Время пройдёт, и ты забудешь все, что было

Я так и не побыл дома. Не сгнил в окопе под Смоленском, не задохнулся в едком дыму горящей деревни. В декабре сорок первого я ещё верил, что нас отпустят. Глупый. Наивный. Нас не отпускали. Нас закапывали. В снег, в грязь, в кровь. Заставляли таскать трупы — своих, чужих, разорванных, обгоревших. Это был наш долг. Так надо. А я... я просто хотел к маме. Немец. До сих пор вижу его — в каждом убитом, в каждом остекленевшем взгляде, в каждом вскрике раненого фрица. Он был человеком. Не зверем. Не мясом. Он сунул мне в окоченевшие пальцы чёрствый хлеб и хрипло сказал: «Живи. Борись» И я начал. Стал снайпером. Хорошим. Офицер, ухмыляясь, хрипел: «Эдди, ты, конечно, ни рыба, ни мясо... но стреляешь чётко. Будешь убивать.» И я убивал. Немцы были чудовищами. Они вырезали детей. Насиловали матерей на глазах у дочерей. Они заживо закапывали раненых, смеясь, пока земля не затыкала последний хрип. Я слушал эти рассказы — и во мне что-то ломалось, крошилось навсегда. Я стрелял. Каждый выстрел — в грудь, в голову, в живот. Я видел, как они падают. Как дёргаются в предсмертной судороге. Как один, с простреленным лёгким, почти полчаса хрипел, захлёбываясь собственной кровью, пока не замолк. Я стал палачом. А потом... потом я увидел её. Девчонку. Лет двенадцати. Она сидела возле убитой матери, трясла её за плечо, безумно шептала: «Мама, вставай, мама...» А рядом стоял немец. Молодой. Совсем как я. Он поднял пистолет — и резко отвернулся. Не выстрелил. Я прицелился. И нажал на спуск. Его голова разлетелась, как спелый арбуз. Девчонка закричала. Пронзительно, по-звериному. И в этот миг я понял: я уже не человек. Не важно, кем ты был до войны. Важно, кем она тебя сделала. А теперь во сне я всегда — и убийца, и спасённый. И на стене у меня висит винтовка.                       «Отчёт о деревне Записано красноармейцем Эдвардом Каспбраком, 17 февраля 1942 года. Они ввалились в избу не как люди — как стена грязного снега, с хохотом, перегаром и липким холодным потом. Фашисты. Трое. Все в серо-зелёном, все с черной кровью под ногтями. Самый крупный — унтер, лицо в шрамах — уже тянул свои лапищи к Ольке. Ей было 16. Вчера только справляла именины. — Ну что, русская шлюха, покажешь, как вы тут встречаете освободителей? Остальные заржали, как стадо. Ольку повалили на лавку. Её платье — ситцевое, с ромашками — рванули одним движением. — Мама... мамочка... — её шёпот резал душу хуже самого отчаянного крика. Мать Ольки бросилась вперёд. Унтер, не отрываясь от дочери, разрядил в неё пистолет. — Не мешай, старая! Они делали это с ней по очереди. Первый — унтер — курил, пока второй держал Ольку за волосы. Третий просто ждал своей очереди. Когда кончили, Олька лежала ничком, лицом в луже материнской крови. — Auf Wiedersehen! — они ушли, оставив на столе пустую флягу. — Дядя Митя... — её губы были разбиты в кровь, — Что мне теперь рожать? Это же... оно будет с его глазами?  Через неделю она повесилась в том же сарае, где немцы устроили свой склад. В отчёте я написал: Самоубийств 1 (девушка, 16 лет. Причина: нервное потрясение).» Ни слова про ромашковое платье. Ни слова про то, что когда её снимали, из-под юбки выпал тёмный комок плоти размером с кулак… Меня тошнило. Не от голода, не от раны — от этих историй. От этих воспоминаний, что впивались в кожу, как занозы, как ржавые осколки. Каждый раз, когда они начинали рассказывать, мир вокруг будто наклонялся, и я чувствовал, как земля уходит из-под ног. Я не хотел этого слышать. Хотел заткнуть уши. Закричать. Закопаться в снег и исчезнуть. Но больше всего... Больше всего я хотел домой. К маме. К её тёплым, шершавым рукам, к душистому запаху хлеба из печи, к её тихому, сокровенному смеху, когда я, маленький, рассказывал ей о своих наивных, глупых мечтах. Я мечтал... О нормальной жизни. О том, чтобы влюбиться. Обручиться. Стоять под венцом, сжимая руку того, кто выбрал меня, а не войну. Путешествовать. Увидеть Америку — страну, где текла моя кровь. Увидеть то, о чём с восторгом рассказывали родители: небоскрёбы, широкие улицы, людей, которые не знают, что такое «окопная вошь» и «мясорубка». Я верил, что однажды... Но каким же глупым я был. Каким слепым и наивным. Теперь я знаю — я никогда этого не увижу. Ни свадьбы. Ни моря. Ни её улыбки. Всё, что у меня осталось... Это он. Он — моё последнее счастье. И моё последнее проклятие… Март 1942-го. Весна.  Казалось бы, мы победили, отстояли эту проклятую землю, но почему-то я всё ещё здесь, в этой раскисшей грязи, в этом аду. А так хочется домой... Я закрываю глаза — и вот она, наша кухня: потертый стол, дух маминых пирогов, солнечные зайчики на выцветшей скатерти. Неужели я снова смогу просто сидеть там, чувствуя это блаженное, простое тепло? Поднимаю глаза к небу — безмятежному, чистому, бескрайнему. Сколько моих товарищей смотрят на меня теперь оттуда? Их лица всплывают в памяти одно за другим… «Хватит в облаках витать!» — грубый голос товарища и тяжёлая рука на плече возвращают меня в реальность. Да, не время. Снова эта серая, выжженная земля, ледяная грязь, въевшийся в кожу запах пороха и крови. Я привычно устраиваюсь на позиции, накрываюсь плащом, приникаю щекой к ложе мосина.  Отсюда, с высоты, всё как на ладони — наши бойцы, рассредоточенные по склонам, и… немцы. Мой прицел находит одного из них. И вдруг — ледяной удар под рёбра: это лицо… Я его знаю. Тот самый. Который тогда, в сорок первом, спас мне жизнь. Дал хлеба. Сказал живи… Пальцы сами собой ослабевают на спусковом крючке. Что делать? Не выстрелю — меня самого могут принять за предателя. Выстрелю — убью того, кому обязан жизнью. И тут я замечаю Дмитрия — моего товарища, нашего лучшего разведчика. Он уже подкрадывается к немцу, сжимая в руке нож. Без колебаний, будто на учебном полигоне. Дмитрий… У него же дома жена, двое малышей. Он каждый вечер перечитывает их письма, бережно хранит кривые детские рисунки… Мозг отказывает, но руки действуют сами. Резкий выстрел разрывает тишину. Нет, я не стрелял в немца.  Моя пуля находит Дмитрия. Вижу, как его голова резко дёргается, как тело медленно, почти нехотя оседает в грязь. В ушах — оглушительная, звенящая тишина. Кровь молотом бьёт в виски, руки дрожат так, что винтовка вот-вот выпадет.  «Что… что я наделал?!» Во рту пересохло. Смотрю на свои руки — они чистые, но мне кажется, они по локоть в крови. Дмитриевой крови. Теперь я знаю точно — я стал тем, чего боялся больше всего. Я стал чудовищем. Чтобы спасти одного, я убил другого. Хорошего человека. Отца. Мужа. Друга. Где же та грань, после которой солдат превращается в убийцу? Я пересёк её сегодня. И самое страшное — я понимаю: сделал это не только по долгу… А потому что не смог бы жить с мыслью, что убил того, кто когда-то подарил мне шанс. Весеннее небо по-прежнему безмятежно голубеет. Но для меня больше нет ни весны, ни дома, ни будущего. Есть только этот выбор. С которым мне теперь жить. Если, конечно, это можно назвать жизнью… Иногда, в самые тихие минуты между боями, мне кажется, будто стою я на горе. Не на земле, не на камнях — на горе трупов. Они лежат подо мной — бесконечные, безликие. Мои товарищи, с кем делил последнюю папиросу. Немцы, в чьих глазах читал тот же страх, что и в своих. Все они здесь. Их руки, их лица, их незажившие раны — всё это стало фундаментом, на котором я теперь стою. Я возвышаюсь над ними. Не потому что сильнее. Не потому что храбрее. А лишь потому что всё ещё жив. Когда приходит этот сон, я просыпаюсь с криком. Холодный пот струится по спине, сердце колотится, пытаясь вырваться из груди. Хватаюсь за одеяло, за винтовку у кровати — лишь бы нащупать что-то реальное, убедиться, что это не они. Что я не чувствую под пальцами их кожу, не слышу их последние хрипы. Но они всегда со мной. Я больше не знаю, где кончается война и начинаюсь я. Возможно, мы уже стали единым целым. А эта гора… Она будет лишь расти, пока я жив. И когда-нибудь — Я сам стану её частью. Никого нет. Никто не видел. Увидели бы — пристрелили на месте. Или хуже: отдали бы своим, чтобы те наглядно показали, что творят с предателями. Привязали бы к дереву, вспороли живот, вытащили кишки и оставили умирать медленно, чтобы я успел почувствовать, как жизнь вытекает из меня вместе с кровью. Но никто не видел. Я выскакиваю из укрытия, вцепившись в винтовку — единственную, кто не предала. Она стала мне роднее матери, вернее любого друга. Она не спрашивает, не судит. Она просто убивает. Форма — грязная, пропахшая потом и землёй. В глазах — пустота. Я бледен, как сама смерть. Поднимаю ствол, целюсь в него… И понимаю, что он уже не опасен. Потом смотрю на Дмитрия. Он лежит на боку, глаза открыты, голубые, ясные — будто просто задумался о чём-то вечном. Но из-под него уже растекается тёмное пятно, густое, вязкое. Я опускаюсь рядом, дрожащими пальцами закрываю ему веки. — Прости… Голос срывается, превращаясь в хрип. Извинения — это ничто. Прах. Он мёртв, а я жив. У него были дети. Жена. Те самые письма в розовых конвертах, что он перечитывал каждую ночь. Теперь они будут ждать его вечно. Я поворачиваюсь к немцу. Он сидит, прислонившись к дереву, сжимая бок. Лицо — белое, как мел, но глаза — живые. Те самые глаза, что смотрели на меня тогда без тени ненависти. Я поднимаю винтовку. — Блять… это всё из-за тебя! Голос срывается. Пальцы впиваются в приклад, но палец не слушается, не сжимает курок. Ненавижу его. Ненавижу себя. Слезы текут по лицу, солёные, обжигающие. — Блять!!! Кричу не ему — себе. Потому что не могу выстрелить. Потому что убил своего, а врага спасаю. Опускаю винтовку. Вытираю лицо рукавом, оставляя грязные разводы. — Идти можешь? Он молча кивает. Только сейчас замечаю — я всё же ранил его. Пуля прошла навылет, но кровь сочится сквозь пальцы, которые он прижимает к ране. — Чёрт… чёрт… Сегодня уже слишком много смертей. Слишком много крови на моих руках. Я помогаю ему подняться. Он тяжёлый, крупнее меня. Он хрипит от боли, когда я тяну его за собой, его рука на моём плече давит, как гиря. Мы идём, спотыкаясь, два врага, связанные теперь чем-то большим, чем эта война. Деревня пуста. Когда-то здесь кипела жизнь. Слышался смех, разговоры, по улицам бегали дети. Теперь только ветер гуляет между покосившихся изб, завывая в пустых глазницах окон. Мы заходим в маленький, неприметный дом. Пахнет пеплом, пылью и запустением. Печь холодная, но на столе ещё стоит чугунок — будто хозяйка вот-вот вернётся и раздует огонь. Кровать узкая, застеленная выцветшим одеялом, рядом — детская люлька, качающаяся от сквозняка. На стене потемневшая от времени икона, лик Богородицы едва различим. В углу — забытая кем-то прялка. Кто-то здесь жил. Любил. На что-то надеялся. А теперь этот дом — всего лишь укрытие для нас, для тех, кто принёс сюда смерть. Я укладываю немца на кровать. Всё тело ноет, руки предательски дрожат. Нахожу в шкафу пузатую бутыль с самогоном. В своей сумке — свёрток с почти чистыми бинтами. — Сейчас будет больно. Он понимающе кивает. Снимаю с него китель. Немецкая форма — щегольская, но вся в ремнях и неудобных пряжках. Рана неглубокая — пуля лишь прошла по касательной, задев ребра. Повезло. Выливаю самогон прямо в рану. Он сжимает зубы, из горла вырывается сдавленный стон. — Всё нормально… быстро заживёт. Заматываю бинтами, туго-натуго, как нас учили. Нас учили помогать своим. Не им. — Отдыхай… пока что. Зачем я это делаю? Не знаю. Наверное, потому что если он умрёт — то Дмитрий погиб зря. А я не смогу этого вынести. Я начал шарить по полкам, по тёмным углам этого чужого, но гостеприимного дома. Нашёл глиняный кувшин с водой — тяжёлый, прохладный. Рядом, в заветном деревянном ларце, лежал чёрствый хлеб. Отломил кусок — серый, плотный, пахнущий дымом и ржаной мукой. Выдохнул. Мокрой тряпкой, грубой от долгой службы, протёр лицо. Грязь слезала полосами, обнажая бледную, уставшую кожу. Скинул пальто — верного спутника всех этих месяцев, пропитанное потом, кровью и пороховой гарью. Под ним форма висела мешком — я страшно похудел. Внешне — стал хоть немного чище. Внутри… Подошёл к нему. К немцу. Даже имени его не знал. Тряпка скользнула по его лицу, смывая разводы копоти и пота. Под грязью оказалось молодое лицо — лет двадцати пяти, не больше. Бледное теперь от потери крови. Протёр его шею, руки — те же мозоли, что и у меня, те же следы этой чудовищной бойни. Первым сделал глоток воды. Ледяной, чистой. Она обожгла горло, горьким напоминанием о том, что я ещё жив. Потом поднес кувшин к его губам — он пил жадно, с хриплым, животным звуком, вода стекала по подбородку, смешиваясь с пылью и потом. Дал ему хлеба. Он взял дрожащими, обескровленными пальцами, откусил маленький кусок, жевал медленно, с видимым усилием, будто даже этот простой акт давался ему невыносимо тяжело. Сел на скрипучий деревянный стул у стола. Ноги сами собой подкосились, тело обмякло, как тряпичная кукла. Пил воду маленькими, редкими глотками, растягивая это мимолётное удовольствие. Жевал хлеб — он крошился, прилипал к нёбу, было трудно глотать. Комок застревал в горле, давя не только физически. На столе лежала забытая кем-то ложка. Детская, маленькая, с выцветшим узором. Кто-то здесь завтракал, ужинал, смеялся... Здесь жили. А теперь здесь сидели мы. Два солдата. Два врага. Двое потерянных душ. Мы делили хлеб и воду в доме, где когда-то кипела жизнь, а теперь остались лишь призраки. Я смотрел на свои руки — они все ещё дрожали. От дикой, копившейся месяцами усталости. От тяжести того, что только что совершил. От ужаса того, что ещё предстояло сделать.