Scarlet Hunger

20.02.1999. Первый месяц весны только заставлял природу пробудиться от трехмесячного сна. На улицах, из-под толщи блестящего снега, выглядывали головки белоснежных подснежников. Антону нравилась весна. Весной можно было слушать, как поют птицы. Можно было наблюдать, как цветут растения. Можно было подставить лицо под солнце и плыть под мягкими лучами, растянувшись на кровати совно кот. Так Антон сейчас и сидел, прислонившись щекой к холодной поверхности парты, уставился в окно, чуть сощурив глаза от света, который оставлял после себя зеленые круги на периферии. Последний урок закончился еще несколько минут назад, но тело категорически протестовало, не желая покидать нагретое место под солнцем. Антон закрыл глаза, вдохнул, наполняя легкие воздухом из сладких духов одноклассниц, мела и мокрой тряпки. Он потянул руки, полностью развалившись на парте, и протяжно замычал, чувствуя, как позвоночник будто тихо благодарит хоть за какую-то разрядку. Антон лениво разлепил один глаз, когда дверь в класс тихо скрипнула. Редкие голоса в коридоре на секунду стали громче и отчетливее, в следующую уже снова стали приглушенными. Он тяжело выдохнул, не желая даже поворачивать голову, чтобы посмотреть, кто зашел в кабинет. Весеннее солнце действовало как успокоительное, из-за которого ничего не чувствуешь. Его будто просто мягко прижимали к поверхности парты, не давая пошевелиться, и нежно поглаживали лучами. В голове было удивительно пусто. Ни мыслей о домашней работе, ни мыслей о предстоящей дороге домой – ничего. Только ленивое, тягучее спокойствие. — Антон, ты сейчас расплавишься, — голос прозвучал сбоку, немного насмешливо, но без явной злости. Антон медленно повернул голову, с сожалением чувствуя, как нагретая сторона лица в тени сразу же похолодела. Он окинул фигуру Кирсанова взглядом. Тот стоял, облокотившись бедром о парту, с перекинутой через плечо кофтой и слабо затянутым галстуком, который свободно болтался на рубашке. Он крутил в руке пачку сигарет, открывая и закрывая ее, будто раздумывая, стоит ли закурить. — Почти, — пробормотал Антон, снова подставляясь под солнце, но уже затылком. — Тут тепло. Богдан фыркнул, всё же запихнув пачку сигарет обратно в карман брюк. — Весна пришла – Петров растаял. Антон слабо дернул плечами, немного заерзал на стуле. — Было бы хорошо. Кирсанов несколько секунд помолчал, коротко осмотрел Антона, а затем уставился в окно, словно наблюдая, сможет ли солнце в действительности расплавить его. Он откинулся немного назад, выстукивая пальцами по парте мелодию. — Домой не собираешься? Антон повел плечами, наблюдая, как стена теряет свой золотой оттенок, снова становясь бледной и холодной. С плеч ушло приятное ощущение, оставив после себя только небольшое теплое пятно на рубашке. — Иду, — он потянулся, подхватывая рюкзак с пола. — А ты чего ещё не ушел? Богдан всё ещё смотрел на ветки деревьев за окном, будто обдумывал. Где-то у ворот зашумела детвора, послышалось шуршание метлы о асфальт и недовольное бухтение дворника. — Не, — он сощурил глаза. — Мне ещё Женька ждать. Антон понимающе кивнул, обогнул Богдана и остановился около двери, придерживая ее чуть приоткрытой. Шум голосов просачивался сквозь открытые окна в коридоре. Слышалось, как звонкий девичий смех смешивается с резкими вскриками, громким топотом по дороге и протяжным скрипом качелей. Богдан постоял около парты секнуду-другую, затем кивнул, будто для себя самого, и плавно развернулся, выскользнув из класса в коридор. Он улыбнулся Антону. Зеленые глаза заблестели маленькими искорками света, а на щеках появились неглубокие ямочки. — Пока, — он махнул ладонью. — Завтра увидимся. Антон коротко помахал в ответ, слабо улыбаясь. Спина Богдана становилась все меньше, пока окончательно не скрылась за поворотом. Вообще они никогда тесно не общались. Максимум перекидывались парочкой слов, кивали друг другу при встрече. Кирсанов казался напыщенно самоуверенным. Тем, кто не знает себе цену, но строит из себя того, кто владеет половиной мира. Всегда одет с иголочки, причесан, в выглаженной рубашке и с золотыми запонками на манжетах. Весь такой из себя идеальный. Как павлин прилизанный, не иначе. Естественно он будет таким казаться – как никак отец майор. Ходит с погонами на плечах, людей спасает. Эта майорская выправка читалась в Богдане даже лучше, чем в его отце. Он всегда держался прямо, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят, будто постоянно находился перед комиссией, которая следила за каждым его движением. Богдан умел молчать так, что это молчание звучало громче любых слов, и смотреть – долго, не моргая, словно примеряя человека на весах собственной важности. Антон таких людей не любил. Он даже мысленно вздохнул и закатил глаза, когда их впервые назначили работать вместе над заданием по биологии. Сосед по парте благополучно покинул свое место, словно желал убраться к своему напарнику поскорее. Кирсанов тогда аккуратно распределил свои вещи по парте, стараясь всё разложить так ровно, что даже становилось немного не по себе. Богдан будто готовился не к работе, а выставлял экспонаты на витрину. Он предложил разделить работу 50/50. Антон спорить не стал. Взял на себя составление нервной системы позвоночных млекопитающих и птиц. Антон ожидал, что Кирсанов и дальше начнет диктовать, что и куда писать, как оформлять. Но тот просто придвинул учебник на середину парты, раскрыв на нужной странице, и слегка постучал пальцем по таблице, словно показывая, как начинать. Работали они тихо, почти бесшумно. По классу растекались тихие перешептывания с соседних парт, скрип стульев и шуршание бумаги под ладонью. — Слушай, — Антон ткнул пальцем в рисунок. — У птиц мозжечок крупнее из-за координации полета, верно? Кирсанов внимательно всмотрелся в рисунок, а затем на записи в тетради Антона, пробегаясь взглядом по строкам. — Да, — он кивнул. — Но у млекопитающих сильнее развита кора больших полушарий. Антон машинально кивнул, хотя внутри ожидал услышать нечто вроде “надо делать по-другому” или “ты не так понял”. Кирсанов придвинул свою тетрадь ближе к нему, показывая схему. — Здесь можно сравнить через функции, — добавил он. — Так будет нагляднее. Работать с кем-то таким, на вид отстраненным и высокомерным человеком, оказалось даже приятно. Богдан будто разом растерял ту самую ауру самоуверенности. Он дополнял записи, переспрашивал, всё ли понятно, даже пару раз просил помочь. Кирсанов был умным, сосредоточенным, относился к заданию с чрезмерной серьезностью. Когда же им обоим поставили по пятерки, при этом ещё похвалив и приведя в пример остальным, Богдан впервые ему улыбнулся, говоря искреннее “спасибо”. Было приятно. Было приятно видеть, как загорелись чужие глаза, как на щеках появились ямочки, а лицо будто посветлело. Антон даже сам непроизвольно улыбнулся, поддавшись окутавшей его радости. С этого момента они стали общаться чаще. Богдан иногда ждал после уроков, чтобы предложить погулять. Без лишних слов покупал еду в столовой, когда Антону не хватало денег, и даже обрезал все его попытки вернуть долг. Помогал с домашним заданием, объясняя материал. Поначалу это немного смущало. Антону было неловко принимать помощь так просто. Но Богдан не давил, не напоминал и не делал из этого ничего значительного, будто все его действия были совершенно естественны. Со временем рядом с Кирсановым становилось неожиданно спокойно. Не нужно было подбирать слова или казаться лучше. Можно было просто идти рядом и слушать, как Богдан рассказывал что-то вполголоса. Или молчать вместе, наблюдая, как вечернее солнце медленно сползало с крыш домов, когда они загуливались. Антон сам не заметил, как то самое молчание перестало быть неловким. Было просто приятно, словно так и должно быть. Антон даже не мог больше представить своей жизни без глупых шуток Богдана, без его подколов и нелепых объятий, которыми он одаривал его в порыве эмоций. Богдан просто постепенно встроился в его дни, как нечто само собой разумеющееся. В разговоры на переменах, в привычку идти домой не прямую, а “небольшим кружком”. В то самое чувство, что рядом есть кто-то, с кем не нужно было держать дистанцию и здороваться ради приличия. Антон иногда ловил себя на том, что ищет Кирсанова взглядом по коридору, улыбается, стоит только услышать знакомый голос за спиной. Он уже мог не колебаться в сомнениях, не мяться в словах, а говорить прямо: “он мой друг”, и от этого понимания становилось так тепло, так приятно внутри. Кирсанов его, хоть и не идеальный, но настоящий друг. По крайней мере так считал сам Антон. Он никогда не лез к Богдану с вопросами о том, считает ли тот его своим другом. Было достаточно того, что Богдан ждал его после уроков, без лишних слов помогал с контрольными, как смеялся именно с ним, а не просто потому что надо. Предлагал вместе пойти посмотреть на звезды, которыми Антон так увлекся. До определенного момента у таких мыслей не было поводов для возникновения. Антон подпитывал себя этими приятными чувствами, держался за них, как за тонкую леску. Даже когда ему было плохо. Даже когда родители снова срывались друг на друга. Даже когда его только стали задирать. Кирсанов всегда был рядом, практически в каждом воспоминании. Он не говорил ничего важного, не тешил пустыми надеждами, – просто слушал. Выслушивал, не перебивая, не торопя. Иногда утешал, отвлекал глупостями, иногда просто позволял себя молчать, пока у Антона не начинало болеть горло и он тянулся за чаем. Рядом с Богданом можно было хоть ненадолго стать собой. Этого тогда хватало. Со временем во внимание начали бросаться перемены в его поведении. Не резко, не сразу, скорее так, как меняется погода за окном: ветер ещё теплый, но уже какой-то другой. Казалось, что все шло само собой. Кирсанов менялся сам собой. Это были едва заметные мелочи, которые Антон старался списывать на свое воображение, что он просто надумывает. Богдан всё реже старался дожидаться его после уроков, всё чаще бросал короткое “потом” или “я позвоню”. Только он больше не звонил. Антон просто пожимал плечами, каждый раз проходя мимо телефона, будто случайно, и сверлил трубку взглядом, ожидая, что оттуда вот-вот громко зазвонит телефонная трель, а затем Богдан с ним позводоровается и извиниться, что так долго не звонил. Просто забыл позвонить, с кем не бывает. Его шутки стали суше, резче, будто с зазубринами. Кирсанов иногда смеялся, но взгляд его оставался холодным, скользил мимо Антона, не задерживаясь. Потом появилось другое. Богдан стал отвечать не сразу, будто взвешивая слова на языке, думая, стоит ли вообще что-то говорить. Мог внезапно замолчать, уткнуться в свой рюкзак, отгородиться плечом. Его излюбленные объятия стали редкими, едва ощутимыми, будто по инерции, а не по желанию. Иногда смотрел на Антона так, будто тот сказал что-то лишнее. Почти осуждал, приподнимая одну бровь. В такие моменты внутри что-то выжигалось, развеивалось пеплом. Хотелось сразу же вернуть время назад, закрыть себе рот, только бы не видеть это выражение лица, этот вопрос, который стоял в глазах будто с отвращением. Антон стал думать об этом слишком часто. Просыпался с мыслью о том, как начать разговор. Ел с мыслью о том, как бы подойти. Шел в школу с мыслью, как к нему отнесуться сегодня. Засыпал с мыслью, что он снова что-то сделал не так. Эти мысли липли к нему, как древесная смола – настойчиво, сразу же высыхая на коже. Не отставали ни на шаг, даже когда он пытался отвлечься. Крутились колесом в голове, ожидая, какое предположение выпадет первым. Антон искал ту самую точку, ошибку, после которой всё пошло по наклонной. Иногда находил. Чаще так и оставался гадать. Внутри возникала короткая пауза, прежде, чем он решался заговорить с Богданом. Мысли успевали столкнуться лбами в голове: а вдруг это лишнее, вдруг не правильное, вдруг он снова не так посмотрит. Тогда слова так и оставались проглочены объемным комом, который давил на грудь. Кирсанов этого не замечал, или же искусно делал вид, что ему всё равно. Он также мог засмеяться со слов Антона, приобнять его, толкнуть плечом – всё как раньше. А потом отвечал неуверенной улыбкой, сжатым словом, молчанием, в котором Антон чувствовал себя виноватым, хоть и не понимал, что сделал не так. От этого хотелось сжаться. Спросить, но и промолчать. Он боялся, что Богдан сочтет его совсем поехавшим. Ответит, что с ним всё в порядке, это просто Антон выдумывает. Это в нем проблемы, а не в Богдане. Внутри неприятно царапало. Антон боялся потерять Кирсанова, остаться один, только с приятными воспоминаниями. Поэтому он старался подстраиваться. Выравнивать свои действия под настроение Богдана, под его тон, под паузы и молчание. Это жало, заставляло почувствовать себя в тюрьме из собственного тела. Как будто появился невидимый свод правил, которые были известны только одному из них. Богдан больше не звал в гости, не спрашивал про семью, про то, помирились ли родители. Антон и не спешил говорить. Он всё ещё цеплялся за того Кирсанова, который сидел с ним за одной партой, с которым они ели сухой роллтон на прогулках, который душил его в капкане своих рук и смеялся так, что стены домов начинали дрожать. Антон убеждал себя, что тот никуда не делся. Что это всё временно. Что просто такой период. Что друзья так молча не теряются. Но в моменты, когда он оставался совсем один, когда вокруг было тихо, казалось, что Антон держится за нечто, что уже давно рассыпалось в труху. За что-то колючее, что больно впивается в пальцы, когда он сжимает руку, чтобы только не выпустить. Кирсанов стал показательнее крутиться от Антона, даже особо не скрывая этого. Он ускользал на переменах, на улице. Будто пропал вовсе. Только о чем-то говорил – и вдруг оказался в другом конце коридора, пожимая руку каким-то парням, которых Антон раньше не видел. Высокие, шумные, с громкими голосами и развязными движениями. Они хлопали Кирсанова по спине, толкались, переговаривались вполголоса, пока Антон оставался брошенным посреди коридора, наблюдая за этим. Взгляд цеплялся за знакомый профиль, за жесты, за то, как иначе смеется Кирсанов. Смеется так, как раньше смеялся с Антоном. В груди начинало неприятно тянуть. Он убеждал себя, что это глупо. Что у каждого могут быть другие друзья, другие компании. Антон уже следил за ним, как за экспонатом в музее через стекло – смотреть, но не трогать. Не трогать, не говорить, не пытаться порвать то хрупкое, что у него осталось. Хоть и защищать то, что осталось, уже не было смысла. Это были какие-то обглоданные кости того, что Антон когда-то называл дружбой. Он тянул с разговором как можно сильнее. Перебирал в голове фразы, крутил слова так и эдак, находил слишком жалкими и неправильными, слишком неуместными. Каждый раз сердце начинало колотиться ещё до того, как Антон успевал хотя бы приблизиться к Кирсанову. Проще было промолчать. Сделать вид, что его всё устраивает, даже если это было не так. В тот день Богдан снова ушел к тем парням на перемене. Просто развернулся, бросив Антону короткое “щас”, даже не посмотрел. Антон постоял у стены несколько секунд, царапая ногтями предплечье, внутри снова поднималась вязкая тяжесть. Он сам не понял, как схватил того за запястье, останавливая. Ладони вспотели, пальцы болезненно сжали ткань рубашки. Сердце прыгало в груди так, словно Антон собирался не поговорить, а убегать от тигра. Голос в голове уговаривал отпустить, извиниться, развернуться, снова проглотить. Но Антон только крепче сжал пальцами ткань, пересиливая этот ор. — Чего такое? — Богдан повел плечом, как если бы хотел сбросить руку Антона. Посмотрел в сторону, а затем обратно на него. Антон сглотнул. Горло сжалось, будто его схватили тисками пальцев. — Нужно поговорить, — тихо, почти шепотом. — Наедине. Кирсанов нахмурился. Он смерил Антона взглядом. — Сейчас? — Богдан выдохнул. — Давай потом. Снова это “потом”. Антон шагнул ближе к нему, наблюдая, как он приподнял бровь, смотря на него сверху-вниз. — Нет, — внутри что-то завибрировало, стоило только это сказать. — Нужно сейчас, — добавил он с нажимом. Пауза затянулась. Кирсанов ещё раз бросил короткий взгляд на компанию, которая уже стала уходить из поля зрения. Выдохнул сквозь зубы. — Ладно, пошли. Они отошли в закоулок между классом музыки и информатики, ограждаясь от лишних ушей стенкой. Антон скрестил руки на груди, чтобы почувствовать себя немного спокойнее. — Что с тобой? — в груди сразу стало будто легче. Он так долго изводил себя этим вопросом, что почти сошел с ума. Кирсанов непонимающе на него уставился, втянул щеку и сложил губы трубочкой. — А что со мной? Он сунул руки в карманы брюк, сощурил глаза и усмехнулся, будто Антон снова выдал какую-то чепуху. — Ты меняешься, — его брови нахмурились. — Ведешь себя не как раньше, — Антон кивнул в сторону коридора. — Общаться начал с…не пойми кем. Постоянно уходишь к ним. Смотришь на меня так, будто я тебя раздражаю. Кирсанов фыркнул, отвел взгляд, пнул носком кроссовка стену. — Не думай, что только я виноват, — вставил он спустя несколько секунд. — Мне иногда кажется, что ты ждешь от меня больше, чем я могу дать. Антон расцепил руки, сжимая пальцы в кулаки. — На что ты намекаешь? — в животе неприятно забурлило. — Ты первый стал странно себя вести. Я просто хочу сделать всё так, как было. Кирсанов посмотрел прямо, облизнул губы, высохшие за эти несколько секунд. — Раньше ты был проще, — его словно задели последние слова Антона. — Не лез ко мне в голову. А сейчас ты будто всё время ждешь, что тебя бросят, — он фыркнул, повернул головой, не отводя взгляд. Внутри зацарапало что-то, желая вырваться наружу в виде вскрика, обвинения, что Антон не боиться чего-то такого. — Может, потому что ты это и делаешь? — он сжал губы. Кирсанов выпрямил спину, вынул одну руку из кармана и почесал затылок. Его челюсть заходила из стороны в сторону. — Да, — Антон сначала не понял смысла его слов, шагнул назад, встречая холодную стену лопатками. — Именно это я и делаю, — Богдан пожал плечами. — Ты мне надоел. Сердце застучало сильнее. В груди что-то сжалось, закололо иголочками, будто кто-то медленно скручивал внутренности. Антон сплел пальцы. — Надоел… — он перекатывал это слово на языке. — Но почему? — Мне-то откуда знать, — он снова пожал плечами. — Ты просто стал раздражительным, а я не говорил и терпел злость. Вечно ныл про свои проблемы, что ты такой несчастный. Сначала мне тебя жалко было, парень ты, вроде, не плохой. Но потом уже это всё стало надоедать. — То есть, — Антон усмехнулся. — Я просто раздражал тебя? — пробормотал он. — Всё это время? Богдан кивнул. — Да. Просто надоел. Антон провел ладонью по лицу. Каждый мускул внезапно затребовал движения, желательно, схватить этого Кирсанова за грудки и встряхнуть пару раз, чтобы из него вырвались другие слова, но тело не двигалось. — И ты…тебе не жаль? — он почти не верил, что спрашивает это. — Ты не думал сказать сразу? Кирсанов отвел взгляд в сторону, дернул плечом, будто не понимая, о чем таком серьезном идет речь. — Может быть, — сказал он наконец спокойней. — Но люди меняются. Невозможно, чтобы тебе все нравились. Внутри всё заклокотало. Больно, настырно, бессмысленно. Все те часы, все те моменты, когда Антон мучал себя мыслями о том, что он сделал что-то не так, что он и есть причина того, что Кирсанов менялся, были только ради того, чтобы ему ответили, что он надоел. Что он перестал нравиться и угождать чужим желаниям. Будто щенок, с которым наигрались и выбросили на обочину, так как он стал расти и перестал быть таким милым. Антон сделал шаг в сторону, пытаясь удержать руки при себе. — Ладно, — выдохнул он. — Я…понял. Больше не буду надоедать, — выплюнул Антон, с усилием отводя взгляд от фигуры Кирсанова. Он ушел, стараясь даже не думать о том, чтобы обернуться. На душе стало слишком гадко, мерзко и неправильно. Богдан будто не просто открывал свой рот, чтобы что-то сказать, а плевался мерзким, вязким ядом, разрушающим изнутри. Раз Антон ему надоел, то пусть и катиться на все четыре стороны. Он не собирается больше пытаться подстроиться под новый характер Кирсанова. Нахер ему этот Кирсанов не сдался. Пусть дальше крутиться с не пойми кем. Антон больше не собирается с ним ни общаться, ни здороваться, ни даже думать. Он всё ещё отчетливо помнит, как слонялся тогда по коридорам, не разбирая дороги. Как шум обтекал его, подобно воде: чужие голоса, скрип пола под подошвой, хлопанье дверей – это всё было рядом, но словно не имело значения. Надоел… Слово сидело в голове, словно заноза, которая скоро начнет гноиться. Антон бессознательно возвращался к нему снова и снова, прокручивая, растягивая как жвачку и пробуя на вкус, будто оно могло от этого растратить то неприятное чувство. Как он вообще смеет говорить такое после всего, что между ними было? После прогулок, смеха до отказа легких, разговоров до хрипоты, после тех вечеров, когда Кирсанов был единственным, кто вытягивал его из собственной головы. Это было просто временным развлечением. Чем-то, что могло как-то разбавить серость будничных дней. Антон совсем ничего для него не значит. Не раньше, не сейчас. Богдан готов менять людей как перчатки. Не понравился один? Ничего страшного, в понедельник можно найти нового. Чуть более удобного. Чуть менее проблемного. Придурыша, который схавает всё, что ему аккуратно льют в уши. Будет думать, что его тоже ценят. Что он особенный. А потом останется с этим мерзким, сдавливающим чувством в груди, от которого, как ни прячься, никуда не деться. Злость накатывала волнами. Густая, горячая, почти обжигающая смола. Лучше злиться, чем утонуть в этой пустоте. Лучше позволить ярости заполнить себя от кончиков пальцев, лишь бы не чувствовать, как внутри что-то проваливается и осыпается. Лучше злиться на Кирсанова за молчание, за тупость и высокомерие. За то, что посмел так легко играть с чужими чувствами. Но сильнее Антон злился на себя. За беспечность, за то, что доверился, что позволил играться со своими чувствами, копаться в себе. За то, что вообще допустил мысль, будто это может быть чем-то настоящим. Антон больше не собирается высматривать знакомую спину в толпе школьников, не будет подстраиваться, не будет гадать, что сказал не так. Он вычеркнет. Сожжет из памяти Кирсанова Богдана и выкинет пепел. Перестанет чего-то ждать и чему-то верить. Сделает так, чтобы чужое мнение больше не было поводком на шее, который все сильнее душит и врезается в кожу. Не зря говорят, что счастье любит тишину. Антону для счастья и не нужен никто. Он и сам сможет справиться. Будет больно. Будет пусто. Но хуже, чем сейчас, уже не станет. Хуже не было ближайший месяц. Антон придерживался обещания, данного самому себе. Идя по коридорам, он смотрел только на свои ботинки, не поднимая взгляд на чужие силуэты, опасаясь увидеть Кирсанова. Сидел с другим одноклассником за партой. Даже взглядов не бросал в сторону Богдана. Его не существовало. Он был лишь фоном, массовкой типичного класса. Очередной фигурой среди десятка таких же незначительных и неважных. День начинался и заканчивался одинаково ровно. Не было никаких всплесков очередного холода. Боль притупилась, словно ее накрыли плотным слоем ваты. Антон выбрал пустоту, и она оберегала, держала слова. Она была холодной, ровной и правильной. Она берегла все чувства внутри. В ней не было разочарования, но и тепла тоже. Антон справлялся. Чувствовал, как с каждым новым днем, в котором отсутствовал Кирсанов, его дыхание становиться глубже и размереннее, сердце стучит равномерно, без перебоев. Было приятно ютиться в этом коконе искусственно созданного спокойствия. Было легче жить за стеной, которую он собственными руками возводил весь месяц. Где-то она, конечно, покрывалась мелкими трещинами и плешивым грибком, но Антон будет продолжать добавлять новые кирпичики. Лучше жить в выдуманных идеалах, приоритетах. Лучше не чувствовать ничего, чем позволять давящей боли просачиваться внутрь. Стена была неприступной – той самой башней, вокруг которой летал дракон. Антон старался не думать, насколько шаткой она была на самом деле, пока не убедился, что кирпичики были склеены только лишь наивными мыслями. Спустя месяц Антон впервые, не по своей воле, посмотрел на Кирсанова. Тот выцепил его после последнего урока. Схватил за рукав, стоило только переступить порог класса, и потащил к отдаленной части коридора. Он практически не изменился – только губы были обкусаны слишком сильно. Кирсанов то и дело тянулся к отслаивающейся кожице и обрывал ее ногтями. — Антон, займи немного, а, — он почесал затылок, сжимая рукав слишком крепко, словно пытаясь удержать на месте. — Мне позарез надо. Антон с трудом выдохнул, пытаясь собраться, но внутри уже закипало: давно накопившиеся чувство обиды и злости желало вырваться наружу. Он дернул рукой несколько раз, но Кирсанов продолжал упрямо держаться за ткань, как какая-то служебная собака, не желая выпускать из своих зубов. — Богдан, отстань от меня, — прошипел Антон сквозь сжатые зубы. — Ничего я тебе давать не буду. — Да ладно, — он выдохнул. — Тебе жалко? Мне очень надо, Тох. К горлу будто подступила рвота. Только не обычная, от которой рот наполняется кислым привкусом. Рвота будто заполнила собой всё пространство, всё тело изнутри словами, которые Антон весь месяц зарывал глубоко в себе. Она скручивала не органы, а воздух в груди, капала на создание. Антон резко отцепил пальцы Кирсанова со своей руки. — Хватит! — вырвалось почти криком. — Хватит меня держать и называть так! Просто отстань уже от меня, что не понятного? Лицо Богана побледнело. Он помотал головой по сторонам, забегал взглядом по стенам, всматриваясь в углы проходов. — Не ори ты так, — шикнул он, сжимая ладони в кулаки. — Тогда отвали уже от меня. Плевать я хотел, что у тебя там случилось. Я к тебе отношения уже давно не имею, — Антон прикусил нижнюю губу, когда почувствовал, что она начинает мелко дрожать. Богдан сжал кулаки ещё крепче, заметался взглядом по лицу Антона, словно искал какое-то подтверждение для самого себя. Он сделал шаг вперед и схватился за ворот рубашки. Антон чувствовал, как ткань сжимается между его пальцами. — Петров, я по-хорошему прошу, — его челюсть заходила из стороны в сторону. — Отдай деньги. Вдоль позвоночника пробежалась мелкая дрожь, сердце подпрыгнуло к горлу. — Да пошел ты… — выдохнул Антон, стараясь сохранить голос ровным. — Я тебе ничего не должен. Кирсанов хмыкнул, ещё раз посмотрел в сторону коридора и, выдохнув через нос, отпустил воротник рубашки. Антон судорожно выдохнул, потянулся к верхним пуговицам, намереваясь расстегнуть их, чтобы в легкие поступал кислород. Щеку обожгло, словно раскаленным маслом. Челюсть заныла. Антон схватился за горящую кожу, которая стала сильно колоть, и уставился на Кирсанова. Тот поджал губы, смотрел прямо на красный отпечаток своих пальцев, выглядывающий из-под ладони Антона. — Деньги, — коротко сказал он, не отрывая взгляд от руки. С этого момента его стена стала рушиться с каждым днем. Кирпичи, которые должны были защищать, рассыпались в труху. С него будто сдирали кожу. Медленно, без спешки обнажали мягкие ткани. Выставляли напоказ самые уязвимые места. Вот кем он стал для Кирсанова. Для всех остальных. В первую очередь – для себя. Не другом. Не человеком. Существом, которого живет только потому, что работает инстинкт самосохранения. Он ловил своё отражения в глазах семьи – и не узнавал. В действиях появилась сжатость, спина всегда была сгорблена в напряжении. Тело каждый раз прошибало, словно заостренным лезвием, когда снова смотрели с сожалением, с ужасом, с отвращением. Иногда казалось, что он стоит не перед людьми, а сидит за стеклом в зоопарке. На него смотрят. Обсуждают. Перешептываются. Однако никто не спешит открыть клетку. Никто даже не кладёт руку на стекло по ту сторону. Антон злился на других. На тех, кто смотрит с жалостью, но не собирается даже хоть что-то сказать. Кто отворачивается, стоит только посмотреть в ответ, делают вид, что ничего не происходит. Кто всё прекрасно понимает, но всё равно выбирает сохранность своей шкуры. Однако и осуждать их до конца он не мог. Лучше молчать, быть незаметным, держаться в стороне. Иначе можно было оказаться на месте Антона. Терпеть все эти взгляды, смешки, унижения, требования. А этого никто не хотел. Но Антон привык. Человеческий организм способен приспособиться ко всему, если потребуется. Он уже сам перестал хотеть помощи. Привыкал держаться в тени, подобно мыши, которая знает о мышеловках и научилась обходить их по запаху металла. Боль притупляется. Можно чувствовать только как собственное достоинство затаптывают глубже в землю. Антон выстроил вокруг себя не просто стену. Он возвел полноценный бункер, в котором был свой свод правил и инструкция к выживанию. Не было окон и дверей. Не было света и тепла. Только укрывающая темнота, в которую было безопасно окунуться. В ней не было звуков и чувства одиночества. Он всегда знал, что темнота рядом. Что она утешит и поддержит. Что она не причинит боли. Только дышать иногда становилось труднее, а тело словно отделялось от души. Ноги становились слишком непослушными, ватными, руки едва двигались. Его разом прошибали словно сотни мелких иголок. В такие моменты становилось холодно настолько, что по телу пробегал легион мурашек, а волосы разом вставали дыбом. Это происходил крайне редко. И, в принципе, не мешало жить. Просто возникающие чувства слишком отличались от привычных. Необычно. Немного страшно и так же волнующе. Было некомфортно, когда появляется ощущение, будто в самом центре груди скатывается морозный шар. Он зарождался где-то у солнечного сплетения и медленно раскатывался по телу вместе с кровью, тяжелый и одновременно невесомый. Когда кажется, словно ты вселился в чужое тело, где тебе не подчиняется ни один орган. Чувствуешь, словно тебя загнали. Напротив стоит зверь, тяжело дышит, скалиться, готовиться к последнему рывку. И ты всё понимаешь. Знаешь, чем это закончиться. Но не двигаешься и не кричишь, не пытаешься давать отпор. Будто внутри выключают звук. Тело отдельно, душа – отдельно. Антон смотрит на свои руки и не до конца понимает, что они его. Сгибает пальцы, но движения совершаются с опозданием. Смотрит, как белеют костяшки, и чувствует странную отстраненность. Думает, но мысли в мозгу словно чужие, не его собственные. В такие моменты не возникало никакой злости или обиды. Только странный ком, расползающийся на спине. Он цепляется за лопатки, медленно поднимается выше и обвивает ледяными пальцами челюсть, сжимает легкие. Ты будто сейчас упадешь, но в самый последний момент приходишь в сознание. Руки снова двигаются, будто признают хозяина. Мысли становятся предельно чистыми. А странный холод напоминает о себе только осадочной пленкой где-то в голове. Темнота уже не просто укрывала, а разрасталась внутри. Впитывалась в кости, в мышцы, выходила вместе с выдохом и заходила обратно с вдохом. Иногда казалось, что если он закроет глаза, то не захочет открывать их уже никогда. Потому что там, внутри, спокойнее. Антон даже не заметил в себе каких-либо перемен. Он продолжал жить по прежнему. Просыпался по утрам, умывался, одевался, ел, когда говорили. Делал всё правильно. Всё, как привык. Максимум было трудно что-то почувствовать. Эмоции будто съедались кем-то внутри, оставляя после себя только глухую пустоту. Он понимал, что что-то меняется. Иногда ловил себя на этом ощущении – странном, будто вот-вот заплачет на пустом место. Но переходный возраст. Мало у кого какие загоны бывают. Так и должно быть. Перемены в поведении заметили родители. Они стали смотреть как-то настороженно, осторожно, будто прощупывали почву и пытались понять, что произошло. В один день мама не выдержала таких молчаливых переглядок и записала Антона к доктору, сама ссылаясь на то, что он выглядит слишком бледным и взвинченным. Что нужно провериться, а то мало ли. Антону не хотелось идти – не видел причины. Он же не больной, чтобы его по врачам таскать. Он просто живет, ходит в школу, возвращается домой и всё. Поблем-то никому не доставляет. Не хотелось, чтобы в нем копались, чтобы в него заглядывали, чтобы пытались найти поломку. Врач внимательно слушал всё, что говорила мама. Хмурил брови, когда спрашивал Антона. Под конец приема помотал головой, погладил свои усы и черканул что-то в блокноте, откуда потом вырвал листок и отдал маме со словами: “Пускай наблюдается у меня, а дальше будет видно”. Как будто сейчас было видно недостаточно. Выписал он обычное успокоительное. Маленькие круглые таблетки в светлой упаковке, которые отдавали приятной сладостью. Антон принимал его строго по отведенному расписанию, почти каждый раз отчитываясь маме. Он не видел в этих таблетках никакого смысла. Ничего толком не менялось. Темнота всё так же оставалась внутри, а дыхание иногда перехватывало. Лекарство не могло убрать ничего из этого. Даже просто коснуться не было способно. Было смешно думать, что такая маленькая таблетка, которая из раза в раз отправлялась в рот, действительно могла помочь. Но всё равно, хоть и спустя несколько дней, Антон впервые почувствовал ничего. Не было холода или сдавливающего чувства. Не было мелких иголок и этого тяжелого ощущения внутри. Его будто бросили в спокойное море. Он не тонул, не пытался удержаться на водной поверхности. Просто лежал на волнах, позволяя им себя удерживать и направлять по течению. В какой-то степени было приятно ничего не чувствовать. Тебя никто не может обидеть. Ничего не может задеть или разозлить. Ты живешь в тишине собственного тела. Мир остался где-то за толстым, мыльным стеклом. Антон видел, как двигаются его руки, как он говорит, как поднимаются и опускаются плечи. И не чувствовал к этому никакой причастности. Был просто сторонним наблюдателем. С таблетками было проще переносить встречи с Кирсановым. Потому что он был просто каким-то размытым пятном, вечно находился будто в расфокусе. Его голос звучал глухо, слова не цеплялись. А прикосновения и вовсе никак не откликались, кроме раздражения. Антон просто отвечал ему на автомате и старался быстрее уйти, пока действие успокоительного не спало и он не встретился лицом к лицу с реальностью, в которой он существует. Но постепенно привычной таблетки в день стало не хватать. Эффект спокойствия быстро рассеивался, требуя руку снова тянуться к упаковке. Антон знал, прекрасно понимал, что злоупотреблять лекарствами опасно для здоровья, но ничего не мог поделать. Внутри неприятно царапало, когда он отворачивал голову от пачки в сторону. Он каждый раз боролся с этим скулежом, который требовал ещё больше тишины, ещё больше отсутствия, и каждый раз проигрывал. Казалось, что если Антон сейчас же не проглотит таблетку, то темнота станет давить сильнее прежнего, как в наказание за то, что он пытается выгнать ее. Только один глоток воды – и снова тишина, в которой можно существовать. Так продолжалось несколько месяцев. Длинная вереница из ежедневных приемов успокоительного, похода в школу, чрезмерного внимания к себе и обработке синяков. Кирсанов никогда не оставлял явных следов на лице. Максимум обходился легкими пощечинами, когда Антон целенаправленно отворачивал голову и делал вид, что Богдана не существует. Он стал более развязным, как ядовитый цветок, распылял свою пыльцу, которая оседала в легких и медленно отравляла. Антон даже отвечать на его колкости не хотел, так же, как и понять, из-за чего Кирсанов стал таким. Его уже не волновало, что произошло в голове этого человека и кто перемешал все его извилины в бесформенную кашу. Он делал то, на что бы никогда не пошел раньше. И этого было достаточно, чтобы при каждом его слове Антон коротко вздыхал, а пальцы и зубы сжимались сами по себе. Кирсанов продолжал с каждым днем липнуть всё чаще, словно пытаясь выполнить миссию, известную только ему, чтобы Антону становилось ещё отвратнее. От его присутствия сводило суставы, нога нервно подрагивала, а руки так и тянулись вверх – задушить то ли его, то ли себя. Но успокоительные держали всё в узде, накрывали густым слоем пелены и перекрывали каналы к эмоциям. Оставалось просто легкое раздражение, нетерпеливо постукивающее в черепе, как надоедливым комар. Антон терпел долго. Один, два, три учебных месяца. Считал, что ему это будет под силу, что осталось немного отучиться, что он способен потерпеть. Однако ничего на свете не длиться бесконечно. Антон ощутил это на себе, когда успокоительные, даже в двойной дозировке, уже не помогали. Когда ногти были все искусаны до запекшейся крови, а руки мелко подрагивали. Внутри появились новые трещины, через которые стало просачиваться что-то неприятное, холодное и опустошающее. Состояние спокойствия становилось зыбким, не таким убаюкивающим и ограждающим. Молочная пелена перед глазами крошилась, вынуждая смотреть на мир перенасыщенный ощущениями, с которыми Антон не имел понятия, как справляться. Они раздирали, мешали спать и думать, отдавались почти болью в голове и груди. Накатывали грубыми волнами, сбивая с ног. Антон пытался дышать, но выходило с усилием, с дрожащим свистом, который он потом хватал ртом. Глаза всё время жгло, в горле застревала железная проволока, не позволяющая сказать ни слова. Таблетки стали быстро заканчиваться. Каждый раз, когда Антон чувствовал, что изнутри снова поднимается ком, сдавливающий грудь железным обручем, то рука могла нащупать только порванные концы алюминиевой фольги в кармане. В такие моменты внутри начиналась паника. Приходилось лезть в кошелек кого-то из родителей, чтобы взять деньги. Сначала он стоял в коридоре у комода, прислушиваясь к каждому шороху. Сердце стучало как бешеное. Потом стало проще. Пальцы сами вытаскивали несколько купюр, будто это обычное действие. Было стыдно – определенно – воровать у собственных родителей это пик, который прошлый Антон даже представить не мог. Нынешний же просто закрывал глаза на это неприятное жжение в груди. Деньги уходили на новые упаковки таблеток. Продавщица в аптеке стала смотреть немного настороженно, стоило только в очередной раз зайти в аптеку, промямлить под нос название успокоительных, которое она уже могла написать с закрытыми глазами, и принять дрожащей рукой заветную пачку. Порой ее лицо так прямо говорило, что она хочет что-то спросить. Но она просто кидала взгляд на рецепт, выписанный врачом, отдавала и отворачивалась к кассе. Дорогу до этой аптеки Антон уже помнил не так отчетливо. Ноги сами несли его по привычному маршруту. Мышечная память подсказывала куда нужно свернуть, в то время как обычная не знала даже, что это за поворот. Иногда он останавливался посреди улицы, пытаясь вспомнить, куда идет. Мог забыть, что делал только что: помнит, что было до, но затем фрагмент воспоминания словно вырезали, и заместо него был просто черный экран. Антон легко мог перепутать понедельник со средой, если не посмотрит на календарь. Мог встать и резко опуститься обратно, потому что ноги становились слишком ватные, а перед глазами все темнело и плыло в серой дымке. Это не столько пугало, сколько не давало продолжать спокойно жить. Вместо бессонных ночей пришли кошмары, после которых спать вообще не хотелось. Антон будто попадал в бесконечную петлю насмешек и издевательств, где не было таблеток, но был Кирсанов с очередной порцией ядовитого одеколона, с ленивой ухмылкой и парой ударов. Снова повторялись по кругу, въедались в нейроны в мозгу: “Отдай”, “Делай”, “Проси”. Антон метался в них, как уж на сковороде. Просыпался резко, с хриплым вдохом, мокрый от холодного пота и с кислотой во рту. Иногда даже с дорожками высохших слез на шеках и размытым зрением. Сердце кололось так, будто он несколько километров бежал без остановки. Единственное, что могло заглушить все эти мысли – таблетки. Антон уже не видел жизнь без этих кругляшков. Они одновременно успокаивали, но заставляли сердце биться немного быстрее, а в голову бить молотком изнутри. Но это всяко было лучше, чем терпеть то, что чувствовать не хотелось. Постепенно вопрос о правильности своих действий сошел практически на ноль. Антон иногда задумывался, сколько его организм может продержать, если каждый день его пичкать таким количеством таблеток, но быстро отметал эти мысли. Пока он дышал, а его сердце билось, всё было нормально. На учащенный пульс, резкие вспышки агрессии на пустом месте и головную боль можно было закрыть глаза. Антон продолжал думать, что контролирует ситуацию, что сможет оторвать себя от таблеток, если потребуется причина. И сознание Антон ещё никогда не терял, и не рвало его от них, по крайней мере раньше. Тогда же он пил так много, что еле мог стоять на ногах, без головокружения и потери координации. Он постоянно заваливался в стороны, словно пьяный. Стены плыли и наклонялись, а тело будто не успевало за ним. Живот мутило, но к горлу подкатывал только ком желудочного сока. Когда мама наконец заметила, что таблетки слишком быстро пропадают, а Антон с каждым днем всё больше походит на статую из мягкого воска, которая может развалиться от любого действия, то силком потащила по врачам. Было много ругани, криков и слез. Мама обнимала, цеплялась за волосы Антона, когда он сидел на кушетке в больничном кабинете, ничего не понимая. Голоса звучали будто из-под воды. Во рту остался неприятный привкус после промывания желудка. Взгляд кое-как мог сосредоточиться на размытом лице матери напротив. Она извинялась, просила прощения, что не уследила. Молила больше так не пугать ее, не делать этого с собой. Поговорить, если нужно. Антон чувствовал ее холодные слезы у себя на плече, ее дыхание на шее. Тогда ему впервые стало страшно за то, что могла чувствовать мама.

***

Антон потер большим пальцем желтую бумажку, край которой заворачивался наружу. Он покрутил банку из стороны в сторону. Было слышно, как таблетки перекатываются и стукаются друг о друга. Антон прокрутил в голове последний раз, когда вообще касался ее. Захватил таблетки в самый последний момент, когда родители упаковывали вещи в чемоданы. На всякий случай. Он просто не мог оставить их дома. Антон открыл крышку с коротким щелчком и заглянул внутрь. До носа доносился слабый запах мяты и чего-то сладкого, совсем не похожего на то, во что они превращали его сознание. Он перевернул банку, и пара штук высыпалась на ладонь. Белые, гладкие, аккуратные и одинаковые. Живот неприятно скрутило, словно Антон держал в руке не успокоительное, а таблетки с мышьяком. Он не нуждался в них. Просто решил убедиться, хотя бы понять, что ему не нужно успокоительное. Что он и без него справляется хорошо. Организм ещё держится уверенно, как бетонная стена, и не пропускает внутрь кошмары, которые в последние дни снова стали просачиваться под кожу. Стоило только тогда увидеть этот альбом, найти ту фотографию и заметить лицо Кирсанова, как память самостоятельно отрыла фрагменты, которые хотелось забыть. Тот самый задний двор школы, горький дым сигарет, сжатый воротник и разрывающее чувство ничтожности внутри. Оно не просто вспоминалось – оно возвращалось с каждым разом всё сильнее и сильнее. Словно прошедшего времени не хватало, чтобы тело наконец забыло всё, что случилось. Пальцы сами напрягались, плечи приподнимались, будто с каждым разом ожидая подвоха. Сердце билось чаще, в ушах шумело, будто он находился под водой. Ком в груди начал медленно подкатывать к горлу. Антон резко выдохнул, закинул таблетки в банку и засунул ее обратно в тумбочку. Как можно глубже, чтобы забыть о них навсегда. Какой был смысл ворошить прошлое, если оно давно прошло и не вернется. Антон постучал по бедру пальцами, в последний раз посмотрел на тумбочку и развернулся, выходя из комнаты. Он поправил ворот свитера, который неприятно давил на горло, и спустился в прихожую. Куртка зашелестела в руках, плотная ткань холодила пальцы. Молния с громким щелчком сомкнулась у подбородка. Антон посмотрел на механические часы на тумбочке, потянулся к телефону и набрал номер Тимофея. Несколько секунд доносились гудки, затем трубку подняли и прежде, чем Антон успел что-либо сказать, заговорили: — Тох, я уже подхожу, ты же одет? Жесть, тут льда навалило, хрен пройдешь, — он запыхтел, видимо, обходя замерзшую лужу. — А, да, я готов, — несколько заторможенно отозвался Антон, наконец вспомнив, зачем он звонит. — Сейчас выйду. — Давай, буду ждать, — Тимофей несколько секунд помолчал, а затем сбросил звонок. Антон быстро натянул ботинки, подхватил ключи и выскочил наружу. Солнце стояло почти в зените, мягко пригревало, заставляя жмурить глаза. Антон закрыл дверь и спустился с крыльца, засовывая руки в карманы куртки. Он сам уже не помнил, когда позвонил Тимофею. Скорее всего ещё утром, после того, как проснулся весь в липком поту от очередного кошмара. В голове тогда гудело, грудь ныла, а в доме было слишком тихо. На ум не пришло ничего лучше, чем выйти с кем-то на улицу. Номер Тимофея он ещё в последнюю их встречу сумел запомнить и записать на листочек. Антон втянул холодный воздух, наслаждаясь, как он приятно заполняет легкие. Дышалось намного свободней, чем в комнате. Между деревьями показалась знакомая фигура. Тимофей шел, внимательно всматриваясь под ноги, и иногда корчил нос, стоило ему там что-то заметить. Антон слабо улыбнулся, стоило тому отвлечься и посмотреть в его сторону. — Привет, — протянул Тимофей, переходя на легкую трусцу и преодолевая оставшееся расстояние. — И тебе привет, — Антон хмыкнул, наблюдая, как Тимофей приподнимает ступню и тщательно осматривает подошву. — Чего это ты? Тимофей презрительно фыркнул и проверил второй ботинок. — Сегодня плюс обещали. Не хочу в говно какой-нибудь собаки вляпаться. Они двинулись в направлении тропинки, ведущей к выходу из леса. Снег местами осел, превратившись в легкую кашу, на которой можно было легко поскользнуться. С веток упало несколько капель, ударив по шапке с глухим стуком. Тимофей принялся говорить про поездку родителей на море, пока Антон слушал и кивал, иногда вставляя слова. Он запнулся на слове про поезд, сдвинул брови и зашарил в карманах. Через несколько секунд Тимофей вытащил упаковку Twix и открыл ее, протягивая Антону. — Будешь? Хотел тебя угостить и почти забыл, — он немного скомкано улыбнулся, вытаскивая одну палочку и откусывая от нее небольшой кусочек. — Спасибо, — Антон кивнул, забирая из рук упаковку. Тимофей улыбнулся уже более расслабленно. Шоколад был сладким, тягучим, карамель прилипала к зубам, но можно было стерпеть. — Так куда пойдем? — спросил он, сминая пустую обертку и засовывая ее в карман. Тимофей пожал плечами. — Вообще я гулять не особо люблю, — он покосился на Антона. — А ты? — Ну, больше дома люблю сидеть. Тимофей кивнул, снова принимаясь смотреть на дорогу. — Тогда можем на какой-нибудь лавочке посидеть просто. — Очень интересно, — Антон хмыкнул. — Ага, — Тимофей усмехнулся. — Будем вести философские беседы и кидаться снежками в прохожих. Они свернули, выходя из леса, и прошли несколько метров, прежде чем Тимофей остановился около небольшой площадки. Там стояла старая деревянная лавка, покрытая тонким слоем снега и направленная прямо на солнечную сторону, словно специально встала погреться. Тимофей стряхнул его рукавом на землю, оставив на ткани мокрое пятно, и они уселись на скамью. Доски ощущались холодными, даже через куртку. Антон посмотрел по сторонам, прикрывая лицо от лучей. Можно было услышать, как вдалеке кто-то включил радио почти на максимум, как где-то смеются дети и гавкают собаки, а рядом – тишина. Снег блестел всякий раз, стоило перевести взгляд. Солнце цеплялось за кристаллы, и они вспыхивали, как мелкие огоньки. Пара домов вокруг стояли тихо, будто погруженные в спячку. – Ну, – Тимофей выдохнул, откинулся на спинку лавочки, подставляя лицо солнцу. – Начинай философствовать. Антон приподнял бровь, взглянул на его расслабленный профиль. – О чём? – он фыркнул и закатил глаза. – Что такое мир и существуют ли пришельцы? – Как вариант, – Тимофей наклонил голову. – Смысл жизни? Он приоткрыл один глаз, лениво посматривая в сторону Антона. Тот нахмурился, прикусил губу и отвернулся. – Я-то откуда знаю. – В этом и смысл философии, – буркнул Тимофей. – Чтобы рассуждать о том, чего никто толком не знает. Антон помолчал несколько секунд. Пальцы перебирали ключи в кармане. – Тогда мой вывод – смысл жизни в том, чтобы дожить до вечера и не умереть утром. Тимофей хихикнул, но быстро нацепил маску показной серьезности, будто был профессором наук. – Глубоко, – он закивал, выпятив нижнюю губу. – Запомню. Радио вдалеке сменило песню, звук стал чуть глуше, будто его прикрутили. - Но если серьезно? – не отставал Тимофей, уже без веселья в голосе. Антон пожал плечами. — Смысл жизни для всех свой. — А для тебя какой? — он открыл глаза, будто солнце отошло на второй план, и посмотрел на Антона. Антон хлопнул ресницами, оглядывая лицо друга. Мысли в голове не спешили складываться в слова. Отчего-то стало неловко, будто его спросили о чем-то слишком личном. Он поерзал на месте, прикусил губу. — Наверное… — Антон выдохнул, отворачиваясь от любопытного взгляда. — Чтобы не было противно жить. Сбоку донесся непонятный звук. Что-то между смешком и хмыканьем. — Это как? Антон прикрыл глаза. Желание отодвинуться ещё дальше усиливалось. — Ну, знаешь, — он замялся, бегая взглядом по сверкающим блескам снега. — Когда не живешь в четырех стенах. Добиваешься чего-то. Получаешь признание. Чтобы не было противно от себя, я полагаю… Тимофей издал протяжное “А”, но говорить ничего не стал. Он снова откинулся на спинку лавки и хрустнул шеей. Антон глубоко вздохнул, чувствуя небольшое беспокойство. Он будто впервые признал вслух то, о чем давно думал – жить, надеясь на лучшее, недостаточно. Нужно делать что-то, чтобы самому от себя не было противно, чтобы можно было смотреть в зеркало и знать, что ты сможешь справиться, что хотя бы пытаешься. — Глубоко мыслишь, — добавил Тимофей спустя несколько секунд молчания. — Слушай. Антон повернул голову в его сторону. Тимофей прикусил губу и нахмурил брови, будто над чем-то усердно думал, и наконец решился спросить. — А ты чего именно меня гулять позвал? — он почесал шею. — Ты ж, вроде как, с кем-то дружишь. — Ну дружу, — неуверенно ответил Антон, мельком замечая, как нога Тимофея начинает подрагивать. — Но захотел с тобой. Что в этом такого? Он пожал плечами, слабо улыбаясь. — Да просто… — Тимофей покачал головой. — Просто у меня друзей почти нет, — выдохнул он. — Удивился немного. Антон приподнял брови, оглядывая Тимофея с головы до ног. Он бы поверил, что у такого человека нет отбоя от бесконечных звонков с предложениями погулять и встретиться, чем в то, что у него нет друзей. — Серьезно? Тимофей хмыкнул, сжал губы и уставился на грязный снег под ногами. — Ага, — невесело ответил он. — У меня с людьми отношения… — он замялся, словно подбирая нужное слово. — Трудные. Никогда не удавалось дружить с кем-то больше пары месяцев. Тимофей повел носком ботинка по снежной каше, разделяя ее на неровные полосы и притопывая. — Сначала всё нормально, а потом с ними что-то происходит, и они убегают. Антон сжал губы, слегка кивнув. — А ты не пробовал разобраться? — осторожно спросил он, всматриваясь в лицо Тимофея. — В себе? — тот усмехнулся. — Пробовал. Ничего интересного не нашёл, — он цокнул языком, поднял голову кверху и громко выдохнул белый пар. — Всё равно это в них проблемы были. Нормальные люди объяснили хотя бы, что их не устраивает. Антон отвел взгляд на дорогу. Внутри неприятно потянуло холодом. Он сунул руки глубже в карманы, но ситуация не улучшилась. Должен ли Антон благодарить Кирсанова за то, что он хотя бы сказал причину своего поведения? Он мог просто отмахнуться и сделать вид, что все те звоночки Антон и вправду сам выдумал. Что его воображение слишком богатое. Честность не всегда приятная, но она оставляет меньше пространства для собственных мыслей. Нет, благодарить очевидно не за что. Если бы ему всё сказали сразу, тогда Антон бы перенес это, а не накручивал себя несколько недель, пытаясь найти проблемы в себе. ‎Он готов был отгрызть себе руку вместе с костью и нервами, чем хоть ещё раз подумать о таком. Он покосился на профиль Тимофея. — Ты ведь не думаешь, что я так же убегу? — тихо спросил Антон. Тимофей мягко улыбнулся, вытягивая ноги. — Даже если и убежишь, то причину скажешь, — он слабо закивал, будто сам себя в этом убеждал. — Ладно, хватит тоску нагонять, — он выпрямился, улыбаясь чуть шире. — Ты говорил, что с Пятифаном дружишь? Антон нахмурился, инстинктивно двигаясь немного дальше по лавке. Легкость разговора, которая зародилась секунду назад, рассыпалась. — Чего это ты так тему меняешь? — с подозрением спросил он. — Мне просто интересно, о чем вы вообще говорите, — Тимофей усмехнулся. — Что такой, как он, может обсуждать с таким, как ты? Антон прищурился. В груди что-то завозилось, словно его не спросили, а попытались задеть. — А что значит “такой, как он” и “такой, как я”? Тимофей пожал плечами, будто не сказал чего-то особенного. — Ну, вы же полные противоположности. Мне казалось, что его, кроме сигарет и драк за гаражами, ничего не интересует. Ком в груди стал ощутимее, будто нечто плотное и вязкое медленно расползалось внутри. Хоть он и понимал слова Тимофея – сам только недавно думал так же. Но говорить о ком-то, с кем толком не знаком, как-то неправильно. Рома же не всегда такой жестокий и беспощадный. Он может быть сосредоточенным на футбольном поле, добрым и осторожным со своими друзьями, хоть иногда и ведет себя как ребенок. — Не суди людей по их внешности, — ответил Антон чуть резче, чем планировал, и отвел голову в сторону. Тимофей на несколько секунд помолчал, затем закинул ногу на ногу и оперся о нее локтем, пристроив голову на ладони. — Прости, я не хотел, чтобы это прозвучало грубо, — он виновато улыбнулся. — Просто мне всё время было интересно. Антон прикусил внутреннюю сторону щеки. Раздражение постепенно спадало. Его слишком задело делание на “такой, как он, и такой, как ты”. Будто Антон обязан был соответствовать какому-то образу и не может общаться с теми, кто не подходит по шаблону. — Мы больше просто общаемся, чем дружим, — наконец сказал он. Тимофей промычал, осматривая верхушки домов на горизонте. — О чем говорите? — О разном… — Антон поджал губу и, немного помедлив, поднялся на ноги. На лавке вдруг стало тесно: солнце слепило, куртка жала в рукавах, снег холодил спину. — Сидеть не устал? Пойдем походим. Тимофей кивнул, но ничего не ответил, и молча встал, отряхивая куртку от снега. Они двинулись вдоль дороги молча. Снег под ногами хлюпал с неприятным чавканьем, местами проваливался, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не зачерпнуть ботинком ледяную воду. Дорога свернула за угол и протоптанная тропа постепенно сменилась на более устойчивый асфальт, шансы провалиться на котором снижались. Тимофей шел совсем рядом, почти задевая плечом. Он смотрел в землю и лишь изредка бросал косые взгляды на лицо Антона, словно выжидая подходящего момента, чтобы заговорить. Он покашлял, прочистил горло и посмотрел на старый дом, на крышу которого залезал мужчина с молотком в руке, осторожно переступая по доскам лестницы. — Вечно чинят только тогда, когда уже наполовину развалилось, — пробормотал Тимофей, пнув камушек на дороге. — Хотя бы чинят, — выдохнул Антон, так же осматривая покосившуюся крышу. Тимофей слабо улыбнулся и хмыкнул. Его плечи расправились и он втянул носом воздух. — Всё-таки хорошо зимой, — он вытащил руки из карманов и потянулся. — Особенно здесь. Антон слабо кивнул, соглашаясь. В деревне зима определенно проходила правильно, что ли. Здесь тебе и зверские холода, и кусачий минус, и снежинки в лицо. А не та серая каша, что в Москве: грязь, слякоть и снег, который таял быстрее, чем успевал порадовать. Там выпадение пары сантиметров уже казалось праздником. — Ты всю жизнь здесь живешь? — спросил Антон. Тимофей пожал плечами. — Наверное можно и так сказать, — он посмотрел на Антона. — Когда мама во второй раз замуж вышла, то пришлось переехать. До этого в другой деревне жили. — Тоже где-то рядом? — Километров 30 отсюда. Там и школы нормальной не было, — он поджал губы. — А тут лучше? Тимофей задумался, шаркая ногами по снегу. — Тут…определенно лучше. Но всё равно оставаться здесь на всю жизнь не вариант, — он улыбнулся. — Перееду куда-нибудь в большой город, жилье сниму, работу найду. — Вот это планы на жизнь, — усмехнулся Антон, разглядывая перья какой-то птицы, плавающие в мелкой луже. — Ты скучаешь? — неожиданно спросил Тимофей. Антон на секунду сбавил ход, нахмурился и тыжело выдохнул, когда до него дошел смысл слов. В мыслях всплыли фигуры многоэтажек, шум дорог, огни зданий, которые не гасли даже ночью. Вспомнилось, как он, отпрашиваясь на ночевку к Кирсанову, забирался с ним через незакрытый люк на крышу дома и они смотрели на звезды. Антон мог не глядя назвать любое созвездие, как ходячая энциклопедия. Только по этому он скучал. — Не особо, — Антон повел плечами. — Там шума много. Не люблю людные места, вообще. — Не любишь, значит… — Тимофей кивнул. — Да, иногда это раздражает. Нельзя побыть наедине с мыслями. — Но в этом есть и плюсы, — резко отозвался Антон, на что Тимофей слегка вздрогнул. — Не всегда полезно оставаться с ними один на один. — И то верно, — он хрустнул пальцами. — Порой в голову взбредет то, о чем нормальный человек никогда и не подумал бы. Снег под ногами странно хрустнул, и нога Антона быстро погрузилась в мелкую лужу. Холодная вода немного затекла в ботинок, обжигая стопу. — Твою ж! — Антон шикнул, топнув ногой и пытаясь вытряхнуть воду. — Не так же жарко, — он стиснул зубы и поставил ногу обратно на землю, чувствуя ледяной мороз под пальцами. Тимофей ухмыльнулся, сделал несколько маленьких шагов в сторону, чтобы не попасть в ту же самую лужу. — Ну, зима такая, — он пожал плечами, обходя Антона. — Никогда не знаешь, что выкинет. Пойдем, — Тимофей кивнул в направлении дороги. — Тут недалеко, типа кафе есть, можно там погреться. — Ладно, — промямлил Антон, двигаясь следом. Снег под ногами хрустел, местами превращаясь в комья ледяной каши, которые отражали солнечные блики. Деревья стояли вдоль тротуара полностью заснеженные, ветви свисали низко, почти задевая плечи. Где-то между ними виднелись старые заборы и маленькие огороды с остатками летней рутины. Редкие прохожие шли быстро, одетые в пуховики, их дыхание образовывало маленькие облачка, которые сразу же растворялись в воздухе. Пара собак, чьи хозяева болтали в стороне, носились по детской площадке, лая друг на друга и оставляя за собой следы лап. Старые дома, с покосившимся забором и недостающими досками, постепенно сменились на более уверенные и новые, с острой крышей и ухоженным двором. Через пару минут Антон смог увидеть уже кафе, о котором говорил Тимофей. Небольшая деревянная постройка с узкой дверью и тремя скрипучими ступеньками. Краска на вывеске слегка облупилась, открывала местами темное дерево, но можно было прочитать блеклое: “Кафе Ольгин хутор”. — Ты серьезно? — Антон покосился сначала на Тимофей, затем обратно на вывеску. Тот ухмыльнулся и пожал плечами. — А что? Ожидал увидеть здесь торговый центр? — Да нет… — Антон поджал губы, хотел ещё что-то добавить, но Тимофей уже забрался по ступенькам и открыл дверь, выжидающе глядя на него. Изнутри потянуло легким запахом запеченных яблок, горького кофе и чего-то слегка подгоревшего. Антон поднялся следом, заходя в помещение. Теплота внутри сразу обволокла его, будто накрывая мягким пледом. Щеки мгновенно закололо от резкой смены температуры, как и пальцы в карманах. Он невольно переступил с ноги на ногу, чувствуя, как в промокшем ботинке становиться горячее. Несколько длинных деревянных столов стояли в два ряда; на лакированной поверхности виднелись круги от чашек и царапины. С потолка свисали низкие лампы с желтоватым светом, отбрасывая мягкие тени на лавочки. На подоконнике теснились маленькие горшки с растениями. Большинство листьев подсохли и скрутились, но пара упрямых стеблей всё равно тянулась вверх. Зал был почти пустым. Одна девушка сидела у самого входа и читала какую-то книгу и время от времени подносила к губам кружку с дымящимся чаем. Рядом стояла тарелка с круглым печеньем, к которому она иногда тянулась. Пара ребят расположились в самом конце. Они что-то оживленно обсуждали, смеялись, но пытались делать это тихо, прикрывая рты ладонями. Слева располагался прилавок, за которым стояла женщина лет пятидесяти и пересчитывала купюры в кассе, напевая под нос мелодию. Рядом с кассой стояла стеклянная витрина: за ней аккуратными рядами лежали румяные пирожки, слойки с повидлом и несколько кусочков яблочного пирога, посыпанного сахарной пудрой. Антон задержался на пороге на секунду дольше, впитывая эту атмосферу и пытаясь надышаться сладким запахом. Тимофей слегка подвинул его плечом в сторону и подошел к прилавку, привлекая внимание женщины. — Ой, Тимоша! — радостно отозвалась она. Лицо ее словно посветлело, а морщинки у глаз собрались в ласковые лучики — Наконец-то решил заглянуть? Тимофей мягко улыбнулся, постукивая пальцами по поверхности прилавка. — Да, вот, — он кивнул в сторону Антона, который всё ещё стоял немного в стороне. — С другом пришел. Он смущенно кивнул, когда женщина скользнула по нему взглядом, и подошел ближе. — Друзья это хорошо, — женщина кивнула в ответ. — Чего хотите? — Мне как обычно, а ты что будешь? — Тимофей посмотрел на Антона. — Кофе, пожалуйста, — он кинул взгляд на прилавок, пытаясь найти для себя что-то в между рядов выпечки. — Два сахара. — Есть ничего не будешь? — почти обиженно спросила продавщица. — У нас вон, только испеклись пирожки. С пылу с жару. Антон прикусил губу, мысленно представляя, насколько мягким внутри и хрустящим снаружи было тесто. — А есть что-нибудь с клубникой? — Конечно, — женщина посмотрела в сторону и улыбнулась. — Есть слоеный пирог с клубникой, подойдет? — Да, спасибо, — Антон пошарил в карманах. — Сколько будет? Она махнула рукой и улыбнулась. — Тимоша постоянник, не часто сюда с друзьями захаживает. Ты первый, поэтому только за пирог можешь платить, — она исчезла за шторкой сзади, а через несколько секунд вернулась с куском пирога на салфетке. Антон застыл с пальцами в кармане, затем всё же вытащил деньги. Внутри зашевелилась неловкость. — Да нет, не надо, — он неловко улыбнулся. — Я за всё заплачу. — Перестань, — отмахнулась женщина, уже достав тарелку и поставив на нее пирог. — Сказала – значит, так и будет. Тимофей тихо хмыкнул, опершись локтем о стойку. — Не спорь, — вполголоса бросил он Антону. — Бесполезно. Антон облизнул губу. Деньги в руке потяжелели и он, отсчитав сумму, которую продовщица назвала, сунул их обратно в карман, забирая тарелку с пирогом. — Спасибо… — пробормотал Антон, неловко переминаясь с ноги на ногу. Спустя несколько секунд женщина поставила на стойку две кружки, какие обычно использовались в школьных столовых: с толстыми белыми стенками и чуть сколотыми краями. От кофе поднимался густой пар, а чай Тимофея ярко пах лесными ягодами, будто в него бросили горсть сушеной малины. Тимофей подхватил кружки в обе руки и ловко протиснулся между лавочкой и столом рядом, занимая место около окна. Антон сел напротив, с тихим стуком поставив тарелку перед собой. Батарея под подоконником тихо потрескивала. От нее тянуло сухим жаром, который поспешил забраться под одежду. Антон поджал промокшую ногу под себя, стараясь не думать о неприятной слякоти в ботинке. Тимофей сделал первый глоток чая и довольно выдохнул, прикрыв глаза: — Вот за это я и люблю это место. Антон взял вилку в руки и осторожно отломил край пирога. слоеное тесто рассыпалось тонкими пластами. Начинка оказалась теплой, сладкой, с легкой кислинкой; творог густой, кремовый. Он медленно прожевал, стараясь растянуть и запомнить ощущение. — Давно сюда ходишь? — спросил Антон, поднимая взгляд. Тимофей сделал ещё один глоток чая, тихо причмокивая. — Сейчас не часто. Раньше с сестрой сюда захаживали, — он слабо улыбнулся. — Ей здесь нравилось. Антон удивленно вскинул брови. Рука на секунду застыла с вилкой в пироге, а затем он аккуратно положил ее обратно на тарелку. — У тебя сестра есть? — он прочистил горло. — Не знал. Тимофей фыркнул и спрятал улыбку за кружкой. — Я и не говорил, — он пожал плечами. — Да и не сестра толком, — Антон нахмурился. — Не родная она, не нужно так смотреть. Тимофей улыбнулся шире, поставив чашку на стол, и уставился в окно. За стеклом лениво кружились снежинки, оседая на подоконник. — Отчима дочь от первого брака, — мягче добавил он. — Больше трех лет уже с ней пытаюсь ужиться, — Тимофей облизнул нижнюю губу. Антон смотрел на него внимательно, впервые замечая на его лице выражение такой непривычной мягкости и расслабленности. Словно перед ним сидел не тот Тимофей, к которому он уже успел привыкнуть, а кто-то новый и совершенно незнакомый. — Вы не ладите? Тимофей потянулся и протяжно замычал, разминая плечи. — Да нет, — спокойно отозвался он, снова переведя свой взгляд обратно на Антона. — Вроде не собачимся, как другие сводные. Она хорошая, — Тимофей снова улыбнулся. Антон кивнул, но ничего отвечать не стал. Он потянулся к кружке и сделал небольшой глоток. Терпкий, горький кофе прокатился по языку, оставляя легкую вязкость на нёбе и мягко согревая изнутри. Кафе жило словно само по себе: доски негромко потрескивали от тепла, где-то за стойкой звякнула ложка о стеклянный стакан. Девушка у выхода перелистнула страницу – сухой шелест прокатился по всему помещению. Ребята в дальнем углу стали собирать свои вещи, о чем-то перешептываясь и хихикая, пока не выскользнули за дверь, впустив на секунду струю холодного воздуха и несколько снежинок. Здесь словно жило отдельное время для спокойствия. Никакой суеты, никакой спешки. Есть только теплое дерево под ладонями, тяжелая кружка в руках и мягкий свет ламп. Антон опустил взгляд на стол, провел пальцем по маленьком пятну от чашки. — Почему перестали вместе приходить? — Просто… — Тимофей постучал пальцами по столешнице. — Никак время не найдем, — он выдохнул. Антон несмело закивал, сделал ещё один глоток обжигающего кофе, украдкой наблюдая за изменениями в лице друга. Его брови едва заметно сошлись, а губы самую малость сжались. Такое лицо бывает, когда пытаешься поймать мысль, но она всё время ускользает. Антон не стал ничего говорить, только пододвинул тарелку с пирогом к Тимофею. Тот мягко улыбнулся, отломил небольшой кусочек, подцепив побольше начинки, и закинул в рот, почти моментально проглотив. — Вкусно, — тихо выдохнул он. Несколько минут они просидели в тишине. Гул с кухни за занавеской, звяканье стеклянных стаканов, редкое сёрбанье чая – звуки заполняли собой пространство, но не раздражали. Напротив: будто расслабляли сильнее, убаюкивали, как монотонный шум колес поезда. Заставляли практически растекаться, подобно пломбиру в знойную жару, на деревянной лавке, в пару с сухим жаром от батареи. Антон постепенно размяк, развалился, занимая чуть больше пространства. Куртка сползла с плеч и легла приятным грузом на коленях. Тимофей так же снял верхнюю одежду, бухча про пекло, как в аду, но при этом нерасторопно потягиваясь; под его движением доски лавки тихо скрипнули. Антон принялся лениво выводить пальцем узоры на столешнице, блуждая взглядом то по залу, то останавливаясь на снежинках за окном, которые медленно оседали пушистым ковром на земле. Внутри заворочалось слабое умиротворение, которое давно не давало о себе знать. Оно перекатилось в желудке, осторожно обогнуло ребра, словно опасаясь поддаться моменту и снова быть напуганным. Это чувство медленно разлилось теплом, аккуратно обогнуло привычную тяжесть в груди и наконец свернулось там клубком – как кошка, прячущая мордочку в лапах и превращаясь в шерстяной круг. Уголки губ сами собой приподнялись. Сначала едва заметно, затем чуть шире. Мысли в голове исчезли, будто мерный треск батарей, запах выпечки и горький вкус кофе растворил их. — Я бы здесь жил, — не удержавшись, признался Антон, поймав взгляд Тимофея. Он ухмыльнулся и откинулся на спинку скамейки. — Понимаю, — Тимофей прикрыл глаза. — Многие бы остались, — он провел ладонью по волосам, зарываясь пальцами в светлые локоны и массируя кожу головы. — Для полного комплекта не хватает только книги и дождя за окном. — А чем тебя снег не устраивает? — Не атмосферно, — ответил Тимофей тоном человека, который разбирается в высоком искусстве. — А так будто главным героем фильма стал. Тимофей сложил большие и указательные пальцы так, чтобы образовался прямоугольник, и принялся водить этой “рамкой” по залу, прищурив один глаз. Его лоб покрывался тонкими полосами морщин, когда он хмурился, словно действительно пытался поймать фокус для кадра. — Ну, ты на главного героя совсем не похож…— констатировал он, и прозвучало это так, будто новость расстроила прежде всего его самого. Антон пожал плечами, скептически наблюдая за этой импровизированной режиссурой, и театрально вздохнул, стараясь вложить в этот звук всю возможную печаль: — И как мне теперь с этим жить, — он покачал головой, сделал глоток кофе и тихо цокнул языком. — Сам-то ты на кого похож? Тимофей на секунду остановился, всё ещё смотря на Антона через свою воображаемую камеру, затем опустил ладони на край стола, принимаясь мягко постукивать по нему. Его лицо стало сосредоточенным, а взгляд серьезным, словно вопрос требовал особых размышлений. Антон ухмыльнулся, приподнимая брови и терпеливо дожидаясь ответа. — Не знаю, — выдавил из себя Тимофей, прикусывая изнутри щеку. — Что-то вроде того, кто всегда рядом. Союзник, — он покачал головой. — Скорее какой-нибудь второстепенный персонаж, — Тимофей хрустнул пальцами и шумно выдохнул. — Мне нравится думать, что я похож на Лэндо из “Звездных войн”, или Сайфера из “Матрицы”, — он почти заурчал, расплываясь в довольной улыбке. Антон прыснул, чуть ли не окатив радостное лицо напротив черным фонтаном. Он поперхнулся, несколько раз слабо ударил себя в грудь и сглотнул. Мышцы горла больно сократились, но Антон не обратил внимания. Его губы сжались, стараясь спрятать улыбку. — Как…самонадеянно, — он прочистил горло и с важным видом выпрямил спину. Тимофей напротив фыркнул, но ничуть не обиделся. Он посмотрел на стекло, которое слегка запотело и покрылось мутной пленкой из пара, и принялся рисовать на нем, проводя пальцем по холодной поверхности. Антон несколько секунд помолчал, рассматривая профиль Тимофея, кожа которого мягко блестела в солнечных лучах. Затем, прочистив горло, продолжил: — И чем именно ты похож на них? — в голосе сквозила смешинка, но Антон старательно пытался скрыть ее. Тимофей промычал, раздумывая над ответом. — Ну, они мне просто нравятся… — неуверенно выдавил он. — Приятно думать, что ты похож на любимых персонажей, — он пожал плечами. Антон фыркнул, отворачиваясь от Тимофея обратно к своему пирогу, словно разочаровался в его сухом ответе. — Боже, — выдохнул Тимофей, с преувеличением закатывая глаза. — Тебе не угодишь, — пробормотал он, прикусывая нижнюю губу. — Люди просто не стараются быть собой, — выдохнул Антон, доедая последний кусочек пирога. — Может поэтому трудно понять, кто нравится, а кто нет, — он пожал плечами. То ли так падал свет, то ли Антону просто померещилось, но лицо Тимофея на несколько секунд будто засветилось от этих слов. Он выровнял спину, укладывая локти на край стола. — Вот это да, — протянул Тимофей, усмехаясь. — Не человек, а мечта. Кофе пошло не в то горло и Антон поперхнулся. Он несколько раз покашлял, стер пару капель с губ и вытаращился на Тимофея, будто он выложил самые постыдные и отвратительные вещи, что могли быть. Тимофей сжал губы настолько сильно, что те практически исчезли с лица. Его плечи дернулись, после чего он рассмеялся, прикрывая рот рукой, чтобы звучать тише. — Господи, Антон, — его голос срывался на писк. — Главное не внешность, а душа? — выдохнул он, Антон заметно расслабился, даже не заметив, как плечи непроизвольно напряглись. Он сощурил глаза, глядя на Тимофея с таким осуждением, до которого не доросли даже бабушки около подъезда. — Выражайся понятнее, — он за один глоток допил кофе и с глухим стуком поставил чашку на стол. — И характер важнее, — Антон покачал головой, желая быстрее перевести тему и не чувствовать жгучей неловкости. — Есть гнилые люди, которым всё прощают из-за внешности. — Как скажешь, — не заинтересовано ответил Тимофей. Он схватил свою куртку, перекидывая ее через локоть и так же быстро допивая чай, и встал из-за стола. Он поставил чашку Антона на пустую тарелку и подхватил свободной рукой, отправляясь к стойке. Антон поспешил следом, попутно надевая на плечи куртку. Тимофей быстро попрощался с женщиной, отдал грязную посуду и повернулся к выходу. Антон протиснулся между лавок и вышел на улицу. Лицо мгновенно обдало морозом. Антон вжал голову в плечи, стараясь ненадолго удержать приятное тепло, которое теперь стремительно покидало его. Тимофей закрыл за ними дверь, так же укутавшись в куртку плотнее. Из его рта вырывались клубы пара вместе со сбитым дыханием. — Кажется, мы поторопились, — почти обреченно проговорил он, быстро спускаясь по ступенькам и слегка подпрыгивая, чтобы согреться. Антон пробормотал невнятный ответ и спустился в припрыжку, топчась на месте.