виднелись иконы, пожелтевшие от времени, несколько палок в вазах, которые когда-то были цветами.
И сидела Оля.
Она забилась в самый дальний угол, свернулась калачиком, уткнувшись лицом в сложенные лодочкой ладони и привалившись к стене. Ее волосы были немного влажные, прилипали ко лбу. Дыхание вырывалось тихим, свистящим звуком. Но она была жива и дышала.
Антон замер, показалось, что доски под ногами провалились. Сердце застучало так громко, что казалось, его удар заглушает вой ветра и скрип снега. Он качнулся и подбежал к сестре, чуть не споткнувшись о ступеньку.
— Оля, — выдохнул он, схватив сестру за плечи.
Оля неуверенно дернула головой, словно восприняла Антона за галлюцинацию. Потом посмотрела на него, задрожала, зашмыгала носом и вцепилась в куртку брата.
— Антон! — ее вскрик показался самым громким звуком, который он когда-либо слышал. — Антон, прости! Я не хотела убегать. Я хотела, что бы они перестали. Я испугалась!
— Тише, Оленька, — Антон провел дрожащей рукой по ее волосам, всё ещё не веря, что они реальны.
Он опустился на колени, подвинулся ближе к ней. Оля зарылась лицом в плечо, плакала навзрыд, растирала сопли и слезы по куртке.
— Я тебя нашел, — выдохнул Антон, чувствуя, как горло сдавливает ком. — Мы сейчас пойдем домой. Я сделаю тебе какао, — он уткнулся носом ей в волосы, так же шмыгнув. Свет от фонарика на секунду размазало. Антон сморгнул, ощутив, как по щеке скатывается обжигающая слеза и пропадает в Олиных волосах. — Пожалуйста…не убегай так.
Оля сжала Антона крепче, резко мотая головой.
— Не буду! Не буду!
Из груди пропал тот груз, плечи теперь расслабились. Антон будто обрел крылья, которые подняли его в воздух.
— Пошли домой, — он прошептал ей почти в самое ухо.
Оля несмело кивнула, промолчав. Антон бережно подхватил ее под локти, сам неуверенно встав на ноги. Оля жалась к нему как к единственной опоре, которую боялась потерять.
Рома кинул на них короткий взгляд, открыл дверь, дожидаясь, пока Оля с Антоном не выйдут.
— Ты не злишься? — робко спросила Оля, когда ее всхлипы немного стихли.
Антон сжал губы.
— Нет, конечно, — он мягко погладил ее по спине. — Как я могу на тебя злиться?
Оля посмотрела на его руки, красные от мороза, как вареные раки. Снова шмыгнула носом.
— Ты же замерз, — она аккуратно коснулась пальцев Антона, пытаясь согреть их в своих руках.
— Переживу, — он коротко улыбнулся, наблюдая за стараниями сестры.
Пятифан сбоку фыркнул, переступая корягу. Антон только сейчас вспомнил о его присутствии и скосил на него взгляд.
Он засунул руку в карман кожанки, выпускал облака пара из рта, будто стараясь этим себя развлечь.
— Родители волнуются? — Оля засипела.
Антон вздохнул.
Волнуются, скорее всего. Трудно будет не заметить пропажу двух своих детей, громкий хлопок двери и крики Антона на улице.
— Да, — он коротко кивнул.
Впереди замелькал знакомый силуэт дома. Антон почувствовал волну облегчения, почти сбивающую с ног. Он покрепче сжал плечи Оли, будто боялся, что она снова убежит и скроется за темными стволами деревьев.
На кухне всё так же горел свет, но машины отца не было во дворе. Волнение защекотало изнутри.
Оля тоже занервничала. Она закусила губу, перебирая пальцы и явно представляя, как ее будут долго ругать, как накажут и запретят смотреть мультики и выходить на улицу.
Калитка скрипнула. Свет фонарика за спиной погас, позволяя желтому освещению из окон разливаться по снегу.
Антон остановился на пороге, замерев с рукой в воздухе. Он повернулся к Роме, который стоял у ступенек, крутя фонариком в руках.
— Ром, — Пятифан вскинул бровь, отвлекшись от рассматривания двора. — Спасибо, — слова вышли тихо, но искренне.
Ромы хмыкнул, всё же ухмыльнулся.
— Пожалуйста, — он махнул рукой.
Антон медленно открыл входную дверь, запуская Олю вперед. Он в последний раз смерил Рому взглядом, чувствуя теперь даже какую-то задолжность за помощь, и зашел следом, закрыв дверь.
Из кухни вышла мама. Движения ее были быстрыми, нервными. Она на секунду застыла, а затем подбежала ближе. Глаза ее были широко распахнуты, светились ощутимой злостью и волнением.
— Вас где носило? — крикнула она.
Оля снова шмыгнула носом и всхлипнула, виновато закрывая лицо ладонями.
— Мам, извини! — она обхватила маму за талию, крепко прижимая к себе и утыкаясь носом ей в живот. — Это я виновата. Я убежала, а Антон пошел меня искать! Прости!
Мама встала, как вкопанная, будто не ожидая такой сцены. Взгляд ее заметался между Антоном, который стал медленно разуваться, и Олей.
— Оль… — она обняла ее. — Зачем же ты убежала? Мы так перепугались.
Оля прижалась к матери ещё крепче, пытаясь будто спрятаться в ней.
— Боже, — выдохнула она, голос сорвался от волнения. — Могло же что угодно случиться.
Дрожь в руках и ногах постепенно пропала. Тепло больно окутало Антона, заставляя каждую конечность тела вспыхивать пламенем.
Мама поцеловала Олю в макушку, а затем, подойдя ближе к Антону, обняла уже его, прижимая к себе, как что-то, что очень боялась потерять.
Антон позволил себе полностью расслабиться. Он опустил голову на мамино плечо, уткнувшись носом ей в шею и вдыхая теплый запах дома.
— Я позвоню отцу, — стушевалась мама, как только они разделись. — Он в участок поехал.
Антон кивнул, аккуратно подтолкнул Олю к кухне, освобождая пространство маме в прихожей.
Сестра вытерла влажную дорожку слез. Она уселась на стул, подтянув под себя ноги, и уперлась подбородком в колени.
Антон подошел к плите, поставил чайник и достал кружки. Керамика стукнулась друг о друга из-за остаточной дрожи в пальцах.
Он засыпал какао порошок в кружки. Подождал, пока чайник протяжно засвистит, а в воздух не поднимется струя пара, и залил кипяток в чашки, под конец закинув несколько зефирок.
Он поставил перед Олей ее порцию. Сестра недолго посмотрела на кружку, затем неуверенно обхватила ее пальцами и сделала глоток. Расплавленный зефир прилип к ее верхней губе, приобретая форму усов.
Примечания:
Я создала тгк, где буду делиться написанием фанфика и т.д. Если кому-то интересно, то вот ссылка: https://t.me/grenzilla31
Буду рада видеть вас там! ^^
![Samal [Breeze]](https://assets.teinon.net/fanfic-covers/d_rNQgC2wNmIAJ6RISRgOkJLFW4asmCEan.webp)